Парк, в средине которого находилась вилла, где жила маркиза де Рурр; был отделен от леса, покрывавшего эту местность. Сосны пощадили и только прочистили в них аллеи для пешеходов, причем их причудливые изгибы сбили бы с пути всякого другого посетителя. Здесь были и каменные спуски, и скалы, которые приходилось огибать, и большой пруд, скрывавшийся за забором. Но неверный супруг хозяйки не успел еще забыть, как найтиться в этом лабиринте. Через десять минут, после того как он расстался со своей любовницей, он был уже у дома. Тихий и пустынный, этот дом выделялся на ясном фоне неба оригинальными линиями своей красивой архитектуры. Две итальянские террасы окружали одноэтажное здание с башенкой, с обеих его сторон. Вьющиеся розы и герань покрывали фасад густой, подвижной сеткой. Перед домом лес был уничтожен и вместо него посажены пальмы и агавы. И эта тропическая растительность доказывала, какой чудный климат окружал это гнездышко, созданное для любви и счастья в укромном затишье. За этими кружевными листьями пальм виднелась, в саженях в тридцати готическая колоколенка капеллы. Она была освещена. Франсуа де Рурр по этому признаку мог убедиться, что его предположения были верны. В капелле шла служба, на которой, конечно, присутствовали все обитатели виллы. Собака, сидевшая на цепи около домика садовника, выла и лаяла еще сильнее, когда почуяла чужого, но т. к. ее привязали нарочно чтобы не мешать проходить в капеллу, и она уже почти час лаяла и выла, то никто не мог обратить внимания на ее тревогу. Маленькие собачки маркизы были оставлены в вилле и заперты в нижнем этаже. Но будь они даже в детской, это не остановило бы Франсуа. Это были уже два старенькие кинг-чарльза, которые не могли еще его забыть. Да ему и некогда было задумываться над этими вопросами. Надо было спешить взлезть на террасу с правой стороны, откуда была дверь в комнату г-жи де Рурр. Он знал, что ребенок помещался рядом в бывшей когда-то его спальне. Около террас стояли громадные провансальские кувшины из-под масла, превращенные в цветочные вазы и на одну из них поднялся Франсуа, ухватившись за балюстраду террасы, которую ему надо было перелезть. Опираясь на проволоку по которой вились цветы, он довольно скоро успел попасть на балкон,

 До сих пор ему представлялись только физические затруднения. Поранить до крови руки, зашибить ноги, рисковать быть принятым за вора и получить пулю, это все ощущения которых энергичный человек испугаться не может. Но в эту минуту, как Франсуа де Рурр готовился взломать дверь, ему пришло в голову, что он действительно может встретиться с женой, о чем он говорил с плохо скрытым опасением с Юлией... Его сердце, совершенно до сих пор спокойное, страшно забилось, когда он принялся за запертую дверь. Будь кто-нибудь в комнате, этот шум привлек бы его к окну. Из комнаты, однако, не доносилось ни звука, Франсуа потянул на себя одну из половинок двери захватив пальцами за дерево. Он почувствовал, что внутренняя задвижка уступает его нажиму. Обернув кулак платком он разбил стекло, свободно отворил дверь и вошел в комнату. Должно быть в ней никого не было, так как шум не обратил на себя ничьего внимания. Успех этого грубого насилия разбудил в том, кто его совершил, худшие инстинкты, как бывает иногда с человеком известного воспитания, совершившим какое-нибудь действие, унижающее его в его собственных глазах. Знатный барин преобразившийся в грабителя при успехе своего отвратительного дела, поддался наплыву дикой животной радости, заменившей необыкновенно быстро его тревогу. Он захохотал и громко произнес слова, которые заставили бы задрожать ту, которая жила в этой комнате, если бы она в эту минуту не молилась преклонив колени в Божьем храме, и не могла ни слышать их, ни видеть ужасной улыбки, их сопровождавшей:

 -- Ну-с, на этот раз победа на нашей стороне!

 Несмотря на то, что лунные лучи, проникая через полуоткрытую дверь, давали достаточно света, Франсуа вынул из кармана маленький электрический фонарь, с помощью которого нашел свечу и зажег ее. Невольно обвел он глазами внезапно осветившуюся комнату и ее знакомую обстановку, невольно заставившую его вздрогнуть. Покинутая и оскорбленная жена ничего в ней не изменила. Было бы так естественно, если бы гнев на мужа заставил ее удалить все вещи, бывшие слишком жестоко красноречивыми свидетелями из краткого и несчастного союза. Но этого не было. Мебель осталась на старом месте, ковры и занавеси были те же, только одинокая подушка на супружеском ложе показывала, что ее занимает в одиночестве покинутая вдова. На стенах висели те же картины. Те же?.. Не совсем, вон над дверью висит что-то новое. Франсуа де Рурр подошел еле веря своим глазам. Это был его портрет, сделанный уже после разлуки, с фотографической карточки!

 Он подошел к письменному столу, на нем стояли еще несколько его карточек в кожаных, дорожных рамках. По-видимому, маркиза всегда их брала с собой, переезжая на другое место. Изумление неожиданного посетителя, вызванное этими странными подробностями было настолько сильно, что руки его невольно задрожали, так что он принужден был поставить свечу на стол. Он вошел в этот дом с твердой уверенностью, что его жена его ненавидит! Она показала такую непримиримость во время процесса! Зачем же эти следы необыкновенной снисходительности -- иначе их нельзя было логически объяснить, -- после такого жестокого настаивания на своих правах относительно сына? Эти портреты доказывали, что она еще любит мужа -- или хочет, чтобы это думали, хотя эта комедия ни для кого не была бы нужна? Но комедия ли это? Кого же хотела она ввести в заблуждение относительно своих чувств, потому что все ее поведение противоречило этому, она не хотела, ведь, ни разу воспользоваться случаем свидеться с человеком, имя которого она продолжала носить и сына которого она так ревниво удерживала при себе? Судьи разрешили отцу видеться с ребенком через известные промежутки времени. Он этим правом не пользовался, потому что при этих свиданиях присутствовала жена, замораживавшая его своим ледяным обращением. И вот из этого вихря мыслей, овладевших головой этого человека, совершенно растерявшегося от изумления, выделился резко вопрос: "для кого это делалось!.." Этот вопрос слышался ему из всех углов комнаты. Он еще ярче определился, благодаря самому простому случаю, но этот случай перевернул отца до самых глубоких фибр его существа.

 Он хотел избавится от этого гипноза и проговорил:

 -- Однако, надо торопиться... Юлия меня ждет...

 Имя любовницы, произнесенное в спальной жены, явилось возмущением его настоящего против прошлого. Оно вернуло его во власть той, которая довела его до сегодняшнего поступка.

 Он быстро схватил подсвечник и пошел в соседнюю комнату, где был уверен, что найдет спящего ребенка. В камине этой комнаты, возле которого Мориц три часа тому назад поставил свой башмачок для дедушки Рождества, догорали дрова. Рядом с этим детским башмаком лежали уже положенные матерью подарки, чтобы они порадовали ребенка в первую же минуту его пробуждения. Много лежало таинственных пакетов, но в стороне выделялся один своими крупными размерами, должно быть в нем заключалась самая великолепная игрушка. И к этому единственному пакету была пришпилена записочка, которую Франсуа не мог не прочитать. На записке стояло: "Моему маленькому Морицу от его путешествующего дорогого папы"... Кем была написана эта записка, если не матерью, старавшейся изменить свой почерк?

 Вся тайна настоящей жизни этой несчастной женщины обрисовывалась в этом высоком и в тоже время наивном обмане, в этой посылке от имени виновного мужа, который должен был остаться отцом для ребенка, незнающего, что о том, он их покинул навсегда, и место которого в сердце сына свято охранялось. Мать заботилась поддержать этот героический и нежный обман, и этим Рождественским подарком, доказывавшим ее внимание и этими портретами, доказывавшими ее упорное стремление к своей цели.

 И выдуманный герой этого набожного материнского романа, с блуждающим взором, с искаженным лицом, разглядывал подарок, сделанный от его имени помимо него.

 На его платье были еще следы его поездки в автомобиле, на руках были еще царапины и поранения от его воровской попытки забраться в чужой сад и дом, и вид его самого поразил его, когда он увидел себя в зеркале, среди этой интимной семейной обстановки. При виде этого очага, этого детского башмака, этих заботливо приготовленных подарков, он невольно почувствовал себя преступником.

 Ах, что ему было теперь за дело до того, что его ждет Юлия! Как далека была она от него в эту минуту!.. Неужели он решился совершить задуманное преступление, похитить у этой матери сына, в сердце которого она развивала культ к отцу? Похитить!.. Поручить его этой твари, действовавшей только на его чувственность, на безумие страсти, опьянявшей его, но страсти низкой, забрызганной грязью и кровью!.. И на несколько секунд, коротких секунд, и его любовница и жизнь, какую он с ней вел, внушили ему омерзение и ужас. И как не похож был его тон, когда он вымолвил: -- Нет... никогда! не тот каким он похвалялся, успев тайком ворваться в дом.

 На каминных часах пробило половину первого. Сейчас должна была кончиться служба в капелле... Быть застигнутым в таком виде женой? О! Нет! И быстрыми, легкими шагами, прикрывая ладонью свет от свечи, он подошел к кроватке, где спал его сын. На белоснежной подушке покоилась невинная головка с закрытыми глазками, полуоткрытым ртом и рассыпавшимся золотом кудрей. Отец наклонился над спящим ребенком, для которого, благодаря его матери, он не переставал оставаться настоящим отцом и любимым другом, он легко прикоснулся губами к розовой свежей щечке сына и тихо, на цыпочках выбрался назад на террасу. Там он остановился, прислушиваясь. Служба еще не кончилась. И с ужасом думая о возможности быть замеченным, он спустился вниз и бегом бросился через парк, с пустыми руками, не приведя в исполнение свой чудовищный план.