Автомобиль остановился. Последние звуки работы машины замолкли, и ничто больше не выдавало присутствия этого экипажа на узкой дорожке, где он стоял, кроме резкого света его фонарей, отражавшего на красноватой коре группы морских сосен, стоявших невдалеке.

 Из тяжелой кареты вышли дама и мужчина, остановившиеся на минуту, к чему-то прислушиваясь; но слышны были только вздохи ветра между ветвями деревьев, да шум морского прибоя, ударявшего в скалы. И эта рождественская ночь, в этом уголке провансальского прибрежья, дышала теплом, как весной, а атмосфера была так чиста и прозрачна, что путешественники могли ясно разглядеть за прикрытием леса призрачные формы развалин, благодаря которым вся эта местность называлась Помпениана.

 Все, кто бывал в Гиере, знают этот живописный пригорок, где дед герцога де Монь начал раскопки, прекратившиеся после его смерти. Гиер отсюда в четырех верстах, а Тулон в десяти. Несколько дач, разбросанных вдоль дороги, да дощатые балаганы игроков в мяч поддерживают кое-какое движение прохожих, но к восьми часам оно совершенно затихает.

 Теперь было больше одиннадцати. Между тем, как будто не доверяя полной тишине, царившей кругом, вышедшие из автомобиля продолжали разговаривать шепотом, когда, приказав шоферу их ждать на месте, они углубились в лесок, покрывавший весь спуск к морю.

 Эта таинственная остановка, ночью, в пустынном месте, была первым этапом, роковым шагом на пути дерзкого предприятия, перед которым должен был бы отступить человек известного воспитания; а между тем человек, прокрадывавшийся в рождественскую ночь 1902 года по глухой дорожке, носил имя, совершенно неподходящее к поступку, который он приготовлялся совершить.

 Его звали маркизом де Рурр, и он был потомком одной из самых благородных фамилий Оверни. Его спутница схватила его за руку с таким видом, как будто боялась упустить сообщника, которому не совсем доверяла. Она шла вперед, увлекая его за собою. ее хорошенькое личико, тонкие черты которого, освещенные луной казались точно изваянными, было обращено к спутнику, и на этом лице ясно выражалось страстное желание внушить ему свою волю. Она ему приказывала и мрачным взором глубоких глаз, и улыбкой трепещущих губ, и горячностью пожатия, разделить ее желание, исполнить ее волю. ее заманчивый голос говорил:

 -- Ты видишь, что все за нас. Светло, как днем. На полчаса мужества и все будет свершено... Я обещаю тебе быть такой доброй к ребенку, как будто я родная его мать. Большего доказательства любви я не могу тебе дать... Потому что ведь это сын... ее. Но я об этом забуду, чтобы помнить только о нас... этот ребенок, это самое верное оружие, оно не даст промаха... Ах, если бы я могла идти сама... унести его своими руками!.. Клянусь тебе, сил бы у меня хватило. Но ребенок меня не знает, он закричит, начнет отбиваться, между тем как ты... Он тебя видел меньше года тому назад. Ты его отец. Он за тобой последует совершенно естественно... Ничего нет легче!

 -- Да, -- отвечал маркиз де Рурр. -- очень легко... и так тяжело!.. Войти как вор, тайком, в дом, где жил господином! Рисковать встретиться со слугой, с которым придется бороться... быть задержанным самым неблагородным образом! Перелезать через стены, взламывать двери!.. А что, если madame де Рурр там, около ребенка?

 -- Ее там нет, -- поспешно возразила молодая женщина, -- ты это хорошо знаешь, почему мы и избрали этот час. Она будет на полуночной службе со всеми слугами. А если бы ты ее и встретил, разве не за тебя самый священный закон, закон природы? Разве ты не его отец, в конце концов? Разве твой сын тебе не принадлежит? Ты только его берешь назад, вот и все... Разве может приговор суда встать выше голоса крови? Почему они тебе отказали выдать сына? Потому, что ты живешь со мной, а я твоя любовница. Но когда состоится развод, разве я не буду твоей женой? Да или нет?

 -- Ты будешь моей женой -- отвечал он, еще крепче сжимая маленькую ручку, опиравшуюся на его руку. Несколько минут он молчал. Его, конечно, слишком сильно взволновало воспоминание о пережитой им трагедии: его брак с набожной молодой девушкой его круга, мадемуазель Луизой д'Авансон; рождение сына Морица; его первые измены жене во время ее беременности и родов; затем страсть к той, чьи маленькие ножки попирали каменистую тропинку рядом с ним; ревность жены, их ссоры; его грубость, которая довела его до насилия при свидетелях, после чего последовал скандальный процесс о разлучении супругов. Из дерзкого вызова он поселил у себя Юлию Кардье. Это было настоящее имя его любовницы, известной больше за кулисами мелких театров, где она играла до их связи, под псевдонимом Жюльеты д'Арсай. Это бесстыдное пребывание в супружеской квартире было требованием этой особы. Она сразу поняла, что ее любовник слабый человек, несмотря на энергичную внешность, управлять которым будет очень легко, стоит только пустить в ход немного дипломатии. А она рассчитывала не больше ни меньше, как на то, чтобы сделаться маркизой де Рурр. Для этого и нужно было это вызывающее поведение, которое удалило от несчастного всех людей его круга, оставив его в полном одиночества. Она не рассчитала, думая, что маркиз очень богат, что наносит страшный удар своим собственным надеждам, заставляя любовника так себя компрометировать. Маркиз много прожил в молодости, уверенный в наследстве богатого дяди с материнской стороны. Но скандальный процесс послужил причиной перемены завещания старика. Он оставил все свое состояние сыну недостойного племянника, с правом пользоваться пожизненным владением матери ребенка. И в то время, как состояние оставленной жены возросло до полутораста тысяч дохода, любовник Жульеты д'Орсай окончательно разорился. Его возлюбленная пожертвовала для него театральной карьерой. Чем же можно было вознаградить за такую жертву, как не безумным баловством в области туалетов и роскоши? И вот Франсуа де Рурр принужден был искать денег у ростовщиков, за карточным столом, в игре на бирже. Трагическим результатом всего этого и явилось это тайное путешествие, предпринятое в ночь на Рождество. Убежденный, увлеченный, прельщенный советами искательницы приключений, с которой он связал свою судьбу, несчастный готовился выкрасть своего сына у матери. Все было приготовлено к отъезду в Америку вместе с ребенком. A затем предполагалось дорого взять с матери за его возвращение.

 Уединенное положение виллы, которую занимала маркиза в окрестностях Гьерры, способствовало успеху задуманного преступления.

 Ему должно было помочь еще то, что капелла, где совершалось богослужение, находилась в парке, отдельно от дома, и все шансы были за то, как цинично упоминала Юлия Кордье, что ребенок, в ночь на Рождество останется в детской один. Не могла мать взять пятилетнего ребенка на полуночную службу?

 Удивительно было только то, как мог отец, как он ни низко пал, не почувствовать, какое подлое предательство заключалось в безопасности его попытки, безопасности, вытекавшей из набожности матери и ее заботе о здоровье сына? Когда он прервал наконец молчание, в его тоне почувствовалось, впрочем, нечто вроде угрызения, когда он отвечал на коварные слова своей опасной любовницы:

 -- Да, -- повторил он, -- ты будешь моей женой... Она меня унизила, разорила. И я сделаю так, что она не будет иметь права носить одно имя с сыном, не разделяя это право с тобой.... Но я страдаю от этой необходимости хитрить... выжидать... Мне невыносима мысль, что она может сказать, что я ее испугался. А если прячутся, то значит боятся...

 -- Если ты так думаешь, то вернемся назад, -- отвечала его любовница и сделала движение вернуться. Затем она прибавила с подчеркнутой жестокостью: -- Маленькую д'Орсай еще не забыли ни в "Варьете", ни в "Палэ Рояле". Я вернусь на сцену, ничего не может быть проще....

 -- Нет, -- возразил страстно возлюбленный, -- ты меня не оставишь.... Никогда, никогда!

 И он порывисто ее обнял. Их тубы слились в поцелуй, вернувший этому безумцу всю энергию, побуждавшую его к низкому поступку.

 -- Состояние должно было принадлежать мне, -- прибавил он, -- она его у меня украла, унизив меня в глазах дяди. Я возьму из него все, что могу, и как могу... Идем!

 И не обмениваясь больше ни словом, они пошли вперед, причем он вел ее теперь за собою. Лес становился все выше и выше. Сосны бросали на дорогу темную тень. Сообщники пробирались мимо загородок, где сторожевые собаки провожали их лаем, пробирались по боковым тропинкам, где им преграждали путь ветви деревьев и кусты.

 Было время, когда в такие же светлые, полные аромата, ночи он гулял здесь в первое время после брака с молодой женой. Эти воспоминания еще более ожесточали Франсуа де Рурр. Наконец они дошли до стены, выходившей прямым углом на пустынную в эту минуту дорогу.

 -- Здесь... -- проговорил он, остановившись.

 -- Пять минут первого, --заметила Юлия, взглянув при свете луны на часы, вделанные в браслет.

 -- Я тебя буду ждать здесь. Поцелуй меня, любовь моя, и смелей! Помни, что ты идешь на битву для твоей дорогой возлюбленной... Ах! Она должна была бы помешать тебе так рисковать собой! Вдруг тебя примут за вора? Вдруг выстрелят?..

 -- Доверься мне и не бойся -- отвечал он отрывисто.

 Хитрая кошечка сумела найти самый решительный аргумент. Она намекнула, человеку благородной расы на возможность опасности. Он снова с страстью прижал ее к сердцу и одним прыжком перескочил через стену, вставши ногой на лежавший у стены камень, определявший границу владений. Он хорошо это помнил, он сам велел когда-то починить здесь стену.