Лизхен привезли в замок герцога на рассвете.

Она сидела в крытой повозке, сопровождаемой двумя стражниками, — бледная, худая, с красными глазами и руками, исцарапанными в кровь. Платье висело на ней мешком – несколько дней тюрьмы не прошли даром.

Секретарь герцога встретил ее во дворе.

— Служанка Лизхен?

— Да, господин, — она попыталась присесть в реверансе, но ноги подкосились, и она едва не упала.

— Ведите ее в зал, — распорядился секретарь, — и дайте воды. И еды. Чтобы могла говорить.

Через час привезли Марту.

Управляющая сидела в отдельной повозке — сытая, краснолицая, с наглыми свиными глазками. Она не выглядела напуганной. Скорее раздраженной.

— Что за безобразие? — возмущалась она, когда ее вели через двор. — Я требую объяснений! Я — вольная женщина, служу вдовствующей баронессе!

Стражники молчали.

Герцог потер недавно выбритый подбородок, смотря на нее из окна и раздраженно дернул плечом.

Но на его лице было такое выражение, что секретарь, стоявший рядом, поспешно перекрестился.

В большом зале для приемов герцог велел поставить длинный дубовый стол.

Сейчас на нем лежали пергаменты, чернила и тяжелый, окованный медью подсвечник. Вдоль стен — стражники с непроницаемыми лицами. У окна — кресло для настоятельницы, которую герцог пригласил особо.

Мать Северина приехала ровно к назначенному часу.

— Ваша светлость, — она кивнула герцогу, — вы сказали, речь идет о лжесвидетельстве и клевете?

— Да, матушка. Мне нужен человек, который отличит правду от лжи. Я слышал, у вас есть особый дар.

Настоятельница помолчала.

— Это не дар, ваша светлость. Это опыт. И милость Всеблагих. Но я сделаю, что смогу.

Герцог кивнул.

— Она здесь?

— За портьерой, — герцог кивнул в угол зала, где тяжелая зеленая портьера скрывала небольшую нишу. — Я велел ей молчать и не выходить. Пусть слышит, но не показывается.

Настоятельница одобрительно кивнула.

— Мудро.

— Приступаем, — герцог занял место во главе стола. — Введите служанку.

Лизхен ввели первой.

Она вошла, шатаясь, — стражник поддерживал ее под локоть. Увидев герцога, она попыталась опуститься на колени, но он остановил ее жестом.

— Не надо. Садись.

Он указал на стул напротив себя.

Лизхен села. Руки ее дрожали. Глаза были красными, опухшими — она плакала всю дорогу.

— Лизхен, — герцог говорил тихо, но твердо. — Ты обвиняешься в краже драгоценностей у вдовствующей баронессы Хелен фон Торн. Что ты скажешь в свое оправдание?

Лизхен открыла рот.

И громко как ребенок зарыдала. Слезы текли по ее щекам, слова путались, она только всхлипывала и повторяла:

— Я не крала… Я не крала… добрый господин, я не крала…

— Лизхен, — герцог повысил голос. — Лизхен, возьми себя в руки.

Ничего не помогало.

Она дрожала всем телом и не могла вымолвить ни слова.

Тогда настоятельница встала, подошла к ней, положила руку на голову.

— Дитя, — сказала она мягко. — Всеблагие видят твою душу. Если ты чиста — ничего не бойся.

Лизхен подняла на нее заплаканные глаза.

— Я чиста, матушка, — прошептала она. — Клянусь. Я не брала. Я никогда ничего чужого не брала.

— Хорошо, — настоятельница погладила ее по голове и вернулась на свое место. — Ваша светлость, эта женщина не лжет. Но для суда нужны доказательства.

Герцог кивнул.

— Введите Марту.

Марта вошла, как хозяйка.

Грузная, краснолицая, в чистом платье и накрахмаленном чепце. Она окинула зал быстрым взглядом — стражники, герцог, настоятельница, дрожащая Лизхен — и усмехнулась.

— Ваша светлость, — она сделала книксен, в котором было больше вызова, чем почтения. — Меня зовут Марта, я — управляющая в замке баронов фон Торн. Служу вдовствующей баронессе Хелен. Чем обязана?

Герцог посмотрел на нее тяжело.

— Ты обвиняешь служанку Лизхен в краже драгоценностей. Это так?

— Так, ваша светлость, — Марта кивнула. — Я собственными глазами видела, как эта тварь залезала в сундук госпожи.

— Ты видела, что она украла?

— А что же еще? — Марта пожала плечами. — Сундук с драгоценностями. Ключ у госпожи. А эта… проникла, значит.

— Ты видела драгоценности в ее руках?

Марта замялась на секунду.

— Видела, — сказала она твердо.

— Какие именно?

— Серьги. Ожерелье. И брошь, — перечислила Марта без запинки.

Герцог переглянулся с настоятельницей.

Та чуть заметно кивнула — продолжай.

— Марта, — герцог подался вперед. — Драгоценности, которые ты описала, числятся в описи приданого баронессы Нинель фон Торн. Как они оказались у вдовствующей баронессы?

Марта моргнула.

— Госпожа Хелен… хранила их для невестки. Для сохранности.

— Для сохранности? — переспросил герцог. — А почему тогда баронесса Нинель не знала, где они? Почему в описи ее имущества, составленной после свадьбы, эти драгоценности значатся как «потерянные»?

Марта начала ерзать.

— Я не знаю, ваша светлость. Я не веду учет.

— Ты ведешь хозяйство всего замка, — холодно сказал герцог. — Ты — управляющая. Учет – это твоя обязанность.

— Я… — Марта запнулась. — Это было давно. Я не помню.

— Ты не помнишь, — медленно повторил герцог. — Зато ты помнишь, как Лизхен залезала в сундук. Что она там делала? Как это было ? Она что-то определенное искала? Или сразу схватила серьги?

Марта молчала.

— Я спрашиваю, — голос герцога стал тише и опаснее, — что именно ты видела?

— Она… она… — Марта побледнела. — Она доставала драгоценности.

— Какие?

— Серьги.

— Какие серьги?

— Золотые. С рубинами.

— В описи приданого баронессы Нинель значатся серьги с сапфирами, — сказал герцог. — Ты ошиблась?

Марта открыла рот. Закрыла.

— С сапфирами? — переспросила она растерянно.

— Да, — герцог кивнул секретарю. Тот развернул пергамент. — Вот опись. Подписана бароном Райнером фон Торном и скреплена его печатью. Серьги — с сапфирами. Брошь — с изумрудами. Ожерелье — жемчужное, в три нити.

Настоятельница поднялась.

— Дочь моя, — сказала она мягко. — Ты уверена, что видела кражу?

Марта сглотнула.

— Я… я видела…

— Что именно ты видела? — голос настоятельницы был тихим, но в нем звучала сталь.

Марта молчала.

— Вспомни, — настоятельница подошла ближе. — Ты стоишь в коридоре. Свет лампы падает на сундук. Лизхен открывает крышку. Ты видишь ее руки. Что в этих руках?

Марта побледнела еще больше.

— Я… я не…

— Что в этих руках, дочь моя?

Марта замолчала.

И в этой тишине стало страшно.

— Ты можешь поклясться Всеблагими, — сказала настоятельница, — что говоришь правду?

Марта молчала.

Настоятельница кивнула герцогу. Тот подал знак стражнику. Стражник вышел и вернулся с небольшим серебряным ковшом и чашей.

— Это вода из чудотворного источника, — сказала настоятельница, наливая в чашу. — Она освящена и хранит в себе правду.

Марта смотрела на чашу с ужасом.

— Что… что вы делаете?

— Суд Всеблагих, дитя мое, — спокойно сказала настоятельница. — Если человек, солгавший под присягой, выпьет этой воды — он умрет в страшных мучениях в течение трех дней. А его тело будет похоронено за оградой кладбища — вместе с самоубийцами и теми, кто отрекся от веры.

Она поставила чашу на стол перед Мартой.

— Пей.

Марта в ужасе отшатнулась.