Герцог Вольфганг фон Ауэр получил письмо от Нины вечером, когда разбирал документы в своем кабинете.

Секретарь принес его вместе с другими бумагами — неприметный пергамент, без украшений, с простой сургучной печатью. Никакого герба. Никаких лент.

Герцог узнал почерк — торопливый, с нажимом, буквы прыгали, как будто писавший очень спешил или очень волновался.

Он вскрыл конверт первым — раньше донесений с границы и прошений купцов.

Прочитал.

И лицо его медленно налилось краской — не от смущения, от гнева.

Письмо было коротким.

«Ваша светлость.

Мою служанку Лизхен арестовали по ложному обвинению в краже. Свекровь утверждает, что Лизхен украла ее драгоценности. Это ложь. Драгоценности — мои. Они были частью моего приданого, но после свадьбы «потерялись». Теперь они «нашлись» у свекрови, и она обвиняет мою служанку.

Лизхен — единственный человек, который был со мной в самые темные дни. Она не воровка.

Я не прошу вас о милости. Я прошу о справедливости.

С глубочайшим уважением,

Баронесса Нинель фон Торн».

Герцог перечитал письмо. Потом еще раз. Потом молча протянул его секретарю.

— Что скажешь?

Секретарь — худощавый, близорукий, но умный, как сто чертей — пробежал глазами пергамент и покачал головой.

— Темная история, ваша светлость. Если драгоценности действительно принадлежали баронессе, то они не могли быть украдены у ее свекрови.

— Вот именно, — герцог встал, прошелся по кабинету. — Я хочу знать все. Все про эту семью. Приданое баронессы Нинель. Где деньги. Где земли. Где драгоценности. И про эту служанку — Лизхен. Кто арестовал? На каком основании? Где она сейчас?

— Слушаюсь, ваша светлость.

— И побыстрее. У меня такое чувство, что здесь не все чисто…

Секретарь ушел, а герцог все сидел над письмом Нины, перечитывая его раз за разом.

Он открыл ящик стола и достал старую, пожелтевшую бумагу – донесение о гибели Эльзы. Он не мог её выбросить. И не мог читать без содрогания.

«С прискорбием сообщаю, что карета герцогини была атакована на лесной дороге близ Эрнсталя. Нападавших было пятеро. Охрану перебили. Герцогиня скончалась на месте. По предварительным данным, нападение готовилось на вас, ваша светлость...»

Он отшвырнул бумагу, встал и подошёл к окну.

Внизу, во дворе, стражник зажёг факел. Жёлтый свет на секунду осветил кабинет — и лицо герцога. Лишенное привычной холодной строгости, оно теперь обнажало лишь глубокую боль.

— Я не защитил тебя, Эльза, — прошептал он в темноту. — Я опоздал. Я должен был находиться в той карете, но выбрал дела вместо того, чтобы быть с тобой...

Он помолчал.

— А теперь эта женщина... она тоже нуждается в защите...

Он не договорил.

Перед глазами стояло лицо Нины — уставшее, с полосой глины на щеке, с этими огромными серыми глазами, которые смотрели на него без страха.

— Я должен держаться от неё подальше, — сказал он вслух. — Ради нее самой...

…В тот же вечер в ворота Гранфельда въехал всадник.

Он был один — без слуг, без охраны, на уставшей лошади, которую явно загнали. Плащ в дорожной пыли, сапоги в грязи, лицо хмурое и усталое.

Нина вышла на крыльцо, щурясь от заходящего солнца.

— Любезная госпожа, — всадник приподнял шляпу. — Прошу прощения за беспокойство. Я сбился с пути. Ехал в замок герцога, на охоту, а дорогу потерял в ваших… — он запнулся, подбирая слово, — живописных окрестностях.

Нина узнала его.

Барон Лоренц фон Бюл. Тот самый седой ветеран с серебряным волком на груди, который сидел за столом в тот первый, кошмарный ужин. Который тогда спросил у свекрови: «Упала, говорите? Бывает».

— Барон фон Бюл, — она сделала шаг вперед. — Мы знакомы. Вы ужинали в замке моей свекрови несколько недель назад.

Он внимательно посмотрел на нее.

И его лицо изменилось.

— Баронесса? — переспросил он, слезая с лошади. — Вы?.. Простите, но вы… вы изменились.

Нина усмехнулась.

— Это хорошо или плохо?

— Я не узнал вас, — честно сказал он. — Тогда вы были… — он замялся.

— Худая, бледная и с разбитым лицом? — подсказала Нина. — Да, я помню.

Барон промолчал, но в глазах его мелькнуло удивление.

— У меня нет гостиницы, — сказала Нина. — Но я могу дать вам комнату во флигеле и горячий ужин. А завтра утром проводника до замка герцога.

— Я буду крайне благодарен, прекрасная госпожа.

Ночь барон провел в Гранфельде. Утром Нина дала ему провожатого — молодого парня, знающего все тропы — и он уехал, пообещав передать герцогу, что дороги в этих местах требуют внимания.

В замок герцога он добрался к полудню.

Герцог принял его сразу – когда-то они вместе служили, и старый вояка с серебряным волком был желанным гостем на любой охоте.

— Барон, — герцог пожал ему руку. — С прибытием. Как добрались?

— С трудом, ваша светлость, — честно ответил фон Бюл. — Сбился с дороги, едва не погиб в ваших болотах. Хорошо, что выбрался к Гранфельду. Баронесса фон Торн любезно приютила меня.

Герцог не подал виду, но внутри все напряглось.

— Как она? – спросил, как бы невзначай. — Я слышал, на нее напали. Я даже направил туда отряд вооруженной охраны.

— Я не знал, — барон нахмурился. — Она ничего не говорила. Выглядела… — он задумался, подбирая слова. — Выглядела просто прелестно. Лучше, чем в замке свекрови.

— В каком смысле?

— В прямом, ваша светлость. Даже не думал, что женщина может так измениться, я едва узнал ее. Когда я видел ее в прошлый раз, она была худая, изможденная, бледная, с разбитой губой и синяками под глазами. Я тогда еще подумал, что держали в черном теле, настолько дергано она себя вела. Свекровь сказала «упала», но от падения другие следы.

Герцог слушал молча, и пальцы его, лежащие на столе, медленно сжимались в кулак.

— А что сейчас? — спросил он тихо.

— Сейчас – она цветет, — сказал барон прямо. — Круглолицая, румяная, и эти глаза... Одета просто, но со вкусом. Держится как королева, честное слово. Повторюсь, я едва ее узнал. А узнав, позавидовал барону фон Торну.

Герцог резко встал, отодвинув кресло так, что ножки скрипнули по каменному полу. Лицо его окаменело.

— Благодарю за откровенность, барон.

Он проводил барона до дверей, вернулся в кабинет и несколько минут стоял неподвижно, глядя в одну точку.

«Худая, бледная, с разбитой губой. Держали в черном теле. Свекровь сказала — упала.»

Он вспомнил письмо Нины — «не прошу о милости, прошу о справедливости». Вспомнил, как она ударила его подносом, когда он позволил себе лишнее. Вспомнил ее руки — в глине, в ссадинах, с обожженной ладонью.

И вдруг понял.

Она не просто терпела. Она выживала. Все это время. В доме, где ее били, обирали и называли пустоцветом.

— Я уничтожу их, — прошептал он. — Клянусь Заступниками, я сотру их в порошок.

Он подошел к двери и распахнул ее.

— Секретаря ко мне! — крикнул он в коридор.

Через минуту близорукий худощавый секретарь стоял перед ним с пером и бумагой.

— Пишите приказ, — герцог говорил отрывисто, чеканя слова. — Немедленная доставка в замок Эрнстальский служанки Лизхен — из города, где ее держат. Под охраной. Лично.

— Слушаюсь.

— И вторым приказом — доставить ко мне управляющую замка фон Торнов, Марту. Живой и здоровой. Для допроса.

— Слушаюсь.

— И пусть мои люди проверят, есть ли у вдовствующей баронессы Хелен драгоценности, числящиеся в описи приданого баронессы Нинель. Если есть — изъять до выяснения.

Секретарь замер с пером на весу.

— Ваша светлость, это может быть воспринято как…

— Как что? — герцог посмотрел на него тяжело. — Как восстановление справедливости? Как защита моей подданной от клеветы и воровства? Пусть воспринимают как хотят. Я отвечаю за порядок на своих землях. Выполняйте.

— Слушаюсь, ваша светлость.

Когда секретарь вышел, герцог подошел к окну.

Внизу, во дворе, барон фон Бюл разговаривал с егерем — показывал рукой на лес, обсуждал завтрашнюю охоту.

Герцог смотрел на него, но видел другое.

Он видел женщину, которая могла попросить у него все — деньги, защиту, титул — но попросила дорогу для крестьян и справедливость для служанки.

И он понял, что не сможет остаться в стороне.

— Черт бы ее побрал, — сказал он в пустоту. — Черт бы ее побрал, эту женщину.

За окном начинался дождь.