Чашка стояла на полке — белая, тонкая, звонкая. Глазурь лежала ровно, без подтеков. «Морозная вязь» — сине-бирюзовая, с легким фиолетовым отливом, цвета морской волны в бурю — переплеталась на стенках, как настоящий иней.

Нина взяла чашку в руки. Постучала ногтем — дзинь. Чистый, высокий звук, как колокольчик. Поднесла к свету — фарфор просвечивал, как яичная скорлупа.

— Получилось, — прошептала она. – Всеблагие, или кто тут у них есть — получилось.

Слезы текли по ее щекам, смешиваясь с сажей и глиной. Она стояла в полуразрушенной мастерской, в простом холщовом платье, с обожженной рукой, и плакала от счастья.

— Лизхен! — крикнула она. — Лизхен, беги сюда! Смотри!

Лизхен прибежала, запыхавшись, и замерла на пороге.

— Госпожа… это… это то самое? Фарфор?

— Фарфор, — кивнула Нина, протягивая чашку. — Потрогай.

Лизхен взяла чашку дрожащими руками. Провела пальцем по глазури. Постучала ногтем — дзинь.

— Она… она поет, — прошептала служанка. — Госпожа, она поет!

— Поет, — сказала Нина. — И будет петь. Мы сделали это, Лизхен. Мы сделали фарфор.

Она прижала чашку к груди, закрыла глаза.

Это была ее первая победа.

Она открыла глаза, посмотрела в окно. Красная луна уже почти погасла — близился рассвет. Где-то в лесу запела птица.

— Завтра начинаем следующую партию, — сказала Нина. — Нам нужен сервиз. На двенадцать персон.

Она улыбнулась сквозь слезы.

— А сегодня – я буду пить чай из моей фарфоровой чашки.

Герцог шел на поправку быстрее, чем ожидала бабка Верея.

На четвертую неделю он уже вставал с постели, ходил по комнате, придерживаясь за стену. На пятую — спустился во двор, где его тут же обступили куры и пара тощих гусей. На шестую — потребовал бумагу, перо и зеркало.

— Вернусь домой — первым делом побреюсь, — мрачно сказал он, разглядывая отросшую бороду. – Я похож на разбойника.

— Похожи, ваша светлость, — согласилась Лизхен, которая принесла ему завтрак.

— Ваша светлость? — он поднял бровь. — Откуда ты знаешь?

Лизхен покраснела и выбежала.

Герцог — а это действительно был герцог Вольфганг фон Ауэр, владетель этих земель, некогда отказавший Нине в аудиенции — сидел на краю кровати и пытался осмыслить случившееся.

Его пытались убить на его же собственных землях. В него стрелял неизвестный, которого он не рассмотрел. А спасли его женщина — та, что ударила его подносом.

«Та, что ударила его подносом.

Он потрогал шишку на затылке и поморщился. Сильно ударила, черт возьми. Баронесса фон Торн. Хозяйка Грандфельда. Его спасительница.

А он повел себя как последний скот и озабоченный подросток.

— Позовите баронессу, — сказал он слуге. – Мне нужно с ней переговорить.

Нина пришла не сразу.

Она была в мастерской — возилась с новой партией глазури, руки по локоть в глине, на лице — сажа и усталость. Увидев, что герцог ждет ее в комнате, она вздохнула, вытерла руки о передник и вошла.

— Вы хотели меня видеть, ваша светлость?

Герцог сидел в кресле и внимательно смотрел на нее. Заметил, что она не стала прихорашиваться перед встречей. Не надела лучшее платье. Не украсила волосы лентами.

«Интересно», — подумал он.

— Я хотел извиниться, — сказал он. — За свое поведение. Я был не в себе. Бред. Жар. И я… принял вас не за ту, кем вы являетесь.

— Извинения приняты, — сказала Нина. – Простите и вы меня за… Эту шишку.

Герцог усмехнулся и потер затылок.

— Да уж.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Я хочу отблагодарить вас, баронесса. Вы спасли мне жизнь. И даже более того, сохранили мое спасение в тайне. Я не забываю таких вещей. Скажите, что вы хотите? Украшения? Землю? Деньги? Я могу дать вам все это.

Он ждал, что она попросит что-то личное. Драгоценности — женщины их любят. Или платья. Или защиту от мужа. Обычно просили что-то из этого.

Нина молчала, и только смотрела на него странно — будто взвешивала что-то в уме.

— Ваша светлость, — сказала она наконец. — Вы когда-нибудь возили хрупкие вещи по вашим дорогам?

Герцог опешил.

— Что?

— По вашим дорогам, — повторила Нина. — Они ужасны. У меня первая партия фарфора чуть не разбилась по пути в монастырь. Если бы не настоятельница, которая подстраховала – одни черепки бы доехали.

— Фарфор? — герцог не понимал, куда она клонит.

— В Гранфельде открыто производство фарфора, ваша светлость. Белый, тонкий, дорогой, изумительно-прекрасный. И его покупают. Мне нужна дорога, чтобы возить его до столицы без потерь. И чтобы пошлины не съедали всю прибыль.

Она села напротив него — не на краешек кресла, как сделала бы любая другая женщина в ее положении, а прямо и удобно, без доли кокетства. Герцога это почему-то неприятно кольнуло.

— Я прошу у вас, ваша светлость, субсидию. Деньги на строительство дороги через Болотистый край — прямой, двенадцать миль вместо тридцати. И

Герцог молча смотрел на нее в упор.

— Тысячу золотых, — сказал Нина. – Мы оформим это как займ. Я верну с процентами через год. И еще — охранную грамоту на дорогу и отряд стражников. Разбойники в ваших лесах, ваша светлость, не дремлют.

— А что получу я? — спросил герцог.

— Прибыль, — Нина подалась вперед. — Здесь будут проводиться регулярные ярмарки. Через Гранфельд пойдет торговый тракт, который продолжится и на ваши земли. Купцы повезут товары. При дороге вырастут гостиницы и постоялые дворы. Это налоги, ваша светлость. Наш король это любит.

Она помолчала и добавила:

— В монастырь пойдут новые паломники — дорога станет безопаснее. Настоятельница уже оценила эти перспективы и будет молиться за ваше здоровье. И за упокой ваших врагов.

Герцог усмехнулся.

— Вы продумали все.

— Я продумала то, что касается моего дела, — сказала Нина. — Остальное — ваша забота.

Герцог молчал долго.

Он смотрел на нее — на ее руки, не до конца отмытые от глины, на ее лицо, усталое, но живое, на ее спокойные, уверенные глаза. Ни тени заискивания. Ни тени страха.

И вспоминал.

Вспоминал, как неделю назад она ударила его подносом. Как сказала: «Я — замужняя баронесса, хозяйка этих земель». Как вышла, не оглянувшись.

Он думал, она попросит украшения. Что будет носить его подарки, и он сможет смотреть на них и вспоминать, что она — его должница.

А она попросила дорогу и охрану.

Для дела.

Не для себя.

— Я могу и отказать, — сказал он, проверяя.

— Можете, — кивнула Нина. — Но тогда я обращусь к барону фон Кребсу. У него есть деньги и он заинтересован в торговле.

— Вы угрожаете мне?

— Нет, — Нина улыбнулась. — Я предлагаю вам первому.

Герцог помолчал. Потом встал, подошел к окну, раздвинул холстину.

Грандфельд открылся ему – и это были вовсе не развалины, которые он ожидал увидеть. Двор был расчищен. На крыше — новая черепица. В мастерской — дым из трубы, ровный, густой, означающий работу.

Крестьяне — сытые, одетые, не грязные оборванцы.

Он видел хозяйство, которое поднялось из руин за несколько недель. И видел женщину, которая это сделала.

— Хорошо, — сказал он, оборачиваясь. — Тысяча золотых. Займом. Рабочие будут через две недели. Охрану пришлю завтра. А дорогу… дорогу построим вместе.

Он подошел к ней, протянул руку.

— Договорились?

Нина пожала его руку — крепко, по-мужски.

— Договорились.

Герцог не отпускал ее ладонь.

— Вы странная женщина, баронесса.

— Всего лишь практичная, ваша светлость. — Нина высвободила руку. — Если позволите, я пойду, ваша светлость.

— Тогда оставляю за вами еще одну просьбу, надеюсь она будет более личная…

— Благодарю, ваша светлость. – Нина почувствовала, как щеки ее начали предательски краснеть, и торопливо вышла, оставив герцога одного.

Он смотрел ей вслед — на ее спину, на узел волос, на завязки передника, которые сбились набок.

«Она не попросила ничего для себя, — думал он. — Ничего. Хоть бы изобразила, что кокетничает ради приличия.»

И это задевало его больше, чем он ожидал.

— Черт бы ее побрал, — сказал он тихо.

Лизхен, пришедшая убрать со стола, услышала эти слова и выбежала, покраснев.

Герцог остался один.

Смотрел на дверь, за которой скрылась Нина, и думал о том, что эта женщина только что переиграла его.

И ему это нравилось.

Черт бы ее побрал.