Герцог уехал на рассвете, забрав с собой троих крестьян для сопровождения до границы своих земель. Обещал прислать своих людей через неделю.

— Дорогой я займусь лично, — сказал он, уже сидя в седле.

— Счастлива это слышать, ваша светлость, — ответила Нина. – Надеюсь увидеть вас как можно быстрее.

Он вгляделся ей в лицо и не увидев в нем того, что хотел, усмехнулся, кивнул и ускакал.

Лизхен, стоявшая рядом, вздохнула:

— Госпожа, он на вас так смотрел…

— Как?

— Как на… — служанка замялась. — Как на женщину.

— Лизхен, мне тридцать девять лет, — сказала Нина. — У меня муж-изменщик, свекровь-кровопийца и долгов на тысячу золотых. Мне не до взглядов.

— А он красивый, — тихо добавила Лизхен. — Даже бородатый.

— Лизхен!

— Молчу, молчу.

И они пошли завтракать. Впереди было много дел.

Через три дня Грандфельд обокрали.

Нина узнала об этом от Олафа, который прибежал на рассвете, растерянный и злой.

— Госпожа, часовня! Там… там дверь выломана. И утварь вся пропала.

— Какая утварь? — не сразу поняла Нина.

— Святые чаши. Которые вы в часовню поставили. Те, что из мешка Карла.

Нина похолодела.

Часовню она открыла по настоянию настоятельницы монастыря. Нина согласилась, выделила комнату в дальнем конце флигеля и староста читал там крестьянам жития Всеблагих каждое воскресение. Нина приказала поставить туда икону, которую нашли в мешке Карла, и несколько освященных серебряных чаш.

Получается, эти чаши и украли.

— Кто? — спросила она.

— Беглые, — сказал Олаф. — Трое. Я видел их в лесу третьего дня. Думал, охотники. А они… — он замялся. — Мы их поймали. У реки.

— Веди.

Воры сидели на земле, связанные по рукам и ногам.

Рядом с ними валялся пустой мокрый мешок.

— Где наворованное? – строго спросила Нина.

Самый старший, рыжий, с рассеченной бровью, сплюнул:

— В реке твое добро. Было, да сплыло.

— Он не врет, — сказал Олаф. — Мы их нагнали у самой воды. Они в лодку все грузили, а как нас увидели, все побросали. А лодку течением унесло.

Нина посмотрела на реку — мутную, быструю после дождей.

— Ничего, найдем, — сказала она. — Ищите вдоль берега, а этих – в город, пусть там сами с ними разбираются.

Нина вернулась в усадьбу, злая и расстроенная.

Мешок нашла крестьянская девочка из Нининой деревни.

— Госпожа! — она вбежала во двор, запыхавшаяся, с глазами на мокром месте. — Госпожа, я нашла! Мешок ваш! Он за кусты зацепился!

— Чаши целы? — спросила Нина.

— Не знаю, — Марика шмыгнула носом. — Я не смотрела. Я бежать сразу.

Нина взяла лошадь и поскакала к монастырю.

Чаши были целы, там же была и старинная икона.

Они лежали в мешке, перевязанном веревкой, зацепившимся за корягу у самого берега. Вода не повредила их — только чуть потемнело серебро.

Рядом с мешком бил родник.

Маленький, едва заметный — вода сочилась из-под камня, падала в речку тонкой струйкой. Нина видела его раньше, но не придавала значения.

— Ой, — сказала Марика. — А тут вода непростая. Я слышала, бабушка говорила.

— С чего ты взяла? — удивилась Нина.

— А как же, — девочка широко раскрыла глаза. — Мешок с серебряными чашами приплыл прямо к роднику. Это же чудо! Сами Заступники указали!

Нина хотела сказать, что это просто течение, случайность и ничего больше. Но посмотрела на сияющее лицо Марики — и промолчала.

Слух разлетелся мгновенно.

Марика рассказала бабке, бабка — соседям, соседи — знакомым. К вечеру в Грандфельде все уже знали: на земле баронессы бьет святой родник, и сами Заступники принесли к нему украденные святыни. Тут же нашлись свидетели, которые лично знали тех, кто отпил из этого родника, загадал заветное желание, и оно исполнилось. Нина только вздыхала, слушая эти россказни.

Настоятельница приехала на следующий день.

— Баронесса, — сказала она, слезая с ослика. — Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю, — вздохнула Нина. – Паломники начнутся стекаться сюда со всех краев.

— Паломники! — настоятельница всплеснула руками. – Это же прекрасно! На новую колокольню нам нужно сто золотых. Сто, баронесса! А еще мы сможем открыть бесплатную школу, о которой я уже столько лет прошу епископат.

Она схватила Нину за руку.

— Над родником надо поставить часовню. По воскресеньям я буду присылать туда своих людей для молебнов. Людям будет, где подумать о вечном и найти утешение. И вам выгода…

— Мне-то какая выгода? — удивилась Нина.

— А вы новую дорогу построите, по ней паломники пойдут, — мать Северина хитро прищурилась. – А паломникам нужны ночлег и еда. Все это – лишняя копейка для ваших крестьян. А вам налоги.

Нина задумалась.

Это было здравое предложение. Дорогостоящее — часовню строить, — но перспективное.

— Я согласна, — сказала она. — Но и вы мне помогите.

— В чем же вам нужна моя помощь?

— Я прошу вас о благословлении на новые труды. Вы проведете обряд очищения над моими карьерами и фарфоровым заводом, который я собираюсь строить. Объявите это место чистым и угодным Заступникам.

Настоятельница удивилась:

— Зачем?

— Затем, что если моя посуда будет «благословленной», ее будут покупать охотнее. А если на заводе что-то пойдет не так, никто не скажет, что это из-за проклятых земель... К тому же, у нас готовится большой сервиз для вашего монастыря, с новой росписью – ни у кого такого не будет…

Настоятельница подумала. Потом кивнула.

— Через три дня я привезу все необходимое.

Обряд прошел на рассвете.

Мать Северина в драгоценном облачении со своей свитой обошла карьер, печи и мастерскую. Она читала молитвы на старом языке, кропила намоленной водой глину, инструменты и пороги зданий.

Крестьяне стояли на коленях, и таращились на все это, как дети. На какой-то миг солнце блеснуло из-за туч, и драгоценные камни на облачении настоятельницы вспыхнули, заиграли всеми цветами радуги. Люди вокруг так и ахнули, расценив это как добрый знак. А Лизхен даже расплакалась от умиления.

Когда обряд кончился, настоятельница подошла к баронессе.

Та сделала знак своей служанке и она поставила большую корзину, в которой, пересыпанный мягкой стружкой, был аккуратно упакован новый сервиз. Нина сделала роспись и внутри чашек, и это смотрелось так богато, что глаза настоятельницы расширились от восхищения.

Она взяла одну чашку в руки и ахнула:

— Баронесса… это же… это…

— Примите, матушка Северина, дар монастырю от смиренных рабов ваших, — поклонилась Нина. — За ваши молитвы.

На следующий день некая купчиха — тучная дама в фиолетовом платье, гостившая в монастыре третью неделю — увидела сервиз на обеде у настоятельницы и лишилась дара речи.

— Что это? — спросила она, вертя в руках чашку. — Что это за чудо?

— Фарфор баронессы вон Торн, — скромно ответила настоятельница. — Ей сами Заступники помогают.

— Сами Заступники? — купчиха перекрестилась. — Я хочу такой же. Нет, лучше! Два! Нет, три сервиза!

Нина, приглашенная к обеду, сидела и пила чай из своей же чашки, стараясь не улыбаться.

— Три сервиза — это шестьсот золотых, — сказала она. – И то только для вас, госпожа фон Штольц, следующая партия будет дороже…

— Беру! — купчиха хлопнула по столу и достала кошель. – Вот задаток, двести золотых.

— Через месяц будет готово.

Через месяц заказ был выполнен.

Нина работала дни и ночи, обжигала, расписывала, глазуровала. Крестьяне помогали — месили глину, таскали дрова, чистили печи. Лизхен не отходила от стола, подавая инструменты и отгоняя мух. Но рук все равно не хватало.

Купчиха приехала сама — в сопровождении трех телег, двух служанок и мужа, который все время кряхтел и жаловался на дорогу.

— Не дорога, а каторга! — ворчал он. — Баронесса, добираться до вас – сущее мучение.

Купчиха расплатилась сполна, погрузила сервизы в телеги, переложила корзины соломой и укатила.

Через неделю в Грандфельд пришло письмо.

«Дорогая баронесса. Вся столица говорит о вашем фарфоре. Я показала сервиз своим гостям, и теперь все хотят такой же. Заказы прилагаю. Не откажите, сделайте такую милость. Матушка герцога, которая обедала у меня вчера, была в восторге и сказала, что напишет сыну.

С глубочайшим уважением, купчиха Анна фон Штольц».

Нина перечитала письмо трижды.

— Лизхен, — сказала она служанке, кружась по комнате от избытка чувств. – Это успех.

— А герцог? — робко спросила Лизхен.

— Ах, оставь свои фантазии… Лучше сходи и проверь, хорошо ли устроили новых работников из города.

Знала бы Нина, чем ей обернутся эти работники…