— Тащи его, сюда! — кричал Олаф. — Шевелись, говорю!

Нина выглянула в окно — во двор, окруженного мужиками, втаскивали Карла. Управляющий был бледен, на лбу — свежая ссадина, штаны порваны в коленях. Рядом волокли три объемистых мешка и сундук.

Олаф вошел в дом, скинул шапку.

— Госпожа, — сказал он тяжело дыша. – Вот, сбежать пытался. Схоронился в овраге, стервец. Мы его нашли и вернули.

— Где четвертый мешок? — спросила Нина.

— Там, у мельницы остался. Он не донес. Сейчас мужики притащат.

Нина посмотрела на Карла. Тот стоял, опустив голову, и вздрагивал.

— Заприте его в подвал, — сказала Нина. – Да поставьте охрану. Завтра отправим в город — сдадим стражникам. Пусть с ним разбирается закон.

— А если сбежит? — спросил Олаф.

— А вы сделайте так, чтобы не сбежал, — Нина посмотрела на мужиков.

Мужики переглянулись, кивнули и Карла уволокли. Он больше не сопротивлялся — только бормотал что-то про «не убивайте» и «все отдам».

Нина подошла к мешкам.

Олаф развязал первый. Внутри тускло блеснуло серебро. Нина опустилась на корточки и начала выкладывать содержимое на расстеленную холстину.

Серебряные подсвечники — парные, с гербом рода фон Торн. Тяжелые, с затейливой резьбой. Нина узнала их по чужим воспоминаниям — они стояли на камине в парадном зале.

Серебряные ложки — дюжина, с вензелями. Кувшин — с отбитым носиком, но целый. Поднос — поцарапанный, но дорогой.

— Все из замка, — прошептала Лизхен, стоя рядом.

Лизхен перекрестилась.

Нина открыла второй мешок. Он тоже был полон разной утвари, а еще там лежал увесистый бархатный кошель. Да не один. В них Нина обнаружила золотые и серебряные монеты.

Нина взяла горсть, поднесла к свету, пересчитала. Перед ней лежало целое состояние.

— Много? — спросила Лизхен, стоявшая в дверях.

— Около пятисот золотых, — сказала Нина, пересчитывая на глаз. — Плюс серебро. Плюс то, что в четвертом мешке. Я не знаю цен, но надеюсь хватит, чтобы купить стекло и инструменты. А еще нанять людей и не голодать самой.

Она поднялась, отряхнула колени.

— Фрида, позови всех. Всех, кто есть в деревне. У меня будет разговор.

Фрида кивнула и выбежала.

Через четверть часа во дворе собрались почти все — мужики, женщины, даже дети. Стояли молча, глядя на Нину испуганно и вопросительно.

— Вы знаете, что здесь произошло? — спросила Нина. — Ваш управляющий украл мои деньги. Три года я не знала, что происходит в моем поместье. Три года вы работали за гроши, а он пропивал все в кабаке и спускал на непотребных девок.

Крестьяне молчали. Кто-то опустил голову, кто-то вздохнул.

— Но теперь я здесь, — сказала Нина. — И теперь все будет по-другому.

Она взяла мешок с серебром, отсчитала монеты.

— Олаф, подойди.

Староста шагнул вперед. Нина вложила ему в руку десять золотых.

— Это тебе.

Олаф смотрел на монеты, не веря своим глазам.

— Госпожа… это…

— Дальше, — Нина повернулась к другим. – Назначаю выплату в каждый дом по пять серебрушек.

Фрида всплеснула руками, заплакала и поклонилась ей в ноги.

— Встань, — сказала Нина. — Не надо.

Она выдала деньги старосте, и он быстро их разделил как положено. Крестьяне не верили своим глазам. Кто-то плакал, кто-то кланялся, кто-то стоял, прижимая монеты к груди, будто боялся, что их отнимут.

А молодой парень в стороне сплюнул:

— Пять серебряных на дом — это поганому козлу на веревку. Разойдутся в момент. Вы бы, госпожа, лучше налог нам снизили. -

Олаф обернулся, замахнулся:

— Цыц, щенок!

— Нет, — Нина подняла руку. — Он прав отчасти. О налогах поговорим в конце года.

Парень хмыкнул, но смолчал.

— Это не подарок, — сказала Нина, когда последние монеты перекочевали в чужие руки. — Это задаток. За вашу работу. Мы начинаем новое производство — фарфор. Кто будет работать хорошо — получит еще. Кто будет работать плохо — получит расчет и уйдет. Все честно.

Она помолчала.

— И еще. Мои деньги — это не только ваша зарплата. Это и ваша защита. Если кто-то из соседей захочет вас обидеть — пусть знают: у баронессы фон Торн есть золото и будут связи. Я за вас заступлюсь.

Мужики переглянулись. Олаф шагнул вперед и вдруг опустился на колени.

— Госпожа, — сказал он. — Мы… мы никогда… вы первая… — он запнулся, не находя слов.

Нина подняла его.

— Встань, Олаф. Я здесь — хозяйка. А хозяйка должна заботиться о своем доме.

Крестьяне закивали, зашумели. Кто-то уже доставал монеты, разглядывал их на свету. Дети прыгали вокруг матерей, не понимая, что случилось, но чувствуя общую радость.

Лизхен стояла рядом, вытирая слезы.

— Госпожа, — прошептала она. — Вы… вы как святая.

— Нет, — усмехнулась Нина. — Я просто знаю, что такое голод и унижение. И не хочу, чтобы это повторялось с теми, кто на меня работает.

Она повернулась к Олафу.

— Веди меня к печам.

Три старые гончарные печи, сложенные из черного кирпича. стояли в получасе ходьбы от усадьбы, на склоне лога, прямо у глиняных карьеров. Две обрушились — от них остались только груды битого камня, заросшие крапивой и полынью. Третья держалась.

Память Нинель подсказала, что здесь был взрыв, осколком задело ее деда, который в свое время начал занимать разработкой местных карьеров. Барон фон Гран так и не оправился от этой травмы и вскоре умер, о месте пошла дурная слава, и производство закрыли.

Нина обошла печь, которая сохранилась лучше всех, вокруг. Свод – цел, стены — без трещин. Топка была завалена мусором, но ее можно почистить. Дымоход весь в саже, но и это поправимо.

Она внимательно рассмотрела те, что обвалились.

— Одну из них можно восстановить, — сказала Нина. — Потребуется новый кирпич для свода. Но кирпич можно взять от этой.

Олаф стоял рядом и молчал. Наверняка его удивляло, что госпожа копается в этих обломках, но он благоразумно молчал, перебирая в кармане только что полученные серебрушки.

Нина прошла к оврагу. Каолиновый карьер оказался исполинской чашей с неоново-бирюзовой водой — густой, словно жидкий шёлк и прозрачной до самого дна. Высокие глиняные обрывы уходили правильными ступенями, изрезанные глубокими морщинами-оврагами. На солнце глина высыхала, покрываясь сетью мелких трещин, как мозаика в пустыне. А вокруг этой безжизненной воронки плотной стеной стоял суровый вековой лес — изумрудные лапы сосен заглядывали в бирюзовое зеркало, создавая сюрреалистичный пейзаж.

Нина опустилась на корточки и разрыла верхний слой земли. Под ним была глина.

Белая. Жирная. Чистая.

Каолин.

Она взяла горсть, размяла в пальцах. Глина была пластичной, как тесто, — идеальной для формовки.

— Это она, — сказала Нина. — Та самая. Из такой глины делают фарфор.

— Фарфор? — переспросил Олаф.

— Это такая белая, тонкая посуда. Тарелки, чашки, супницы. Аристократы за них золотом платят.

Олаф присвистнул.

— И вы знаете, как это делать?

— В общих чертах, я больше росписью когда-то увлекалась, — Нина посмотрела на него. – Будем по ходу дела учиться.

Олаф помолчал. Потом сказал:

— Госпожа, я… Думал, вы блажная. А теперь…

— А теперь поверил? — усмехнулась Нина.

— Простите дурака, не привыкли мы к господской заботе, — кивнул староста.

Нина поднялась, отряхнула руки.

— Тогда за работу. Завтра с рассветом начинаем чистить печь. И найди мне двух мужиков, которые умеют класть кирпич.

— Найду.

Она повернулась к усадьбе. В окнах горели масляные плошки — желтые, теплые, живые.

— Иди, Олаф. Отдыхай. Завтра будет трудный день. В город поедем.

Староста поклонился и ушел.

Нина осталась одна у печи. Провела рукой по черному, прожженному кирпичу. Коснулась амулета на груди — металл был теплым, как всегда.

— Ну что ж, — сказала она вслух. – Магия там или не магия, а пора, Нина Петровна, начинать новую жизнь.