Когда вы смертельно устали впервые? И сколько раз это повторилось? Пусть эта глава станет для вас практическим заданием. В ней я описываю несколько временны´х промежутков своей жизни, когда чувствовала огромную усталость и опустошенность. Когда вы будете читать мою историю, попробуйте по аналогии пройтись по своей биографии и вспомнить все похожие ситуации. Напишите ваш возраст и опишите (можно кратко), как вы чувствовали себя в это время и что происходило. А также обязательно — как вы решили свою проблему усталости, опустошения и выгорания? Через некоторое время перечитайте. Вы точно увидите свой самый типичный сценарий и его секретные закоулки. Мое выполнение этого задания привело меня в поразительно раннюю точку выгорания, когда я еще даже и не работала.

Итак…

Мне еще нет и сорока, а я могу собрать целую энциклопедию выгораний, и начало им будет положено еще в подростковом возрасте. Это большая иллюзия, когда мы думаем, что выгорание настигает нас после тридцати, если мы долго и упорно работали. Мы можем надорваться гораздо раньше и не замечать, как по несколько лет после живем в постоянной тревоге и затыкаем дыры своего психического и физического здоровья новыми впечатлениями и новой нагрузкой. Если мы не заметили выгорание или боимся с ним сталкиваться лицом к лицу — это опасно. Это опасно качеством тех решений, которые мы будем принимать. Мы можем очень серьезно ошибаться и сбиваться с пути.

Первый выпускной экзамен в одиннадцатом классе. Русский язык. Пишем сочинение. Русский язык и литература — мой конек. Я училась в гуманитарном классе, без конца участвовала в литературных конкурсах, я должна была очень уверенно чувствовать себя на экзамене. Но я золотая медалистка, звезда школы. Единственная в выпуске. Школе нужна эта медаль, мне как будто бы тоже нужна, ведь так говорят и родители, и педагоги. Они кружат вокруг меня весь одиннадцатый класс, не давая мне спокойно страдать из-за первой несчастной любви. И сочинение на медаль должно быть особенным, практически идеальным, потому что его будут отправлять куда-то в комитет по образованию, и там педагоги-­светила в очередной раз проверят, достойно ли оно, достойна ли я… этой несчастной медали.

И вот это утро. Мы сидим за партами. Видим темы. Начинаем писать. И что же происходит? Я не могу ничего сообразить. Я не то чтобы нервничаю, я впадаю в состояние «нигде», не могу сосредоточиться, вообще ничего не хочу, а время идет. Это было не похоже на волнение, это оказалось куда хуже. Я чувствовала примерно то же самое, что происходит во сне, когда ты хочешь бежать, а руки и ноги становятся какими-то невероятно тяжелыми, ты не можешь пошевелить ими, не можешь вздохнуть.

Через какое-то время учителя увидели, что что-то не так, и классный руководитель вывела меня на перерыв. Мы зашли в кабинет, где на столе стояли шоколадные конфеты, растворимый кофе в большой банке. Мне его налили, начали говорить что-то поддерживающее, а я понимала, что ничего не поможет. Я смертельно устала.

Немного передохнув, я все-таки написала это сочинение. И да, учителя мне помогали — меня в школе очень любили. И такую желанную пятерку для всех я получила. Но я выгорела, я сдалась. Ожидания учителей, родителей, напряжение, когда ты должен по всем фронтам дать результат, сделали свое дело. Моя нервная система устала и вымоталась настолько, что я, например, поступила не в тот вуз, в который хотела. Я мечтала о журналистике и даже целый год училась на подготовительных курсах. Но я не стала туда поступать, у меня просто не хватило сил. Я выбрала тот вуз, куда мне с медалью можно было поступить с минимальными баллами. И больше я не стала пытаться. Я не смогла снова проходить это волнение — от подготовки до экзаменов. А ведь занялась после школы именно журналистикой. И все пять лет разрывалась между учебой и работой не по будущей специальности.

Получается, моя усталость сыграла со мной злую шутку. Сбила меня с моего пути. То самое выгорание при выпуске из школы способствовало разрыву контакта с самой собой. Фокус внимания должен был быть на том, как много зависело от тех событий: мое будущее, будущая профессия, — а я так устала, что в прямом смысле пошла учиться лишь бы куда (хотя институт у меня был чудесный), только бы уже все от меня отстали. А ведь если вдуматься, я могла пять лет учиться той профессии, которую очень любила и с ­которой связала ­потом двадцать лет своей жизни. Но я выгорела и начала бить не по тем мишеням. Своими решениями я добавила себе колоссальное количество нагрузки.

Выгорание школьников, выпускников, абитуриентов — очень недооцененная тема. Ведь зачастую провалы обусловлены не наличием или отсутствием знаний, а тем, что человек устал, сдался, надорвался.

Когда я только пришла на телевидение — мой шеф (кстати, обаятельный, классный, совсем не деспот и не абьюзер, никакого вот этого «на широкий экран через узкий диван») по сути выдал мне аванс. Мне тогда стукнуло всего 19 лет, и меня взяли в команду как трудолюбивую и перспективную. И вероятно, чтобы я совсем не расплылась от счастья и не расслабилась (ох уж это «не расслабилась» — мы к нему обязательно вернемся), шеф сказал: «Чтобы ты научилась, чтобы у тебя все получилось, ты должна работать без выходных!»

И я восприняла это как аксиому. Не будем забывать, что работать я начинала в доблогерскую эпоху и до массового вылета корпоративных сотрудников на Бали. Начало 2000-х было эпохой культа корпоративной культуры. Иметь хорошую работу, попасть в хорошую компанию было желанным и естественным шагом в построении карьеры. Мастерству нужно было обучаться, а своим наставникам — даже не очень дружелюбным — быть благодарным. И кстати, многие идеи того времени мне близки. Я по-прежнему считаю, что мир не ограничивается блогерами, предпринимателями, коучами и высокими/низкими вибрациями.

Мир многогранен, и невозможно представить культуру, экономику без компаний, бизнеса, умения работать в ­команде. И да, мастерству нужно и важно учиться. И конечно, начинающему специалисту везде приходится работать больше, выдерживать непростые нагрузки.

К тому же я пришла работать в программу новостей — конвейер из людей, впечатлений, событий, поездок пять дней в неделю. В субботу я работала в развлекательных новостях (все то же самое, только веселее). Добавим к этому еженедельное ночное дежурство: это когда ты с десяти вечера до десяти утра не спишь и ждешь, вдруг где-то в городе случится пожар, потоп, наводнение, и выезжаешь на эту съемку.

«Работать без выходных» ради работы мечты в 19 лет означало пропускать отдых, развлечения, тусовки с друзьями, отношения с парнями. Все это было в моей жизни по остаточному принципу. Я перестаралась, сил еле-еле хватало, чтобы хоть немного поспать и не вылететь из института (я была на третьем курсе). Если бы я отказалась, взяла перерыв, для меня бы это означало, что я предала свою мечту.

Сначала я просто плакала от усталости. А потом перестала плакать. Через полгода такой насыщенной жизни из улыбчивой и энергичной девчонки я постепенно стала превращаться в серое безразличное существо. Я начала терять радость жизни. Тогда я не знала, что это называлось депрессивным состоянием. Работа мечты уже не приносила удовольствия, я начала угасать.

Однажды моя старшая коллега сказала: «Оксана, ты просто очень быстро растратила всю энергию, раскрылась как цветок полностью и все силы отдала, а надо быть как бутон: периодически закрываться и не отдавать все ресурсы до последнего».

Страшно сказать, но в 19–20 лет в моей жизни не было вообще ничего, кроме работы и учебы. Я должна была не подвести родителей и закончить институт, я должна была не подвести себя и удержаться на работе, добиться ­чего-то. Какие-то романы в моей жизни проходили мимоходом, не было даже времени что-то анализировать.

Зато расставания становились очень болезненными, потому что пустота начинала ощущаться очень остро. В жизни было так мало места для меня самой: времени подумать, осмыслить, что я люблю, чем еще хочу заниматься, о каких отношениях мечтаю. Окна моей жизни были законопачены наглухо. Спустя пару лет меня позвали работать в программу, где не нужно было убиваться. И это меня спасло, я вдруг начала смотреть по сторонам и понимать, что вообще-то жизнь есть везде.

В 22 года я рассталась с парнем и провалила один важный для себя кастинг. Мне казалось, что мир рухнул, я хуже всех и отстаю от тех, кто уже счастливо выходит замуж, едет со своим парнем в отпуск или получает хорошую работу. Проживать печаль и грусть, давать себе время на это я не умела, поэтому приняла убийственное для себя решение. Заткнуть дыру еще одной работой. К пятидневке на телевидении добавилась работа на радио в выходные и праздничные дни. Мне до сих пор сложно это осознавать, но я проработала целый год без выходных. Сейчас мне кажется, что это было что-то вроде скрытой депрессии. Я просто спряталась от жизни, неудач и самокопаний в колею безостановочной работы.

Думаю, этот способ решения проблем знаком многим. Работа часто кажется чем-то более стабильным, безопасным и предсказуемым. Ведь там есть распорядок, привычные связи с коллегами, ощущение собственной полезности.

А теперь просто вдумайтесь: я прожила год без единственного выходного дня. Шла на работу с температурой, но не сходила с этой колеи. Сейчас я понимаю, почему мои родители были в шоке и в тревоге. Я не могла никуда по­ехать, ведь я всегда занята, я толком не высыпалась, не могла провести день так, как мне хочется. Чем этот год закончился? …Моим переездом в другой город. Без подготовки, без размышлений и осмысления. Я просто уволилась отовсюду, купила билет на поезд и сменила номер телефона. Вместо того чтобы взять паузу, дать себе время отдохнуть и восстановиться, я загнала себя в гораздо больший стресс. Полностью начать все с нуля.

Что это как не выгорание? Состояние усталости, опустошенности, надорванности часто ведет нас к совершенно безумным решениям. Почему безумным? Разве это не приключение — в 23 года рискнуть начать новую жизнь? Да, приключение, но его цена довольно велика. Ты переезжаешь в новый город, где тебе нужно организовать самой себе жилье, зарабатывать на жизнь, найти более ли менее стабильную работу, выстраивать все связи и отношения заново. Это сумасшедший стресс.

Этим решением я разом перечеркнула все, что было раньше в моей жизни, обесценила. Я просто не знала, как по-другому выходить из подобных состояний. Я умела лечить все свои трудности работой и стрессом. И так до бесконечности, пока не сломаешься.

— Какого хрена ты не на летучке, ты обязана быть здесь прямо сейчас! — слышу — нет, не крик — визг своего начальника в трубке. Мне 25 лет, я работаю в программе, где мы снимаем репортажи про звезд кино и их судьбы, выходим в эфир в прайм-тайм и конкурируем с коллегами примерно как пауки в банке. Кто ухватил кусок, больше снял, тот и получил зарплату. Отношения из-за этого становятся просто чудовищными: все прячут темы по углам, шушукаются, лишь бы сосед по рабочему столу не перехватил. Практически шоу «Последний герой», только в московском офисе.

Я цепенею от крика начальника в трубке телефона. У меня температура 39, и я даже сижу в кровати с трудом.

— Я не могу никуда приехать. Я даже встать не могу.

— Меня вообще это не волнует! Встала и приехала! — не успокаивается босс.

— Ага, — выдыхаю я, кладу трубку и падаю обратно в подушки. Я в ужасе. Думаю, что меня, наверное, уволят, ведь я посмела заболеть.

Вообще это какая-то страшная история, что болеть нельзя примерно никогда. Я помню экзамены и зачеты в институте, которые сдавала с заложенным носом, кашлем и температурой, эфиры на радио с тем же набором. ­Почему-­то было очень страшно признаться, что заболел. Как будто тебя выгонят, отчислят, и это вообще как-то неприлично. Сидеть с соплями до колена на работе прилично, а отлежаться хотя бы день-два — нет! На телевидении вообще есть фраза: «Единственная уважительная причина не приехать на эфир — это если ты умер».

В тот раз я не смогла никуда доехать, и меня никто не уволил, но мне понадобилось еще лет 15, чтобы научиться не бояться отменять дела, если я заболела, привыкнуть к мысли, что мир не рухнет и не сойдет с рельс, если я на пару-тройку дней, а то и на неделю выпаду из привычного графика. Мне до сих пор не верится, что я, оказывается, могу позволить себе быть обычным человеком (о, всемогущий конт­роль!).

Но тогда мне казалось, что я худшая из худших, всех предала и подставила, ничего не достигла именно потому, что заболела.

Моя схема — «на все вопросы жизни есть один ответ: работай» — долго не сдавала позиций. Я не замечала, что, опять же, ничего другого в моей жизни просто нет и, оказывается, ради того, чтобы ничего не осмысливать и ни о чем не думать, я могу работать в довольно токсичном коллективе, выбирать очень разрушительные для себя отношения. Это как будто не было важным и основным. Пока я не вышла на этой волне замуж и не родила первого ребенка. В приступах трудоголизма сильно рефлексировать — хочу ли я замуж, а что у нас за отношения, а что это за человек? — сил и времени не было. Поэтому неудивительно, что все закончилось довольно сложным разводом. И оставшись с маленьким ребенком, зарабатывая на жизнь, в страхе и тревоге за будущее, я опять решала все проблемы поиском новой работы.

Ради небольшой прибавки к зарплате я могла отказаться от отпуска и выйти на новую должность и работу. Однажды я устала так, что прямо во время интервью у меня полились слезы, и я уехала-таки со своим маленьким сыном в отпуск. Я как будто все время бежала и никак не могла остановиться, никак не могла успокоиться.

И тут меня взяли на работу мечты! Я стала ведущей программы о ремонте, которую любит и знает вся страна. Мне казалось, что за все мои страдания и усилия я получила награду, долгожданный приз! Но ведь обошлась я с этим призом по-старому.

Да, у вас может быть работа мечты, но отношение к себе остается таким, к которому вы привыкли. Я не замечала сверхнагрузок, не считала, что могу как-то отрегулировать график своих съемок, и опять смертельно уставала — от длинных съемочных дней, разъездов по объектам. Работа телеведущей очень классная и интересная, но и отдачи она требует немаленькой. Огромные объемы текста, которые ты запоминаешь, напряжение и эмоциональная раскачка, ведь это именно ты создаешь и держишь настроение на площадке. Ты повторяешь дубли каждый раз как в первый раз, не можешь позволить себе вздремнуть, чтобы не испортить грим и прическу, а иногда у тебя и вовсе почти нет перерывов.

Конечно же, я повторила сценарий. Я так уставала оттого, что вся жизнь — это работа, что тут же, на работе, вышла замуж второй раз. А где еще трудоголикам знакомиться? И замужество, вторая беременность и рождение ребенка стали для меня как будто легальным способом расслабиться. Только вдумайтесь: замужество, беременность, есть старший сын, рождается младенец. Это же огромный стресс, нагрузка, а я это воспринимала как повод отдохнуть и расслабиться! И в это же время начала учиться на психолога. Очно! По выходным. Вам ничего не напоминает? Только вообразите мой уровень трудоголизма! Вообразите мой уровень внутренней тревоги тогда. Нужно было наполнить жизнь чем угодно, лишь бы не останавливаться, не думать, не осматриваться по сторонам.

Ничего удивительного, что я провалилась в очень сильное выгорание и впервые в жизни поняла, что это оно.

Я открывала утром глаза и не могла встать с кровати. Ничего для меня не имело смысла. Я вообще больше ничего нигде не хотела. Тогда я впервые решила уволиться с этой работы. Не думая о том, на что и как буду жить. Я хотела сжечь мосты, не видеть никого и ничего. Я думала поступить так же, как поступала раньше.

Но тогда я уже была в психотерапии. И только с ее помощью я замедлилась, начала разговаривать с руководством, менять график работы, очень сильно снизила количество съемок и даже посреди года уехала в отпуск в санаторий — одна! Без мужа и детей — неслыханное удовольствие.

Я не просто преодолевала этот кризис отдыхом и отпуском, я принимала решения, качественно меняла ­какие-­то процессы в жизни. В моем расписании начал появляться воздух, мне стало легче дышать. Я начала видеть и признавать то, как много я делаю. Я наконец-то начала заботиться о себе.

Я стою под душем, на меня льется очень теплая вода, и от этого головная боль усиливается. Я очень сильно устала. Я измождена и опустошена, потому что перенапряглась последние… три дня. Да-да, вы не ослышались, не 33 дня, не 33 месяца, не три года и не тринадцать. Я не выгорала уже четыре года, потому что очень сильно изменила свой взгляд на жизнь, на себя. Но, конечно, бывают насыщенные дни, когда нагрузка превышает мои силы. Например, два дня организации и празднования детского дня рождения перетекли в большой съемочный день. И я поймала это ощущение, которое всегда мне напоминает: раньше я жила так всегда.

Я могла годами жить в чудовищном напряжении, усталости, изможденности, а потом как будто совершенно без причины, за чашечкой кофе в красивом кафе начать рыдать так, как будто у меня кто-то умер. Однажды это случилось в торговом центре в самый разгар предновогодней суеты. И я так напугала официанта, что он притащил, кажется, все салфетки, которые только были в магазине.

Просто я узнаю´ это состояние с первых нот. Это усталость такая, когда ты вообще ничего толком не соображаешь, не ощущаешь отчетливо, что чувствуешь, что хочешь, тебе уже как будто все равно, потому что ты опустошен до самого донышка.

В юности я путала это состояние с удовлетворенностью от жизни. Мне казалось, если я работала день, ночь и потом еще день и просто упала от усталости в кровать, то я в каком-то «дзене» и эйфории, что у меня получилось. «Хорошо поработала!», «Отдала все силы, никто не скажет, что схалтурила!», «Выложилась по полной!», «Вот теперь точно заслуживаю похвалы и одобрения!».

А теперь я понимаю, что это совершенно разные вещи. Когда я осознала, что замечаю смену сезонов, нюансы погоды, могу остановиться и рассматривать засохшую травинку или любоваться деревом весной, не проваливаясь в тревогу (как же, впустую трачу время), только тогда я поняла, что очень сильно снизила темп, совершенно иначе начала чувствовать моменты, смаковать их, наслаждаться без какой-­либо цели, кроме как жить.