А через полчаса к нам вышла лошадь. Сначала мы услышали хруст ветки. Потом тихое фырканье. Потом из-за елей показалась морда — тёмная, с белой полосой у лба. Я узнал её не сразу. Лошадь, ушедшая от нас в прежней дороге, стояла на краю поляны и смотрела на дым. Голодная, худая, с запавшими боками. Сбруя болталась на ней криво, ремень натёр кожу у груди до красного. Но под усталостью всё ещё была сила.

— Хорошая кобыла, — сказал Буряй. – Не сильно старая.

— Была бы наша, была бы ещё лучше, — добавил Ждан.

Я сделал шаг вперед. Лошадь отступила.

Буряй попробовал зайти с другой стороны. Она вскинула голову и ушла вбок. Ждан попытался обойти тихо — бесполезно. Лошадь видела нас всех и не верила никому. А меня, думаю еще и помнила. После того как мы ехали на ней вдвоем с Микулой, у нее вряд ли остались приятные воспоминания.

Нечай вышел последним. Без верёвки. Без резкого движения. Он просто присел на корточки и заговорил.

— Ну чего ты. Ну иди. Там дым, да. Но там и еда есть. Глупая ты грива…

Лошадь насторожила уши. Нечай достал из-за пазухи кусок сухаря. Не протянул сразу. Положил на ладонь и отвернулся немного, как будто ему самому было не очень интересно.

— У тебя тут всё натёрло, — бормотал он. — Кто ж так сбрую оставляет. Дураки. И ты дура, что терпела.

Лошадь сделала шаг. Потом ещё. Мы стояли не двигаясь. Нечай не схватил её, когда она потянулась к сухарю. Дал взять. Потом медленно коснулся шеи. Лошадь вздрогнула, но не ушла.

Через несколько минут он уже расстёгивал ремень у груди, ругая её шёпотом и почти ласково.

— Вот. Видишь? Надо было сразу ко мне идти.

Буряй тихо присвистнул.

— Малой, да ты колдун конский.

— Не колдун я. Просто умею. И люблю их очень…

Я подошёл, когда лошадь уже позволила снять натёршую шкуру сбрую.

— Я её поймать не смог. Буряй не смог. И Ждан не смог. А к тебе она сама пошла.

Нечай поднял глаза.

— И что?

— Значит, теперь она твоя. Владей, парень. Хозяин прежний за ней точно уже не придет.

— Моя?

— Пока справляешься - да. Кормить, чистить, вести, смотреть за ранами. Лошадь — не игрушка, сам знаешь.

— Я знаю… - глаза пацана расширились от радости пополам с недоверием. Он осторожно положил ладонь на лошадиную шею. — Слышала? Моя.

Лошадь фыркнула ему в волосы.

Нечай засмеялся. Тихо, почти испуганно, будто боялся, что смех отнимут вместе с лошадью.

В деревню мы вернулись к полудню. Сначала нас увидели дети, потом женщины. Только потом мужики вышли к дороге, и деревня зашумела.

Медвежья шкура сказала больше любых слов. За ней — пара мешков с самым ценным по мнению крестьян – семенной рожью и пшениецей. Буряй шёл бледный, но живой, и старался не показывать своей раны, хотя иногда все равно морщился. Ждан нёс часть железного хлама, вроде кос и серпов. Нечай вёл лошадь так бережно, будто она была хрустальной.

Деревня поверила моим словам и сразу начала спорить.

— Сначала инструмент считать!

— Шкуру старосте!

— С чего старосте?

— Медведя кто бил?

— Да без чужака они бы все там легли!

— Именные вещи отдельно! Я вон ту косу помню, она Хруня! Хрунь, что два года как пропал, у меня ее взял на время!

— А если хозяев уже нет?

Молчан вышел из толпы, посмотрел на медвежью шкуру, на Буряев бок, на Нечаеву лошадь. Лицо его не изменилось, но глаза стали тяжелее.

— Живы, — сказал он. – Ну и слава богам. А ты, чужой, не соврал стало быть… порешили тех душегубов… ну, туда им и дорога.

Тут из толпы вылез мужик с красным лицом и маленькими злыми глазами. Отчим Нечая, как там его… не помню. Я узнал его по тому, как Нечай сразу сжал повод и отступил на полшага.

— Это ещё что? — спросил мужик.

Нечай прижал лошадь к себе, насколько можно прижать лошадь.

— Моя. Моя лошадь. Я ее Крепуша назвал.

Мужик засмеялся.

— Твоя? Ты сам чей? В моём доме жрёшь, в моём углу спишь, а лошадь твоя?

— Она ко мне пошла. Сама! Значит – моя!

— К тебе пошла, за тобой пошла, к моему двору пошла. Ну-ка, давай сюда!

Он шагнул и схватил повод. Нечай вцепился в него обеими руками.

— Не дам!

Отчим ударил сильно, со всего размаха, но бестолково. Нечай упал в снег. Изо рта у него брызнула кровь. Маленький белый зуб вылетел на утоптанную дорогу и исчез возле чьего-то сапога.

На миг я снова увидел его у пещеры. Голова отдельно. Красная линия по снегу. Я не помнил, как шагнул впереж. Мужик довольно оскалился и повернулся ко мне, наматывая на руку повод и потрясая ушибленным кулаком.

— А ты не лезь, чужа...

Я ударил его туда же, куда он стукнул Нечая. Только, только в отличии от него – правильно. Уж чего-чего, а удар правой у меня поставлен отлично. В челюсть, снизу и сбоку, так, как меня учили, когда надо было сразу свалить человека с ног. Хруст вышел короткий, сухой и до ужаса приятный.

Мужик рухнул и дернул за собой лошадь. Та от страха дернулась и врезала ему копытом в пах.

Кто-то закричал. Я успел наклонился к нему и уже занес руку, намереваясь дать в ухо.

Леонтий оказался рядом.

— Остановись!

— Он ребёнка бил!

— Ты его уже остановил! Хватит! Его еще и Господь наказал!

Мужик скулил в снегу, хватаясь одной рукой за лицо, а второй за пах. Кровь текла между пальцев. Я стоял над ним с поднятой рукой и понимал, что ещё один удар нужен только мне, чтобы сбросить злость. А с мужика и правда, хватит.

Я опустил руку. Нечай сидел в снегу, держался за рот и смотрел на меня так, будто я только что сделал невозможное: как минимум покарал вселенское зло.

— В моей деревне я решаю, кого бить, - сказал Молчан. Голос у него был тихий. Оттого все сразу замолчали и прислушались к старосте.

Я посмотрел на Нечая. Кровь текла у него по подбородку. Лошадь стояла рядом, нервно перебирая ногами, но мальчишка всё ещё держал повод.

— Так это ты решил, что ребенку нужно зуб выбить? Я правильно понял, что не тому челюсть своротил?

— Не зарывайся, чужак! – резко сказал Молчан. – Хватит! Здесь ты поступил верно… Этот… уже совсем мальца зашугал. Еще и на соседских руку поднимать стал. Не ты, так мужики бы его наказали.

Он повернулся к людям и деревенские все вроде как сжались. Не знаю, чем он заслужил свой авторитет, но видно – старосту реально уважали.

— Разошлись! Нечаева лошадь пока остается у Нечая. Кто полезет — со мной говорить будет. Не с чужаком! А этого… пусть заберет кто, а то околеет на снегу. Челюсть ему знахарь вправит, если захочет снова его пьяные бредни слушать.

Люди услышали его и засуетились Мужика утащили и вокруг стало как-то пусто. Только несколько человек остались копаться в железном хламе.

Нечай поднялся. Кровь текла по подбородку. Он не плакал. Только держал повод так крепко, что костяшки побелели.

— Мне тут жизни не дадут, — сказал он.

Никто не ответил. Даже староста лишь тяжело и протяжно вздохнул соглашаясь.

— Я с тобой пойду, дядь. У меня теперь лошадь есть. Я не обуза. Я могу за ней ходить. За двумя могу. За скотиной умею... Травы знаю… Я слушаться буду!

Он говорил быстро, потому что боялся, что я скажу “нет” раньше, чем он успеет перечислить все свои достоинства. Я посмотрел на Молчана, тот молчал оправдывая свое прозвище. Посмотрел на тётку Нечая. Она стояла у плетня, белая лицом, и не шагнула к мальчишке. Может, боялась мужа. Может, от стыда. Может, от того и другого.

— Хорошо, - сказал я. – Пойдешь.

Нечай выдохнул так, будто до этого всё время держал воздух в груди и не смел дышать вовсе.

— Но лошадь — твоя ответственность. И твоя судьба тоже. Никто не будет спрашивать, сколько тебе лет, если ты полезешь под удар. Вперед не лезть, выполнять команды и стараться глупо не помереть, договорились?

Он серьезно кивнул. Кровь с разбитой губы капнула на снег, пацан широко улыбался сквозь слезы боли и обиды.

Молчан подошёл к нам уже после того, как шум немного улёгся.

— Расчёт будет скоро. Сейчас лошадь готовят… хотя у тебя… у Нечая теперь и своя есть...

- Лошадь Нечая – это лошадь Нечая. Ни ко мне, ни к нашему договору она отношения не имеет.

- Так то оно так… - буркнул староста, н продолжать спор не стал. – Я сказал, чтобы подобрали из общинных, не самую дохлую…

- Мы Семекчку возьмем! – заявил Нечай.

- Ишь чего! – возмутился Молчан. – Семечку ему подавай! А Дубыню тебе не отдать?

- Не, - мотнул головой пацан. – Дубыня кусается. А Семечка – самое оно! Они вместе с Крепушей быстро санки потянут. И Роста почти одного и обе кобылы, не будет в дороге… всякого…

Нечай снова покраснел. Да что с ним такое? Вроде же деревенский пацан, к своим десяти уже должен насмотреться всякого.

Семечку мне не дали. Дали старую гнедую лошадь, не красивую, но крепкую. Нечай сказал что ее зовут Золотуша и она любит, когда ей чешут за ушами, и что это – и правда не самая плохая общественная кобыла. Немного поспорил с Молчаном, но тот уперся и Семечку не дал. Малые сани, были достаточно легкими и крепкими Нечай тоже выбрал сам из целых трех вариантов, здесь староста утомленный спором о лошади уже не стал возражать и только махнул рукой. Крупу, сухари, соль, ремни, рукавицы, тёплый тулуп с заплатами, топор, два ножа, запасную одежду из того, что не жалко было отдать чужаку.

Молчан назвал старый зимник и место, где иногда вставали смолокуры.

— Дальше у них спросишь, — сказал он. — Если живы. Если захотят говорить.

— Хорошо. Надеюсь, мы там сговоримся.

Буряй и Ждан подошли, когда лошадь уже запрягали. Я все понял по их лицам.

— Нет, - сказал я. – Даже не думайте.

— Мы ещё не сказали, - буркнул Буряй.

— А если мы просто хотели пожелать доброй дороги, а, дядька? – ухмыльнулся Ждан.

— А… Тогда желайте. И идите по домам.

— Не хотели, — сказал Буряй. — Мы с тобой пойдём.

— Зачем? Зачем это и мне, и вам?

— Мы поможем, вот зачем, - сунулся вперед Ждан. – И тебе и себе. Тебе в дороге поможем, а себе – в деревне со скуки не сдохнуть.

— Там, на дороге, может быть хуже, чем в той пещере.

Ждан посмотрел на Буряя.

— Хуже чем в деревне?

— Точно нет, - Буряй пожал плечом и слегка поморщился от боли в боку.

Из толпы, что суетилась вокруг саней, кто-то крикнул:

— Забери их, чужак! Нам спокойнее будет!

Другой голос добавил:

— Меньше драк будет! Этот уже полдеревни перекалечил!

— И языкатого этого прихвати! А то кто-то точно его прибьет, а потом нас из-за него боги покарают!

— Скучать же будете без нас, - Ждан поклонился в сторону голосов. - Сразу видно, уже прямо сейчас начинаете.

— После того, что мы видели, в деревне уже не отсидишься, - тихо сказал Буряй. - Тут скажут: врёшь. Там скажут: молчи, не ври, какие там мертвецы ходячие, какие смерти и возвращения... А я молчать плохо умею. И правда драться начну… Еще зашибу кого, ненароком.

- Да уж, - усмехнулся Ждан. – Ты у нас балабол известный…

— Возьмёшь? – с надеждой спросил Молчан.

— А вы и рады их сплавить, да?

— Да, - не стал спорить тот.

— Ну, спасибо, староста, - обиделся Буряй.

— Не за что. Может, вернёшься человеком.

— А если нет?

— Тогда хоть деревня от тебя отдохнёт.

— Тёплые проводы, - Ждан улыбнулся краем рта. – Прямо каждый вечер буду вспоминать перед сном и от умиления плакать.

Я посмотрел на них троих: Буряй с разодранным боком, Ждан с острым языком и Нечай с выбитым зубом и рукой на шее своей лошади - Крепуши.

Лишние люди. Так решила деревня. Лишняя сила. Лишний язык. Лишний рот.

— Хорошо, - решил я. – Собирайтесь.

Собирались они недолго. У Буряя из дома вышла мать — широкая, седая у висков, с красными от холода руками. За ней стоял отец: сутулый, молчаливый, с топорищем в ладони. Он, видно, вышел чинить что-то у сарая и так и остался у крыльца, когда понял, что сын уходит не на один день. Буряй перед ними сразу стал ниже ростом. Не сгорбился, нет. Только плечи опустил, и рогатина в руке вдруг показалась не оружием, а палкой, которую мальчишка подобрал тащит за спиной, чтобы не заставили выбросить.

Мать подошла первой.

— Наклонись.

— Мам…

— Наклонись, сказала.

Он наклонился. Она положила ладонь ему на затылок, прижала его лбом к своему лбу и долго молчала. Потом сунула ему за пазуху маленький свёрток.

— Хлеб. Соль. Луковица. Рану не запускай. Жар пойдёт — ложись, понял? И ноги в тепле держи. Мокрое сразу снимай и просушивай.

— Да знаю я.

— Ничего ты не знаешь, недоросль!

Она провела большим пальцем по его лбу, будто стирала грязь, которой там не было.

— Вернёшься — баню истоплю. И пирожков твоих любимых напеку, с яичками.

— Вернусь, - кивнул Буряй. – Чего со мной будет-то? А сейчас пирожков нет?

Мать смотрела ему в лицо и улыбалась одними губами. Отец подошёл после неё. Снял с пояса старый нож в потёртых ножнах и протянул Буряю.

— Держи.

— Это же твой!

— Теперь твой. Держи говорю, а то передумаю.

— Да у меня же есть! Я в схроне целых три ножа себе взял.

— Видел я их… барахло. А этот не подведет.

Буряй взял нож обеими руками, неловко, будто вещь была тяжелее рогатины.

— Будете ждать?

— Будем, - сразу сказала мать.

— Дверь наша для тебя всегда открыта, - отец потрепал сына по голове, для чего ему пришлось встать на цыпочки.

К Ждану вышли мать и отец. Мать была маленькая, сухая, с острым лицом. Отец — узкоплечий, темнобородый, с больной ногой: стоял, опираясь на косяк, и смотрел на сына так пристально, будто хотел запомнить каждую складку на его одежде.

Ждан увидел их и сразу улыбнулся.

— Мам, только не говори мне молчать. Я попробую, но ты же меня рожала — сама знаешь, я и тогда этого не делал и сейчас не научился.

— Молчи, балабол, - сурово бросила мать и Ждан тут же заткнулся.

Мать подошла ближе. Поправила ему ворот, завязку у шапки, ремень колчана. Делала всё медленно, будто каждая мелочь могла задержать его ещё на несколько вдохов.

— Не лезь первым.

— Я никогда не лезу первым!

— Врёшь с детства.

— А вторым лезть можно?

— Ждан.

Он опустил глаза. Она вложила ему в ладонь маленький кусок обожжённого дерева, тёмный, гладко затёртый пальцами.

— Сам знаешь, что это. Не потеряй.

Ждан спрятал непонятную штуку за пазухи и молча кивнул.

— Лук береги, - дал совет отец. – Снимай тетиву, когда долго не пользуешься. Стрелы считай. Ну, ты все это и так знаешь.

— Конечно, бать.

— Вернёшься — снова начнешь врать, как Сварог тебя опять уберёг, - ухмыльнулся отец.

Ждан улыбнулся еще шире и сразу показалось, что эти двое не отец с сыном, а братья-близнецы, просто одно лицо на двоих.

— Расскажу, батя! Чистую правду расскажу! Как и всегда!

— Буду ждать.

Нечай стоял рядом со своей лошадью и глядел на чужие прощания слишком внимательно. Его тётка не вышла и ее мужа тоже не было видно. Из их двора только дым шёл из трубы, ровный, обычный, будто никакой Нечай оттуда никогда не уходил.

— Меня никто благословлять не будет, — Мальчишка провёл ладонью по лошадиной шее. – А нам и не надо, да Крепуша?

Мать Ждана повернулась.

— Подойди, щербатый.

Нечай замер.

— Я?

— Ты. Или тут ещё один малой с выбитым зубом есть?

Он подошёл осторожно, не отпуская повод. Женщина посмотрела на его разбитый рот, на тонкую шею, на короткие рукава. Потом достала из мешка краюху хлеба и сунула ему в руки.

— Держи.

— За что?

— Чтобы было.

Она помедлила и коснулась его макушки.

— Живым иди. Живыми возвращайся. Я мать твою знала… Хоровая была травница.

Нечай стоял с хлебом в руках и не знал, что делать. Потом кивнул и шмыгнул носом.

— Вернусь.

Никто ему не поверил.

У ворот оставались женщины, старики, Молчан, пустые дворы за их спинами и дым над крышами. Никто не плакал и не причитал. Даже родители уходящих парней, даже матери, не кинулись вслед.

Мы выехали ближе к вечеру.

В сани запрягли пару: старую гнедую Молчана и лошадь Нечая, которую мальчишка вёл рядом, пока она не привыкла к упряжи. Буряй шёл сбоку, берёг рану но делал вид, что не бережёт. Ждан сидел на краю саней, колчан держал под рукой. Нечай то шёл рядом с лошадью, то забегал вперёд, пока Буряй не рявкал на него.

Леонтий шёл рядом со мной и задумчиво молчал.

На краю деревни стоял Молчан. Не махал, не звал, не кланялся. Просто смотрел мне вслед. Я оглянулся один раз и встретил его взгляд. Он знал. Я был на все сто уверен, что он знал, кто я такой.

Может, не всё. Может, не имя, не срок, не путь к Горыне. Но княжичье лицо, знак Числобога, слухи о мёртвом Святославе и трое лишних, ушедших за мной, сложились у него достаточно ясно.

— Слух пойдёт, — сказал Леонтий.

— Знаю.

— Слухи умеют быстрее саней бегать.

— Знаю.

За спиной скрипнула упряжь. Нечай тихо уговаривал Крепушу не бояться старой гнедой Золотуши. Буряй спорил с Жданом, можно ли хвастаться медведем, если медведь чуть не содрал с тебя половину бока и один раз уже убил насмерть.

Над нами кружили два огромных ворона. Ну вот откуда они? И чего прицепились?