Полозья шли по укатанному снегу с ровным сухим скрипом. Лошади тянули охотно, мороз прихватил наст так, что он не проваливался под копытами. После лесов, оврагов и сугробов первой дороги это казалось почти чудом: сидишь — и мир сам отъезжает назад.

Нечай шёл рядом со своей лошадью и каждые несколько минут поправлял то ремень, то постромку, то край попоны. Лошадь терпела. Иногда косила на него тёмным глазом, фыркала ему в шапку, и Нечай начинал шептать ей что-то вполголоса: то ругался, то хвалил.

— Опять лапаешь, — сказал Буряй с саней. — Она ж не девка, чтоб её каждые десять шагов оглаживать.

Нечай даже не повернулся.

— Девки – дуры. А Крепуша – умница.

Ждан сидел на задке саней, вытянув ноги. Иногда он лениво трогал медвежий клык на шнурке, будто проверял, на месте ли тот. После того как Нечай раздал нам медвежьи зубы, Ждан объявил, что будет носить свой только до первой красивой девки, чтобы та спросила, откуда такой геройский знак, а потом ей и подарит за поцелуйчик. Но мам все время кго трогал и улыбался.

Буряй свой клык сперва носил поверх рубахи, будто для смеха. Потом бережно убрал под одежду. Я видел, как он поправил шнурок так, чтобы зуб лёг ниже раны и не бил по боку. Она уже не кровила, под повязкой и стянулась тёмной коркой. Нечаева мазь сняла жар и, похоже, не дала краям разойтись. Но стоило Буряю резко повернуться или спрыгнуть с саней, лицо у него на миг становилось злым и белым.

Он тут же находил, на кого злиться. На дорогу, на лошадей, на Нечая, на Жданов язык, на снег, на богов. На всё, кроме собственного бока. Нечай это видел, лез к повязке, чем еще сильнее бесил Буряя.

— Не тронь, — буркнул Буряй, когда мальчишка снова потянулся к его тулупу.

— Дай посмотрю. И намазать снова нужно.

— Отстань, все уже зажило.

— Нет

— Что нет? Ты, малой, совсем страх потерял?

— Да я же помочь тебе хочу!!! Чего ты как маленький?

— Я тебе сейчас сам помогу! Вон тем поленом!

— Ой, да ты его нормально не кинешь сейчас. Даже не замахнешься! Бок не даст!

— Ах, ты… - Буряй перегнулся и полез в сани пытаясь дотянуться до березового полешка, но зашипел сквозь зубы и злобно поглядел на мальчишку.

Ждан лениво поднял руку.

— Не бей лекаря! Помрёшь молодым, а я когда в деревню вернусь всем скажу: “Сам виноват, лекаря бил”.

— Да ты вечно всякую ерунду несешь.

— Вот почему ерунду? Сейчас я разве соврал или придумал чего? Сказал только то, что вижу, и к чему это может привести.

Буряй фыркнул и тут же схватился за бок. Нечай победно ткнул пальцем:

— Вот!

— Что “вот”?

— Болит! Я же говорю! Давай мазь нанесем и тряпки сменим!

— У тебя самого сейчас заболит! Сейчас вот плюну на все, догоню и надеру уши!

— Не догонишь. У тебя бок болит. Ты и пяти шагов не пробежишь.

— Малой, ты или очень смелый, или ну очень тупой, - сказал Ждан. – Так этого толстомяса даже я доводить опасаюсь.

- Буряй, ты и правда ведешь себя, как баба на сносях, - сказал я. - Кому и чего ты хочешь доказать? То, что ты храбрый и сильный мы и так уже знаем. А представь, если сейчас враги? Волки, например. А ты рогатину даже поднять не можешь! Короче так, всем слушать мою команду! Сани стой раз-два. Короткий привал. Всем оправиться, привести себя в порядок, оказать помощь больным и раненым, подтянуть подпругу или как оно там у этих волосатых мопедов называется…

- У кого? – спросил Ждан.

- Не важно. Мопед, это зверь такой, здесь не водится. Чемто на лошадь похож, только у него шерсти нет… Так, все! Буряй, хватит на меня глазами сверкать! Ложись в сани и оголяй пузо!

Буряй злобно что-то бурча себе под нос, подчинился, распахнул тулуп и задрал рубаху. Из-под нее свесился клык. Я тронул свой клык под рубахой. Самый большой. Тёплый уже не от Нечаевых ладоней, а от моего тела. Он висел рядом со знаком Числобога. Силы в нём никакой не было, ни света, ни холода, ни шёпота какого-нибудь. Просто звериный зуб. Но почему-то я чувствовал его почти так же ясно, как метку.

— Ладно, — сказал я. – Пока стоим, рассказывайте дльше.

— Опять началось, - Ждан закатил глаза. — Дядька снова будет спрашивать, кто кому брат, где чья граница и почему Буряй не знает ничего дальше соседней улицы.

Буряй покосился на него.

— Я знаю.

— Да? Ну скажи, кто сейчас в Сновске сидит князем? Буряй помолчал.

— Ээээ… Сновский князь, - заявил Буряй.

— Сильно, - хихикнул Ждан. – И не поспоришь.

— А ты сам скажи!

— А я и не хвастал.

— Вот и заткнись тогда.

— Не могу. Я за правду стою, и если кто-то хвастается, обязан его на чистую воду вывести!

— Про княжества говорите, — напомнил я. – Хватит здесь базар устраивать.

Ждан вздохнул так, будто я заставил его тащить сани вместо лошадей.

— Княжества большие. Деревни маленькие. Их очень много, прямо сразу могу больше десяти назвать, и нашу еще.

— Мне нужны не просто названия. Мне нужно понимать, что нас на дороге к Мерову ждет.

— Дорога к Мерову не одна, — сказал Буряй неожиданно серьёзнее. — Есть прямая, а есть где не грабят. Ты какую хочешь?

— Начните с той, что знаете.

Парни повздыхали и признались, что в самом Мерове никогда не бывали. С деревнями оказалось чуть лучше. Еще лучше с географией вокруг их собственной деревни под названием Крайние Соловьи.

Парни знали, где через две версты будет овраг, где за оврагом старый брод, где справа хутор с дурной собакой, где дальше деревня, в которой парни дерутся стенка на стенку и любят ставить на гоп-стоп одиноких лохов. Ждан мог назвать, где на ярмарке в прошлую осень его обвесили мёдом, а потом выгнали за то, что он начал громко считать чужие мерные камни. Буряй знал, в какой деревне кузнец пьёт, но железо делает честно, и где староста берёт за постой втридорога. Нечай знал, где у кого лошади, где кобыла жеребится к весне, где у одного мужика рыжий мерин кусает за плечо, если подходить слева.

Про девок они знали особенно много. Ждан говорил охотно, Буряй поправлял, Нечай краснел и делал вид, что слушает только про лошадей. Они знали, где девушки ходят к реке не по воду, а просто, чтобы их заметили. Где сваты из соседней деревни прошлой весной получили невесту, а вместе с ней и драку на три двора. Где пацаны ходят биться не потому, что ненавидят друг друга, а потому что потом на празднике легче подходить к тем девкам, кто видел, как ты держишь удар и сам раздаешь тумаков.

Но стоило отвести разговор дальше пятидесяти вёрст, мир разваливался.

Сварск — ярмарка. Родоп — тоже ярмарка, только дальше и дорога хуже. Меров — княжий город, где люди богаче, стены выше, а неприятностей больше. Остальное — слухи, имена, чужие песни, ругань и обрывки всякой чуши.

В памяти Святослава, рваной и мутной, и то было больше. Там всплывали огромные ворота, лица за столом, запах воска в княжьей палате, чей-то смех, чей-то перстень с чёрным камнем. Всплывали имена, но не всегда долго держались в голове. Знал ближайшие к Мерову города – Велесе, Ростов, Морановск, Сварск.

Но память Святослава была как вода в горсти. Сожмёшь — вытечет. И это меня сильно бесило.

— Крайние Соловьи на чьей земле? — спросил я.

Буряй усмехнулся.

— На нашей.

— А дань кому платите?

— Сейчас сварожичам, — сказал Ждан. — А раньше всяко бывало.

— Родимичи тоже ходили, — добавил Буряй. — Родоп дальше, но руки у них длинные.

Ждан подвинулся на санях, чтобы не цеплять ногой мешок.

— Старики говорили: с утра сварожичи пришли, к вечеру родимичи. Одни взяли овёс, другие спросили, где овёс. Мужики руками разводят, а им за это по морде. Очень было обидно.

— А потом?

— Потом князья где-то попили, поругались, помирились, может, детей поженили, может, земли перемерили. Кто их знает. До нас только и дошло: платить так-то, не ходить туда-то, чужим ничего не отдавать.

— И совсем скучно стало, - вздохнул Буряй.

— Скучно? – я не совсем понял его заявление.

Он понял, что сказал что-то не то, и насупился.

— А что? Не приходят почти… А кто приходит – с теми драться нельзя – хозяева…

— Не приходят драться, - стал загибать пальцы Ждан. - Не жгут. Скот не гонят. Мужиков зря не мнут. Девок не валяют. Скука.

— А вы сами ходите драться, да?

— Так надо же жить, а не только пахать с утра до вечера, — буркнул Буряй. — А если долго тихо, парни киснут. И вон, в таких как наш Ждун превращаются.

Нечай, не оборачиваясь от лошади, пробормотал:

— Потом девки говорят, что в соседней деревне смелые, а у нас одни печные тараканы.

Буряй фыркнул.

- Думали, когда тебя вдруг все искать начали, снова что-то интересное начнется. Не началось. Ну, пока ты не пришел и про схрон не рассказал.

Я не сразу нашёл, что ответить. Для них мир был не порядком и смыслом. Мир был временной передышкой. И эту передышку они называли скукой. Интересно, это мировоззрение всей деревни, или только этих двоих?

Дальше дорога пошла между низкими елями. Сани чуть замедлились, полозья задели край старой колеи. Нечай вывел свою лошадь ровнее, погладил её по шее и гордо посмотрел на меня, будто только что спас обоз от пропасти.

— А кто меня искал? — сказал я.

— Люди на очень красивых конях. И не один раз заезжали, раза три. И всегда разные.

— А кто именно? Велесовичи, морановичи, меровичи?

— А кто ж мне скажет? – пожал плечами Ждан. - С Молчаном они говорили, а он тихушник еще тот… Знаки у них были, но я тогда не лез близко. Я же не совсем дурной.

— Что спрашивали? И с чего ты взял, что именно меня искали?

— Так староста потом нам всем тебя описал. Лицо описывали... ну, вроде твоего. Лет двадцати, сказали парень. И на груди – печать Чилобога, спираль в три оборота с четырьмя засечками. Спрашивали про всех чужих, кто за последнюю неделю проходил. Ещё мальчишку поминали.

Нечай резко обернулся.

— Какого?

— Да не тебя. Успокойся. Мальчишка при нём, мог быть сказали. Так, прицепом спрашивали. На мальчишку им плевать, именно тебя искали.

— Вели себя как? — спросил я. – Обидели кого?

— Нет. Ни кур не взяли, ни морд не набили. Даже на девок не лезли. Прошли, поспрашивали, посмотрели. Староста сказал — не видали. Они ещё раз посмотрели. И уехали. Даже старосте рожу не пощупали, а это у таких как они всегда первое дело.

— Я же говорю – скукотища, - зевнул Буряй.

Я представил этих людей: красивые кони, тёплые плащи, спокойные вопросы. Не грабёж и не пьяная удаль. У них было дело и дисциплина. Они приезжали не за добычей, а конкретно за мной.

Леонтий сидел на краю саней, невидимый для тех, кто мог встретиться нам по дороге. После промоины и пещеры мои спутники уже привыкли оглядываться туда, где его вроде бы не было. Сейчас он смотрел вперёд.

— Не обязательно Борята и его люди, — сказал он тихо.

— Не обязательно. Но лучше бы они.

— Почему?

— Потому что тогда нам не только от Боряты нужно прятаться, а и еще от кого-то.

После полудня дорога вышла к полю, за которым темнела деревня. Мы не стали туда сворачивать, только дали лошадям постоять у низкого кустарника, где ветер сдувал снег и торчала сухая трава. Нечай достал из мешка овёс и распределил его так важно, будто кормил княжескую конюшню.

Пока лошади жевали, Буряй неожиданно вспомнил еще кое-кого.

— Ещё калики были.

— Точно! – вскинулся Ждан. - Вот после них у нас неделю все прямо такие умные ходили. Даже тётка Матрёна, которая прошлой весной козу за внука приняла и за стол сажала, рассуждала, кто теперь Меров возьмёт.

— Калики? — спросил я. – Новости и песни принесли?

— Ну, да, — сказал Ждан. — Меров без князя, род княжий вырезан. Кто остался — того ищут. А еще бродят де где-то штук пять поддельных княжичей с поддельными знаками, что они сами себе нарисовали.

Буряй мрачно добавил:

— А настоящий княжич утонул.

Ждан посмотрел на меня и договорил осторожнее:

— И болтали, будто бежал он в бабьем сарафане и даже кокошнике. Ну, калики. Им чем грязней новость, тем больше каши дают.

— Наши смеялись, - сказал Буряй. – Да и я тоже… Потом старуха одна сказала, что над мёртвым княжичем смеяться — плохая примета. Перестали.

— Про Числобога тоже болтали, - продолжал Ждан. - Будто капища его пустые. Волхвы просто пропали. Одни говорят — их порезали. Другие — сами ушли. Третьи — бог лично к себе забрал, всех поголовно.

— Калики много мелют, - сказал Буряй. - За еду.

Поняяятно, подумал я. Значит, Святослав утонул. Святослав бежал в женских юбках. Святослав не спас капища. Святослав умер трусом, а кто говорит, что нет – врет. И еще куча самозванцев бегает и народ смущает, ну да.

Эта ложь уже пошла по деревням быстрее меня. Его повторяли у печей, у колодцев, на постоях, на ярмарках. Смеялись, плевали, спорили. Каждая чужая глотка брала кусок этой лжи и несла дальше. Я не был Святославом, они говорили про меня. Настоящая информационная война в условиях отсутствия средств массовой информации.

— Дядь? — тихо сказал Нечай.

— Что?

Он помялся, глядя не на меня, а на лошадиную гриву.

— Ты... ну... не похож ты на бабу.

- И кокошника у него нету! – заржал Ждан зажал рот рукой. Буряй отвернулся и закашлялся. Нечай вспыхнул.

— Я не так сказал!

— Нормально ты все сказал, — хохотнул и я. – Я понял. Спасибо.

— Я хотел... ну... если будут говорить, я скажу, что врут. Вот.

- Лучше не нужно, - посоветовал я. – Просто делай вид, что не понимаешь о ком они говорят. То, что я – это настоящий я – большой секрет. Понял?

Нечай серьезно кивнул и глубоко задумался.

К вечеру мы прошли почти полсотни вёрст. Погода была отличная, наст укатан и две кобылы несли сани легко и быстро. Но под вечер устали. Лошади уже не шли прежним ходом. Нечай ругался на каждую кочку, будто дорога нарочно пыталась испортить ему сбрую. Буряй почти не говорил и держал руку у бока, но после обновления перевязки уже не морщился на каждой кочке. Ждан впервые за день замолчал так надолго, что Буряй спросил, не заболел ли он.

В первом пути я шёл лесом, обходами, через снег и бурелом. Двадцать вёрст в день тогда казались удачей. Почти три недели ушло на дорогу, которая теперь, по-хорошему, могла занять дней пять-шесть.

Деревня, к которой мы подъехали уже в сумерках, встретила нас собачьим лаем и закрытыми воротами. Не большая: два десятка дворов, бани у овражка, крыши под снегом, дым над трубами. Люди выглядывали из-за плетней, но близко не подходили.

Крестьянин, открывший нам после долгого лая, смотрел не на монеты, а на мои руки и лицо. Я прямо чувствовал, как его взгляд пытается забраться мне под одежду.

— В избу не пущу, — сказал он сразу.

— Баня есть?

— Есть.

— Нам подойдет. За гривну пустишь?

Он сказал что хочет две, а за то чтобы обиходить кобыл, потребовал еще одну.

Ждан открыл рот. Буряй толкнул его локтем. Я молча отсчитал медяки, набрал ими три гривны и сунул жадине. Это была почти половина всех моих денег. Оставалось еще три гривны серебром и полторы медью.

Крестьянин взял, внимательно пересчитал и посмотрел на меня уже с меньшей неприязнью.

— Лошадей к заднему плетню, там сарай. Сейчас сына кликну, он ими займется.

— Я сам! – заявил Нечай. – Верни гривну!

— Ага, сейчас! Договор дороже денег. И шуму тут не надо. У меня маленькие дети спят уже и жена на сносях.

— Шума не будет, - пообещал я.

Он усмехнулся, глядя на Буряя.

— С таким-то?

— Я тихий, — сказал Буряй. – Особенно, если хозяева не наглеют и лишних денег не требуют.

Крестьянин посмотрел на него с опаской, отсчитал полгривны и сунул мне назад.

— Вот. Раз ваш конюший сам будет лошадей распрягать да чистить – так будет честно. А половину возьму за сарай, сено и овес.

- Что-то овес нынче дорог, - заметил Ждан, но крестьянин сделал вид, будто не услышал.

Баня стояла за двором, ближе к оврагу. Низкая, тёмная, с закопчённым потолком. Пахло старым паром, мокрым деревом, золой, кислой одеждой и человеческим теплом, которое давно ушло, но ещё держалось в стенах. Для нас это оказалось почти роскошью.

Нечай сначала занялся лошадьми, Ждан ему помогал, а мы с Буряем смотрели. Он – потому что бок еще беспокоил, а я потомуц что вообще не знал, как правильно распрягать лошадей, снимать сбрую, обтирать и делать все прочее. Оказалось, и просто и сложно одновременно.

Буряй осторожно вытянулся на лавке и сделал вид, что не вздохнул от облегчения. Ждан оглядел закопчённые стены бани.

— Баня без пара — это не баня. Это мокрый сарай. Интересно, а когда здесь не парятся, баннику холодно?

— Спи, — сказал Буряй.

— Не могу. Я оскорблён. Нас в дом не пустили, деньги взяли, так еще и еду до сих пор не принесли.

В этот момент дверь бани распахнулась и в нее заскочил пацаненок возраста Нечая с узелком в одной руке, кувшином молока в другой и в огромномдля него тулупе.

— Вот! Мамка вам собрала. Сказала, утром блины будут, а это так, повечерить.

— Передай своей матушке нашу благодарность и поклоны, - сказал я и парнишка ускакал.

— Вот, это уже дело, - сказал Буряй и резко встал с лавки. Сморщился.

— Сейчас поедим и сызнова мазь наложу, - заявил Нечай.

На этот раз Буряй спорить не стал.

Утром, поев горячих и очень вкусных блинов с медом, я пошёл искать старосту.

Староста оказался сухим мужиком с седыми бровями и руками, на которых старые шрамы белели даже сквозь загар. Говорил он скупо, даже меньше и более весомо, чем Молчан. В избе у него пахло дымом, крупой и кожей. На стене висел старый щит с настоящим умбоном, слишком потрёпанный, чтобы быть украшением, и слишком чистый, для просто забытого там давным-давно.

Он заметил, куда я смотрю.

— Не продаётся.

— Я и не спрашивал.

— Я вижу, что собираешься.

— Тогда, по чем?

— Не по твоим деньгам, по тебе сразу видно.

Я невольно усмехнулся. Он тоже растянул губы под седой бородой, но быстро и не весело.

— Постой оплатил? — спросил он.

— Конечно, еще вечером, хозяину. Ты мне можешь рассказать, что здесь вокруг и как лучше путь строить?

— Садись, - онн кивнул на лавку. - Только если про лошадей, овёс и дорогу до ближайшей деревни — это к Фомке. Он у нас тут первый болтун, ему только в радость будет. А у меня других дел полно.

— Мне не до ближайшей. К Мерову как удобней добраться?

Староста ответил не сразу. Сел напротив, потер колено, пошевелил усами, будто подбирал правильные слова.

— К Мерову сейчас все дороги плохие.

— Мне нужна та, где меньше застав. Пусть и не прямая.

— Путник спрашивает, где корчма, купец — где мост цел, вор — где стража пьяная. А ты сразу про заставы. Прячешься от кого?

— Нет. Просто денег очень мало, а на заставах… ну, сам знаешь.

— Знаю, - серьезно кивнул староста. – Тогда хорошо подумать нужно…

За стеной кто-то колол дрова. Удар, пауза, удар. Нечай во дворе что-то бормотал лошади. Ждан пытался разговорить хозяйскую собаку и, судя по рычанию, учил ее материться.

Староста посмотрел на мою сулицу. Потом на лицо. Потом чуть ниже, туда, где под одеждой прятался знак. Он не мог видеть метку, но я чувствовал, он уже все понял.

— Лицо у тебя хлопотное, — сказал он. – Про него уже спрашивали. И не раз.

— Лицо, как лицо. Обычное, таких везде полно.

— Ну да, ну да... – покивал староста. – Ну ты хоть бороду отпусти… Или повязку на глаз нацепи. А то не ровен час, тебя перепутают с кем. А перепутав – снимут твое лицо вместе с головой. По ошибке.

Я не ответил, но совет запомнил. Староста встал, подошёл к очагу, взял обугленную щепку и немного подержал её в пальцах.

— Я старый, но не слепой. И не добрый. Запомни сразу.

— Хорошо, запомнил.

— Но когда… если… в общем, потом, вспомни, кто тебе помог. Лады?

Я кивнул, понимая, он имеет ввиду, что когда я верну себе княжество, нужно не забыть о долге. И серьезно пообещал себе отблагодарить эту деревню. Пусть она и не в Меровском княжестве стоит, но все же.

Он подошёл к широкой доске у стены и положил её так, чтобы верх был к оконцу, где из-под ставни пробивался серый зимний свет.

— Сюда север, — сказал он. — Дальше сам не переворачивай. А то княжества местами поменяешь, и потом меня же обвинишь.

Щепка ткнула в середину доски.

— Здесь Меров.

Я кивнул.

Староста провёл сверху и чуть влево широкую грязную полосу.

— Болота. Север и северо-запад. Войском туда не ходят, но одиночки лазают. Беглые, проводники, дурни всякие и те, кому деваться некуда.

Буряй, Ждан и Нечай уже протиснулись в избу. Староста недовольно посмотрел на них.

— Толпа у тебя за спиной. Это хорошо, одному в дороге совсем тяжко.

— Мои люди, — сказал я не думая. И только потом сам понял, что ляпнул.

Ждан поднял брови и тут же спрятал улыбку. Буряй сделал вид, что смотрит на щит. Нечай расправил плечи так, будто его только что поставили в строй наравне со взрослыми.

Староста хмыкнул, но парней не выгнал.

Щепка ушла влево и вверх от Мерова.

— Тут Велесе. Северо-запад, с краю от болот и чащоб. Велесовское княжество его. Сейчас оттуда больше всего зубов растет.

— Почему? — спросил Буряй.

— Потому что близко. Потому что лес богатый. Потому что Меров ослаб. Потому что князья чужую слабость нюхом чуют.

— Как псы, — сказал Ждан. – Злой у тебя пес, староста, злой и глупый. Говорить не умеет, только цапнуть норовит.

— Ты, зато, смотрю говоришь и за себя, и вон за них, и за лошадей ваших. Молчи, не лезь в серьезное дело.

Щепка пошла прямо вправо.

— Сновск. Чуть южнее от Велиссе. Эти пока глядят. Сновские любят приходить, когда драка уже кончилась, и спрашивать, кто им должен за то, что они не мешали.

— Хорошая служба, — брякнул Ждан. — Я бы так смог.

— Тебя бы повесили за язык на второй день. Молчи, я сказал!

— Уже пытались, но я их отговорил.

— Плохо пытались. Еще раз рот откроешь – выгоню из хаты.

Щепка опустилась вправо и вниз.

— Морановск. На запад от Мерова. Его княжество очень большое и сильное. Если морановский пришёл с помощью, скорее всего ты вот-вот помрешь. Стервятники они поганые, вот что.

— На юге – Ростов. Красиво говорят, мягко стелют. Потом просыпаешься — а твоя земля уже не твоя, дочь обещана, сын в заложниках, и ещё благодарить за это велено.

— Вот это люди умеют, - присвистнул Ждан.

— Потому и могучее у них княжество, крепко стоит.

Щепка пошла ниже и левее.

— Сварск и сварское княжество. Это там где мы сейчас, на восток от Мерова. Наши князья проще. Сначала ударят, потом подумают, а было ли за что бить, и уж причину найдут завсегда. Зато если договорились, могут иногда держать слово.

— Могут иногда?

— У князей иногда — уже хорошо..

— Мы сварожичам дань платим, - нахмурился Буряй.

— И мы тоже, - кивнул староста. – Вообще, нельзя на них жаловаться. С тех пор, как с родимичами замирились вообще хорошо стало.

- Только, скучно, да Буряй? – подмигнул другу Ждан.

Ещё левее Сварска появилась новая отметка.

— А тут Родоп. Ещё западнее от Мерова, вы оттуда идете. Родовское княжество. Людей их родимичами зовут. Родовая Пуща рядом. Перводрево тоже там, если врут про него. Сам то я там не был никогда.

Я смотрел на доску и запоминал.

Меров лежал в середине этой кривой золы. Мы были западнее него, со стороны Сварска и ещё более дальнего Родопа. Перводрево осталось за спиной — далеко слева на этой доске. А ехать нам надо было обратно к Мерову: вправо по карте, на восток, местами забирая к югу, если дорога того потребует.

Велесе. Сновск. Морановск. Сварск. Родоп. Болота. Заставы. Дороги. Кто смотрит, кто зубы кажет, кто улыбается, кто бьёт первым. Всего так с наскоку и не запомнить. Слишком много для головы, в которой и так тесниться чужая память, мёртвый священник и счёт Числобога.

— Ненужная тряпица есть? — спросил я.

Староста прищурился.

— Рану перевязать?

— Нет. Память перевязать.

Он не понял, но хозяйке крикнул. Та принесла кусок грубого полотна, старый, с вытянутыми нитями по краю.

— Не порть, — сказала она. — На заплату ещё сгодится.

— Я заплачу.

Я разгладил полотно на лавке, обмакнул конец щепки в сажу, расставил кружочки-города и подписал каждый. Щепка – не ручку, а тряпка не бумага, вышло очень крупно и криво.

Когда я поднял голову, в избе стояла тишина.

Буряй смотрел на полотно так, будто оно сейчас само зашевелится. Нечай стоял рядом с лавкой, вытянув шею, и даже дышать старался осторожно. Ждан щурился, пытаясь понять, где обман. Староста больше не усмехался.

— Это что за червяки? — спросил Буряй.

— Не червяки, — прошептал Нечай догадавшийся првым. — Он города посадил.

— Куда посадил?

— Сюда.

— На тряпку?

Ждан наклонился ближе.

— Погоди. Если это города, то где Сварск?

Я ткнул пальцем.

— Тут.

— А это?

— Родоп.

— И ты потом разберёшь?

— Разберу.

Ждан посмотрел на меня уже без обычной насмешки.

— А если я унесу тряпку?

— Тогда попытаюсь вспомнить, где какой, но могу перепутать или забыть.

— Нет. Я про другое. Если я унесу, я смогу понять?

— Нет. Для этого нужно читать уметь.

— А если ты меня научишь? Ну… читать?

— Тогда сможешь.

— И я смогу? – встрепенулся Нечай.

— И ты сможешь.

Староста молча взял полотно за край, рассмотрел, но видно, ничего не поднял.

— Резы я знаю. Долг поставить. Овцу. Мешок. Родовую метку. Знак опасности. А это...

- Дикие люди, - сказал Леонтий за моей спиной и вытащил из своей призрачной одежды такую же призрачную библию в тяжелом на вид, пусть и призрачном переплете. – Сами не просто читать не умеют, а даже о существовании букв не подозревают. А еще говорят – зря мы в эти земли с миссией ходим. Ученье – свет.

- Ага, - согласился я шёпотом. – А неученье – чуть свет и на работу.