Длинные копья раздали уже за городом.

Нас остановили на широком месте у дороги, где снег был утоптан сапогами, копытами и полозьями. Факелы чадили. Люди ругались, кашляли, подтягивали ремни, проверяли мешки с сухарями. Ночь ещё держалась, но холод быстро выгонял сон из головы.

Копья лежали возле саней. Длинные, тяжёлые, с простыми железными наконечниками. Не для красивого боя. Для строя. Для того, чтобы выставить перед собой стену из древков и заставить коня свернуть, встать или попасть под чужой удар.

Рядом стояли щиты. Толстые деревянные доски с ремнями и грубой железной обивкой по краю. Их тоже выдавали пешим. Брать не хотелось. Тащить тяжело. Но когда на тебя идёт всадник, голые руки убеждают плохо.

Косарь прошёл вдоль десятка и пинком перевернул один щит лицом вверх.

— Берёте копьё, берёте щит. Из своего оружия — что любите. Остальное оставляете. Кто навесит на себя весь сарай, тот сдохнет на дороге, и я его хоронить не буду.

Люди стали разбирать снаряжение.

Я взял копьё, щит, нож и свою сулицу.

Вьюн, худой парень с острым носом и глазами человека, который даже у мёртвого проверит пояс, сразу присвистнул.

— Гляньте, братцы. У нас Нечай обоерукий копейщик. С двумя древками за двоих бойцов сойдёт. Косарь, ему пайку двойную давать или бить тоже за двоих?

Несколько человек засмеялись.

Гридя, широкий бывший крестьянин с круглым лицом и виноватым взглядом, посмотрел на сулицу и сказал с уважением:

— А он, может, умеет. Я вот с одним путаюсь.

— Ты, Гридя, с одной ногой путаешься, когда вторая рядом стоит, — сказал Рябой.

Рябой держался чуть в стороне. Лицо у него было рябое от старых следов, волосы коротко срезаны, меч на поясе висел привычно. Он уже бил меня на проверке и знал, что длинным клинком я работаю плохо.

Про него в десятке говорили тихо. Бывший гридень. Из дружины его выгнали не за трусость и не за воровство. Он побил сотника, который при поисках княжича завёл людей в болото. Больше десяти гридней тогда утонули. Рябой решил, что за это сотник должен получить по лицу. Сотник выжил. Рябой потерял место.

В отряде он был первым после Косаря. Если бы набрали ещё десяток, его, скорее всего, поставили бы десятником.

Косарь посмотрел на меня.

— Меч где?

— Оставлю.

— Почему?

— Я им пока плохо машу. Тащить впустую лень.

Он шагнул ближе.

— Воину меч не мешает.

— Если воин умеет им пользоваться.

— Если воин остался без копья, без щита, без друзей и без ума, меч ему всё равно пригодится. Берёшь.

Я мог поспорить. Не стал. Пошёл, взял меч, повесил на пояс.

Вьюн снова открыл рот:

— Вот теперь порядок. Два копья, нож, меч, щит. Ещё бы жернов на шею, и можно не ждать морановских. Сам к утру ляжет.

— Вьюн, — сказал Косарь.

— Молчу.

— Не молчишь. Дышишь громко.

Вьюн закрыл рот, но улыбаться не перестал.

Отряд двинулся быстрым шагом.

Я насчитал пять полных десятков и один неполный, семь человек. Два десятка были конные. Они держались отдельно и смотрели на пеших без особой злобы, но и без уважения. У них были лучшие кони, лучшее оружие, нормальные шлемы, лица спокойнее. Не княжеская дружина, но для этого наёмного отряда — местная элита.

Остальные были пешие. Почти новобранцы. Те, кого можно поставить с длинными копьями и приказать держать дорогу. Их задача была простой: не дать вражеским всадникам пройти свободно, загнать их под удар своей конницы, прижать к забору, стене, оврагу, куда получится. На словах понятно. На деле для этого надо не разбежаться, когда на тебя летит конь.

По разведке морановичей было человек десять-пятнадцать. Все конные. Их обычная работа — быстро налететь, поджечь, пограбить, посеять страх и ускакать в ночь. Они не должны были ждать боя. Берест рассчитывал подойти, когда они уже нагрузят коней, отяжелеют, расслабятся и начнут уходить. Пешие перекрывают дороги. Конные добирают тех, кто вырвется.

Хороший план, если враг делает именно то, чего ты ждёшь.

Многие надеялись, что враг уже уйдёт, пока мы дойдём. Такое, как я понял, бывало. Тогда официально надо помогать выжившим. На деле можно было поискать, чем побрезговали налётчики. Еду, ножи, одежду, инструмент. Иногда монету, если деревенский дурак спрятал её слишком плохо.

До деревни было около четырёх часов быстрым шагом.

Сзади скрипели сани для раненых и добычи. Ими правили наёмники-инвалиды: один без уха и с плохо работающей правой рукой, второй хромой, третий старый, с бельмом на глазу. В санях сидели два волхва. Они не были в отряде, но шли при нём. Один молодой, худой, с тёмными кругами под глазами. Второй постарше, с широкой бородой, заплетённой в две косицы. Знаков я не разобрал.

Леший тоже был там.

Он лежал между мешками, прикрывшись рваной шубой, и делал вид, что спит. Волхвы его видели. Я понял это по тому, как молодой один раз дёрнул глазами в его сторону и тут же отвернулся. Не выгнали. Не позвали Косаря. Не ударили посохом. Значит, либо боялись, либо понимали больше, чем показывали.

На меня они тоже смотрели. Не прямо. Украдкой. Так смотрят на вещь, которую не хотят трогать руками.

Леонтий заметил.

— Эти двое тебя чуют.

— Что именно?

— Не знаю. Метку. Лешего. Или то, что вокруг тебя слишком много смертей.

— Последнее не надо чуять. Достаточно посмотреть.

Наш десяток шёл ближе к середине. Косарь держал шаг жёстко. За малейшую попытку растянуться бил древком по плечу или спине. Но своих наверх не сдавал. За неделю я уже понял: в других десятках людей пороли за промахи, за опоздание, за потерю ремня, за лишнее слово. Косарь бил сам. Больно, быстро, чаще по делу. Сотнику жаловаться не ходил. Своих на порку не отдавал.

Его за это боялись и держались.

Остальные в десятке были разные. Ломоть, бывший мясник, шёл молча и всё время проверял, не ослаб ли ремень на щите. Малой, которому было лет семнадцать, пытался выглядеть старше и от этого выглядел ещё моложе. Сивак, седой мужик с кривой спиной, уже был в двух боях и теперь всех учил, как не умереть, хотя сам говорил больше, чем знал. Осташ с узкими плечами и злым лицом держал копьё слишком крепко. Ещё двое, братья или просто похожие, почти не разговаривали. Для половины это должен был быть первый настоящий бой. Остальные видели бой два или три раза, и гордости в этом было меньше, чем страха.

Вьюн постепенно оказался рядом со мной.

— Нечай, — сказал он вполголоса. — А если человек на тебя с ножом, ты ему кисть так же вывернешь, как тогда Блину?

— Если даст.

— А если не даст?

— Тогда не полезу за кистью.

— А куда полезешь?

— Туда, что ближе.

— Умно. А если он мертвец?

Гридя, шедший с другой стороны, сразу повернул голову. Почти сбился с шага и наступил Малому на пятку.

— Лево, Гридя! — рявкнул Косарь.

— Виноват, батюшка десятник!

— Я тебе не батюшка. Ещё раз назовёшь — заставлю усыновить Вьюна.

Вьюн хмыкнул.

— Я в семье дорогой. Меня кормить надо.

— Тебя надо привязать к дереву и кормить палкой, — сказал Рябой. — Нечай, отвечай уже. Он всё равно не отвяжется.

Я посмотрел на Вьюна.

— Если мертвец схватит, назад не тяни. Сильнее вцепится или руку себе вывихнешь. Бей по суставам. Кисть, локоть, колено. Валить на землю. Потом голова или шея.

Вьюн слушал уже без улыбки.

— А в брюхо?

— Если ему не больно, то бесполезно.

Гридя сглотнул.

— А если он свой? Ну... был свой?

— После боя всем мёртвым головы снять, — сказал Косарь за моей спиной.

Мы оглянулись. Он шёл близко и слышал всё.

— Всем, — повторил он. — Врагам, своим, деревенским, если волхвы скажут. Кто начнёт выть, что это брат, сват, кум и добрый человек, тому сначала в зубы, потом всё равно голову снимать. Сейчас заткнулись.

Вьюн послушно заткнулся. На десять шагов.

— А если мертвец без головы встанет?

Косарь даже не повернулся.

— Тогда я лично извинюсь перед твоим трупом за плохой совет.

Рябой усмехнулся. Гридя посмотрел на своё копьё так, будто оно стало вдвое короче.

Разговоры о морановичах всё равно шли по всему отряду.

— Говорят, они всех мёртвых поднимают, — сказал Сивак. — Всех подряд. Даже скотину.

— Скотина-то зачем? — спросил Малой.

— Чтобы бодала.

— Мёртвая корова тебя не догонит.

— Зато если догонит, обидно будет.

Вьюн фыркнул.

— Вы бы ещё про мёртвую курицу сказали. Бежит такая, клюёт в пятку, а ты уже всё, геройски пал.

Никто не засмеялся как следует. Шутка вышла не вовремя.

Гридя неожиданно сказал:

— У нас в деревне баба померла. Старая. Три дня связанная лежала. Сыновья боялись развязать. Говорили, вдруг встанет. Волхва ждали.

— И встала? — спросил Вьюн.

— Нет. Завоняла только.

— Вот видишь.

— Так волхв пришёл и сказал, что если бы не связали, может, встала бы.

— Волхв много что скажет, лишь бы ему курицу дали.

Гридя насупился.

— Ты не смей. Волхв дело знает.

Рябой поправил ремень меча. Он делал это уже третий раз.

— Живой с ножом опаснее мертвеца, — сказал он. — Живой думает.

— Ты меч проверяешь чаще, чем моя первая баба кошель перед сном, — сказал Вьюн.

— Потому что я думаю.

— О бабе?

— О том, как бы тебя тихо зарезать и сказать, что морановичи сделали.

Косарь оглянулся.

— Дыхалку на болтовню не сбивать. Идём быстро, не на торг вышли.

Люди притихли. Ненадолго. Косарь сам понимал, что это не настоящие солдаты. Это были люди с копьями, которым страшно. Пока они говорили, они шли. Молчание могло оказаться хуже.

Леонтий шёл рядом, легко поспевая за живыми.

— Они могут рассыпаться при первом поднятом мертвеце, — сказал он.

— Не факт, что мертвецы будут. Может, там нет никого из рода, кто умеет поднимать.

— Ты сам в это веришь?

— Нет. Но они могут.

Леонтий посмотрел на Вьюна и Гридю.

— Эти двое уже смотрят на тебя, когда не понимают, что делать.

Я это тоже заметил. И Косарь заметил. Поэтому надо было аккуратно.

Я сказал достаточно громко, чтобы слышали ближайшие:

— Слушать Косаря. Держать строй. Не бежать назад и не вырываться вперёд. Кто останется в строю — у того есть шанс. Кто побежит или полезет геройствовать — умрёт первым.

Гридя кивнул так усердно, будто получил понятную работу.

Вьюн покосился на Косаря.

— А если Косарь сам побежит?

Косарь остановился на полшага, посмотрел на него и сказал:

— Тогда ты побежишь за мной и будешь прикрывать мне спину.

— А если я не успею?

— Значит, я зря тебя кормил.

Смех вышел короткий, но настоящий.

Косарь догнал меня и сказал тихо:

— Хорошо сказал. Теперь меньше говори. Я тут десятник.

— Я помню.

— Вот и помни вслух тоже.

Первые беженцы попались ещё до деревни.

Сначала один мальчишка лет десяти. Босой, в одной рубахе и чужом полушубке, который был ему слишком велик. Он бежал по дороге, пока не увидел нас. Потом остановился, попятился и упал. Конные объехали его. Один из инвалидов с саней слез, поднял мальчишку и посадил к себе.

Мальчишка не отвечал на вопросы. Только трясся и держал в кулаке обрывок женского платка.

Потом вышли трое. Мужик с рассечённой щекой, женщина без платка, с босыми ногами, и старик, которого они тащили под руки. Женщина была в одной нижней рубахе и короткой душегрейке. Ноги у неё посинели от холода. Она повторяла одно и то же:

— Они в хлев загнали. В хлев загнали. Дети там. Я не знаю, чьи дети там.

Берест остановил конных, выслушал мужика, но толку было мало. Морановичи налетели быстро. Кричали. Жгли. Рубили тех, кто выбегал. Нескольких живых увели. Кого — мужик не знал. Старосту вроде убили. Или увели. Волхва в деревне не было. Или был чужой. Или это не волхв.

— Пьяный он от страха, — сказал Рябой.

— Сам будешь трезвым, когда дом горит? — ответил я.

Он не спорил.

Дальше следы пошли чаще. Брошенная телега с вывернутым колесом. Мёртвая корова у обочины. Сломанные оглобли. Кровь на снегу. Обугленная изгородь. Потом дым.

Дым видно раньше огня.

Собаки лаяли и выли так, будто не понимали, кого звать. На снегу лежала сажа. Дорога к деревне была вытоптана, порезана копытами, местами почернела от крови. У первого двора лежал крестьянин лицом вниз. Его ударили в спину. Дальше была женщина, прижатая к плетню. Её тоже рубили сзади, когда она бежала.

Гридя захрипел носом.

— Не смотреть по сторонам, — сказал Косарь. — Смотреть вперёд. Держать копья.

Несколько дворов горели. Часть уже тлела. В одном хлеву ревела скотина, но ворота были завалены. Где-то плакал ребёнок. Где-то кричала женщина. Где-то смеялись мужчины. Не наши.

Морановичи ещё не ушли.

План Береста успел вовремя.

Первого мертвеца мы увидели у забора.

Он был мужиком лет сорока. Половина лица срублена, грудь распорота, живот тёмный от крови. Живой с такими ранами не прошёл бы и трёх шагов. Этот шёл.

Не быстро. Не как зверь. Просто шёл. Нога у него плохо сгибалась, одна рука висела ниже другой, голова держалась криво. Из открытого живота тянулась тёмная мокрая полоса. Он не смотрел как живой. Глаза не искали. Лицо не менялось. Но руки тянулись к ближайшему человеку.

Один из новобранцев другого десятка ткнул его копьём в живот. Наконечник вошёл глубоко. Мертвец не остановился. Он протащил себя по древку, добрался до человека и вцепился в щит. Новобранец закричал и потянул назад. Щит перекосило. Сосед толкнул его плечом. Третий задел копьём своего.

Запах дошёл через дым: кровь, вскрытое нутро, горелая одежда.

Гридя рядом со мной замер.

Вьюн отступил на шаг.

— Строй! — заорал Косарь. — Держать строй, скоты!

Гридя вдруг попятился. Щит ушёл в сторону, копьё поднялось слишком высоко. Косарь ударил его древком по груди так, что тот сел в снег.

— Встал!

— Батюшка...

Косарь ударил ещё раз, уже легче, но зло.

— Встал, сказал!

Гридя поднялся. Глаза у него были мокрые.

Слева Малой начал бормотать молитву. Не громко, но так, что сбивал себя и соседа. Вьюн вдруг сорвался вперёд с ножом, хотя до мертвеца было несколько шагов и копейщики закрывали проход.

Я успел перехватить его за пояс, сбить на землю и прижать коленом.

— Ты куда?

— Я его... я...

Я ударил его ладонью по лицу. Раз. Второй.

— Дыши.

— Пусти!

— Дыши, сказал.

Он вдохнул. Потом ещё раз. Перестал рваться.

— Ножом потом. Сейчас копьё.

Я поднял его и толкнул обратно в ряд.

Рябой стоял крепко, но я видел: он тоже не знает, как правильно рубить то, чему не больно. Он привык к живым. Живой отступает, закрывается, бережёт руку, бережёт живот, боится железа. Этот не берег ничего.

Метка под одеждой холодно отозвалась. Не на мертвеца. На силу, которая его подняла.

Значит, среди врагов был Моранович. Кровный. Или достаточно близкий к роду.

Мертвец тем временем почти вырвал копьё у новобранца. Человек кричал, остальные мешали друг другу.

Я сказал Косарю:

— Прижать к забору. Всеми копьями. Поднять и давить. Потом голову.

Косарь посмотрел на меня одним глазом.

— Уверен?

— Нет. Но лучше, чем колоть в брюхо.

Он принял решение сразу.

— Рябой! Нечай! Со мной. Остальные — копья вниз! Не в живот, в грудь, плечи, ноги! Давить к забору!

Мы втроём собирали десяток почти руками. Гридю поставили в середину.

— Щит вверх, — сказал я ему. — Не думай. Просто дави.

— Я понял.

— Не понял. Но дави.

Вьюн получил копьё обратно, встал справа от меня и уже не шутил.

Мертвец повернулся к нам. Косарь первым ткнул его в грудь. Я ударил ниже, в бедро, Рябой — в плечо. Остальные добавили. Древки заскрипели. Мертвец дёргался, шипел, пытался ухватиться за копья, но его подали назад, потом ещё, потом прижали к забору так, что доски затрещали.

— Держать! — орал Косарь. — Держать, мать вашу!

Он выхватил топор у Ломтя, шагнул сбоку и ударил по шее. С первого раза не вышло. Со второго голова повисла. С третьего упала в снег.

Тело ещё дёрнулось. Потом обмякло.

Метка не дала ничего. Мёртвое не платило.

Несколько человек стояли и смотрели на тело. Гридя дышал так, будто тащил соху через болото. Вьюн сглотнул.

Косарь повернулся ко мне. На лице у него не было улыбки. Только быстрый взгляд: уважение, злость, расчёт.

— Работает, — сказал он.

— Похоже.

— Ещё раз полезешь учить моих людей без меня — выбью зубы.

— Могу молчать.

Он посмотрел на убитого мертвеца, потом на остальные десятки, где уже начиналась настоящая беда.

— Не молчи. Сначала мне говори, чему учишь. Потом говори им. Если херню скажешь — выбью зубы за херню.

— Понял.

— Не понял. Работай.

Вокруг строй сыпался.

Другие пешие десятки встретили мертвецов хуже. Многие побросали длинные копья после первого рывка. Кто-то пытался рубить мертвецов мечом в грудь и живот. Кто-то колол, отступал, спотыкался, падал. Пять поднятых тел рвали людей не силой, а страхом и непониманием. Один мертвец вцепился зубами в лицо новобранцу. Другой, с перебитой ногой, полз и держал человека за сапог, пока тот орал и бил его по спине.

А с дальней улицы уже вылетели конные.

Морановичи были не беспорядочной толпой. Коней они держали хорошо. Кто-то тащил мешки, кто-то вёл лишнюю лошадь, кто-то прикрывал отход. Несколько всадников сразу развернулись к нашим. Навстречу им двинулись конные десятки Береста. Удар вышел тяжёлым. Лошади столкнулись, люди закричали, одно копьё сразу сломалось о щит.

Когда первый человек умер рядом, метка под одеждой шевельнулась. Слабо. Не так, как после моей собственной платы. Чужая смерть проходила мимо, но часть силы всё же доставалась знаку.

Потом ещё.

Смертей стало больше.

Косарь уже орал другим:

— Как мы! К забору их! К стене! Копьями давить, головы снимать!

Рябой подхватил:

— Не бросать древки! Кто бросит — сам пойдёт вместо копья!

Мы брали второго мертвеца уже быстрее. Третий достался соседнему десятку. Они сначала путались, но увидели наш порядок и повторили. Десятники сгоняли своё стадо обратно в ряды, били по спинам, ставили щиты, заставляли держать древки. Мертвецы оставались страшными, но перестали быть непонятными.

Погибли всё равно многие. Позже я узнал — десять новобранцев. Все из других десятков. В основном те, кто побежал, полез один или застыл. У нас в десятке не погиб никто.

Когда четвёртый мертвец рухнул без головы, Вьюн вдруг выдохнул и сказал:

— Пахан, слева ещё один!

Я не сразу понял, что он мне.

— Кто?

— Ты! Пахан, говорю, слева!

— С чего это я пахан?

— А кто? Косарь десятник, Рябой старший по морде, а ты пахан по мертвякам.

Рябой даже в бою нашёл время сказать:

— Звучит мерзко. Значит, прилипнет.

Косарь рявкнул:

— Потом обнюхиваться будете! Слева держать!

Кличка действительно прилипла.

После мертвецов пешие приободрились. Не стали храбрыми. Просто поняли, что могут не умереть сразу. Этого хватило, чтобы начать помогать коннице. Длинные копья пошли в дело против лошадей. Всадника не надо было убивать. Достаточно заставить его свернуть, замедлиться, потерять место, попасть под удар нашего конного.

Морановичи поняли это тоже.

И тогда я увидел его.

Он сидел на коне у дальнего двора, где горела крыша. Доспехи на нём были лучше, чем у остальных: тёмные пластины, хороший шлем, на плечах мех. Рядом держались двое всадников. Один с копьём, другой с коротким луком. Они не грабили. Не рубили крестьян. Прикрывали его.

Сам он смотрел на мёртвое тело у плетня.

Тело дёрнулось.

Метка под моей кожей отозвалась резко. Не силой Числобога. Чужой силой, холодной, тяжёлой, родовой.

Мертвец поднялся.

Конник повернул голову в мою сторону.

Слишком быстро. Слишком точно.

Он увидел меня. Или метку. Или то, что было на мне после всех смертей.

— Лысого! — крикнул он своим. — Убейте лысого!

Двое всадников развернулись ко мне.

Вот и всё. Ещё немного, и моя легенда кончится. Не прямо здесь, так через тех, кто уйдёт.

Я потянулся к мере.

Не к большой перемене. Не к чуду. К короткому куску времени, который Числобог иногда давал за боль и цену. Сердце ударило не туда. Мир дёрнулся назад. В груди вспыхнуло так, будто внутри разжали старую рану.

Я оказался на несколько вдохов раньше.

Крик ещё не успел сорваться с губ Морановича. Двое его людей ещё смотрели в другую сторону. Я уже знал, куда они повернут.

Я бросил щит у забора. Длинное копьё тоже. С мечом пришлось мириться: он бил по бедру, но снимать было некогда. Сулицу оставил в руке. Дым помогал. Кони шарахались от огня и мертвецов. Люди смотрели туда, где громче кричали.

Я пошёл в обход, низко, почти бегом.

Первого прикрывающего я не трогал. Он смотрел на то место, где через несколько вдохов должен был увидеть меня. Второй, с луком, заметил движение слишком поздно. Он начал поворачивать коня, но лошадь ступила на горящую жердь и дёрнулась. Стрела ушла в сторону. Я врезался ему в ногу плечом, ударил сулицей по колену коня не остриём, а древком. Конь шарахнулся, всадник потерял равновесие. Добивать его я не стал.

Моранович понял опасность уже тогда, когда я был рядом.

Он успел поднять руку. Не с оружием. С силой.

Ближайший мертвец дёрнулся ко мне.

Я прыгнул на конника сбоку. Если бы он был простым всадником, может, удержался бы. Но он творил свою работу и на миг отвлёкся. Я ударил его в бок, вцепился в ремни, потянул вниз. Он удержался в седле, ударил меня локтем по лицу. В глазах потемнело. Конь пошёл боком, давя меня плечом. Я едва не попал под копыта.

Моранович выхватил короткий клинок.

Первый удар прошёл по кольчуге и отбил дыхание. Второй я принял на предплечье. Боль сразу стала горячей. Я вцепился в его руку обеими руками, повис на ней всем весом и всё-таки сорвал его из седла.

Мы рухнули в снег, сажу и чужую кровь.

Он был сильнее, чем я ожидал. И опытнее. Попытался ударить коленом, попал в бедро, развернулся, едва не вышел сверху. Я не стал бороться честно. Вцепился зубами в край его ладони, он дёрнулся, и этого хватило. Нож вошёл ему под подбородок, но неглубоко. Он захрипел, ударил меня лбом в лицо. Я провёл ножом ещё раз, уже по горлу.

Кровь пошла горячая.

Метка раскрылась.

Я на миг перестал слышать бой. Родовая смерть дала знаку больше, чем простые смерти рядом. Сила вошла резко, почти больно. В руках появилась дрожь, в голове — уверенность, от которой легко ошибиться.

Мёртвое тело за моей спиной поднялось.

Я понял это поздно. Обернулся уже тогда, когда оно бросилось.

Нож не годился. Меч я не успевал достать. Я выставил сулицу.

Не хотел показывать её. Не здесь. Не при наёмниках, не при волхвах, не после крика Морановича.

Но выбора не осталось.

Острие вошло мертвецу под рёбра. Тело дёрнулось, как живое от сильного удара. По древку прошла сухая дрожь. Мертвец захрипел без горла, попытался дотянуться до меня, но сила ушла из него сразу. Он упал в снег уже просто телом.

Я выдернул сулицу.

Рядом кто-то закричал. Не от страха. От победы.

После смерти Морановича поднятые начали слабеть. Не все сразу, но достаточно, чтобы люди заметили. Вражеские всадники тоже заметили. Их порядок сломался. Один попытался уйти через боковую улицу, но там уже стояли наши пешие. Копья опустились. Конь встал на дыбы. Всадника стащили вниз.

Другие повернули к полю. За ними бросились наши конные.

Двое или трое всё-таки ушли. Остальных прижали. Кого убили на месте, кого сбили с коня, кого связали. Пятерых взяли живыми. Позже Берест сказал, что восемь морановичей лежат мёртвыми. Пленных били, но не убивали. Их надо было вести в Меров.

Бой закончился не сразу. Он распался на отдельные крики, тушение, добивание, перевязку, поиск своих и чужих.

Наёмники потеряли одиннадцать пеших от мертвецов. Ещё пятеро были ранены, один тяжело. Из конных погиб один, двоих ранило. Наш десяток стоял весь. Уставший, грязный, напуганный, но весь.

Метка продолжала брать слабые толчки от чужих смертей. После Морановича даже это казалось лишним. Меня переполняло. Хотелось идти дальше, добить ушедших, найти ещё одного такого же, взять больше силы, больше меры, больше права на следующий бой.

В этот момент я почти умер.

Крестьянин выскочил сзади. Обезумевший, в одной рубахе, с обожжённым лицом и топором в руках. Я его не слышал. Не видел. Он не кричал. Просто ударил в затылок.

На его плечи сверху прыгнул Леший.

Старик возник из дыма и темноты, вцепился крестьянину в волосы и ухо, дёрнул всем телом. Топор прошёл рядом с моей головой. Так близко, что я почувствовал движение воздуха.

Я развернулся уже с ножом.

Крестьянин упал. Леший спрыгнул, оскалился, ткнул в меня грязным пальцем.

— Это первое.

— Стой!

Он уже исчез между людьми, дымом и санями. Через два шага его не было видно.

Крестьянин лежал на снегу и трясся. Топор валялся рядом. Я поставил ему ногу на руку, но не давил.

— Зачем?

Он поднял на меня глаза. Пустые, красные.

— Все там, — сказал он. — В избе. Жена. Две девки. Мать. Заперли и зажгли. А ты... ты стоял.

Я не стоял. Я убивал Морановича, без которого погибло бы больше. Объяснять это человеку, у которого только что сожгли семью, было бесполезно.

— Топор отпусти.

Он отпустил.

— Убей, — сказал крестьянин.

— Не сегодня.

— Тогда возьми. Я их всех резать буду. Всех морановских. Я всё буду делать. Только возьми.

К нам подошёл Косарь, потом Берест. Берест посмотрел на крестьянина, на меня, на топор.

— Он на тебя кинулся?

— Кинулся.

— Почему живой?

— Промахнулся.

Косарь покосился на меня, но промолчал.

Крестьянин поднялся на колени.

— Возьмите. Земли нет. Дома нет. Семьи нет. Возьмите.

Берест не стал долго думать.

— Как зовут?

— Якун.

— Оружие держал?

— Топор.

— Будешь держать копьё. Косарь, у тебя место есть?

Косарь сплюнул.

— Теперь есть. Если этот дурень ещё раз на своих кинется, я его сам закопаю.

— Значит, научи его, кто свои.

Так Якун попал в наш десяток.

Потом началась работа после боя.

Пленных связали. Трофейных коней собрали. Оружие с мёртвых сняли. Сани загрузили ранеными, потом мешками, потом тем, что Берест разрешил брать как добычу. Крестьянам помогали тушить избы и вытаскивать имущество, но наёмники не забывали подворовывать. В основном еду. Крупу, сушёное мясо, хлеб, если находили. Брать больше было почти нечего. У крестьян и до налёта лишнего не было.

Волхвы работали у саней. Молодой зашивал рану на бедре у конного. Старший шептал над тяжело раненным пешим, у которого живот был распорен так, что я бы в прошлой жизни не дал ему шанса. Здесь шанс ещё был, если бог или волхв соглашались.

Оба волхва поглядывали на меня.

Теперь уже не просто настороженно. Испуганно.

Они видели сулицу. Или то, что осталось от мертвеца после удара. Может, видели и больше. Старший волхв несколько раз смотрел в сторону Береста, но не подходил. Молодой держал руки слишком близко к груди, будто прятал дрожь.

Рябой подошёл, держа в руках чужой меч.

— Покажешь потом, как ты мертвяка сулицей положил?

— Нечего показывать. Повезло.

— Мне тоже можно так повезти?

— Найди мертвеца, который плохо стоит.

Рябой посмотрел на меня долгим взглядом.

— Врать ты всё ещё не умеешь.

— Зато молчать умею.

— Это да.

Вьюн появился с другой стороны.

— Пахан, а пахан. Если Якун ночью нас всех зарубит, это ты виноват будешь или Косарь?

— Ты первый дежуришь рядом с ним.

— Я так и знал, что доброта наказуема.

Гридя принёс мне воду. Просто протянул деревянную флягу и отвёл глаза.

— Ты чего?

— Пейте.

— Я сам могу взять.

— Можете. А я подал.

Он сказал это так, будто выполнил важное дело и теперь ждал, не ошибся ли. Я взял флягу.

— Спасибо.

Гридя облегчённо кивнул.

Косарь подошёл позже, когда мёртвым уже начали снимать головы.

Он встал рядом, посмотрел на сулицу, потом на меня.

— Я видел, как ты одного положил.

— Многие сегодня кого-то положили.

— Я не про живого. Про мертвеца.

— Повезло.

— Не начинай.

— Может, он был недоделанный. Может, сам сдох после смерти Морановича. Может, удар хорошо лёг.

Косарь молчал.

— Сделаю вид, что верю, — сказал он наконец. — Но сотнику доложу.

— Я бы на твоём месте тоже доложил.

— Хорошо, что ты не на моём месте.

— Почему?

— Потому что мои люди и так на тебя смотрят чаще, чем мне нравится.

Он сказал это спокойно, но без шутки.

— Я их не звал.

— Вижу. Поэтому ты пока с зубами. Просил бы — выбил.

Он посмотрел в сторону третьего десятка. Там двое наёмников держали своего десятника, пока волхв пытался остановить кровь из живота. Рябой стоял рядом с Берестом. Они говорили коротко. Рябой не спорил.

— Рябого переводят, — сказал Косарь. — В третьем десятке десятник животом наружу лежит, не жилец. Им нужен человек, который умеет держать людей. Ты будешь моим помощником.

Я посмотрел на него.

— Это Берест сказал?

— Это я сказал Бересту. Он согласился. Не радуйся. Помощник первым получает по морде, если десяток тупит.

— А если не тупит?

— Тогда получает вторым.

— Понятно.

— Нет. Но поймёшь.

Он повернулся уходить, но остановился.

— Люди тебя слушают. Мне это не нравится. Но пока от этого они меньше дохнут. Держи это так, чтобы мне не пришлось выбирать между пользой и порядком.

— Порядок важнее?

— Без порядка польза быстро начинает резать своих.

Он ушёл.

Я посмотрел ему вслед. Косарь был ревнивым, жёстким и опасным. Но дураком не был. С таким можно было работать. Осторожно.

Волхвы всё ещё смотрели.

На этот раз старший уже пошёл к Бересту. Медленно, будто сам не хотел идти, но понимал, что должен. Молодой остался у саней и следил за мной так, будто я мог услышать его мысли. Старший сделал пять шагов, остановился, оглянулся на сулицу, потом снова пошёл.

Из-за саней вылез Леший.

Он не кривлялся. Не прыгал. Не выл. Просто встал у старшего волхва на пути. Тот остановился сразу.

Леший поднял руку и коснулся двумя пальцами его бороды. Волхв побледнел. Молодой вскочил, но Леший даже не посмотрел на него.

Я не слышал, что старик сказал. Видел только, как губы шевельнулись. Одно короткое предложение. Может, имя. Может, грех. Может, обещание.

Старший волхв опустил глаза.

Леший повернулся ко мне и подошёл уже своей обычной кривой походкой.

— Два.

— Что два?

— Два спасения. А то бы сдали они тебя.

Я посмотрел на волхвов. Старший вернулся к саням. Молодой сел рядом и больше на меня не смотрел.

— Почему теперь не сдадут?

Леший захихикал тихо, почти ласково.

— Потому что Леший попросил.

— Ты попросил?

— Почти.

— Что значит “почти”?

Он показал зубы.

— Значит, вежливо.

Я не стал уточнять. Волхвы молчали, и сейчас этого было достаточно.

К утру деревня перестала гореть.

Она не спаслась. Просто огонь кончился там, где ему уже нечего было есть. Люди собирали живых, мёртвых, остатки вещей. Наёмники связывали пленных, грузили сани и спорили о добыче. Берест ругался с местным стариком, который требовал оставить крестьянам хотя бы одну трофейную лошадь. Берест оставил полмешка овса и сказал, что это больше, чем он обязан.

Мёртвого волхва нашли за старым гумном.

Не деревенского. Крестьяне сразу сказали: не наш. Никто его раньше не видел. Одежда на нём была чужая, дорожная, подбитая мехом. На поясе висели костяные счётные резы. На груди, под разорванной тканью, был знак Числобога.

Глаза ему выкололи.

Я стоял и смотрел на него дольше, чем надо.

Леонтий подошёл ближе.

— Его привезли сюда?

— Или он пришёл сам.

— Крестьяне его не знали.

— Значит, он был не за ними.

Я присел рядом. Снег вокруг головы был чёрным от крови. Лицо уже застыло. Знак Числобога на груди был испачкан, но виден.

Метка под моей одеждой не молчала.

Позади Косарь спросил:

— Знаешь его?

— Нет.

— А смотришь так, будто хотел бы знать.

Я поднялся.

— Хотел бы понять, зачем морановичам тащить с собой волхва Числобога.

Косарь посмотрел на тело, потом на меня.

— И зачем?

Я не ответил.

Потому что хорошего ответа у меня не было.