В Меров мы вернулись под вечер.

Не строем — тем, что от строя осталось. Впереди тащились конные. Уже без утренней прямоты, без надменных взглядов на пеших. Кони шли тяжело, мотали головами, на боках у них подсохла пена. За ними двигались десятки: кто держал копьё на плече, кто волок щит на ремне, кто просто переставлял ноги и смотрел себе под сапоги, чтобы не упасть.

Сани для раненых скрипели позади.

На них лежали свои и чужие. Живые стонали, мёртвые молчали. Всем мёртвым, кого успели подобрать, отрубили головы. Не от злости. От привычки к морановской войне. Головы сложили в мешки и перевязали верёвками. Когда полозья попадали в старую колею, мешки глухо стукались друг о друга.

Гридя шёл рядом со мной. Он старался не оглядываться и от этого оглядывался ещё чаще. Каждый раз после этого у него дёргалась щека.

— Сани качаются, — сказал я.

Он вздрогнул.

— Я ничего не говорил.

— Ты лицом говоришь.

Гридя сглотнул и сильнее сжал копьё.

— Там один мешок шевельнулся.

— Его на кочке подбросило.

— А если не кочка?

Я посмотрел на задние сани. Там сидели оба волхва, которых брали с отрядом. Молодой весь день был серым, теперь стал почти зелёным. Бородатый держал посох поперёк колен и смотрел на мешки так внимательно, будто ждал, что один из них сам назовёт своё имя.

— Если мешок встанет и пойдёт, — сказал я, — бей в него копьём. Только не себе в ногу.

Гридя кивнул серьёзно, как человек, которому наконец дали понятную работу.

Вьюн, услышав, покосился на него.

— Ты, Гридя, если голову заколешь, потом не забудь спросить, не обиделась ли. Вдруг там человек вежливый попался.

— Не надо, — тихо сказал Гридя.

Вьюн хотел добавить ещё что-то, но Рябой, шедший впереди, даже не обернулся.

— Вьюн, если сейчас хоть один мешок заговорит твоим голосом, я тебя туда положу. Для порядка.

Вьюн открыл рот, посмотрел на Косаря и решил, что порядок ему пока не нужен.

Косарь шёл сбоку, у обочины. Чужая кровь на рукаве, чужое копьё в руке, свой щит разбит по краю. Он не хромал, не жаловался и не оглядывался на город. Только считал людей.

Я видел, как у него ходят глаза.

Рябой — цел. Вьюн — цел, хотя до сих пор иногда трогает щёку, куда я влепил ему пощёчину, когда он сорвался с ножом. Гридя — цел. Малой — с разрезанным ухом, но идёт. Ломоть держит ушибленную кисть прижатой к животу. Сивак прихрамывает, Осташ молчит, Борз и Лют тащат между собой чужой щит, будто боятся, что за него потом недоплатят.

Все живы.

Десяток Косаря вернулся без потерь.

У других такого не было.

У ворот нас ждали. Стража открыла боковую створу, отогнала зевак, дала пройти саням. Люди всё равно смотрели — из-под навесов, из-за плетней, от лавок у стены. На грязные лица, на чужие шлемы, на добычу, на мешки с головами.

Одна женщина у ворот быстро коснулась лба и груди. Не по-христиански, по-своему, старым движением, каким просят хоть кого-нибудь из богов не заносить беду в дом. Потом она заметила, что я смотрю, и опустила руку.

Через торг нас не повели.

Берест свернул отряд к отрядному двору у старых амбаров. Место было выбрано толково: с улицы почти ничего не видно, ворота крепкие, рядом длинный сарай, счётная изба, конюшня, навесы и ледник с тяжёлой дверью. Здесь добычу можно было разложить, раненых отделить от мёртвых, оружие посчитать и не давать всему городу глядеть, кто что принёс.

Во дворе сразу началась работа.

Никакого праздника. Никаких речей. Только люди, снег, кровь, железо и чужие распоряжения.

— Раненых к лекарям! — крикнул Берест. — Кто сам идёт — сам идёт. Кто не идёт — несёте. Чужих раненых отдельно. Мёртвых не мешать с живыми, я сказал!

Инвалиды при санях зашевелились быстрее здоровых. Хромой ругался на тех, кто медлил. Безухий распределял носилки. Старик с бельмом стоял у лекарской двери и одним взглядом решал: этого внутрь, этого под навес, этого поздно, этого перевязать и оставить.

Когда с саней сняли конного с пробитым бедром, он закричал. Не по-боевому. В бою человек орёт коротко, потому что некогда. Здесь крик получился длинным, мокрым, с хрипом. Его держали четверо, а нога всё равно дёргалась.

Гридя остановился и уставился на него.

Я толкнул его плечом.

— Щит сдавай.

— Он же...

— Ты ему своим лицом не поможешь. Сдавай щит.

Он отвёл взгляд и пошёл туда, куда шли остальные.

Добычу складывали в закрытом сарае, под присмотром людей Береста. Не сваливали на виду у стены, как деревенскую солому. Сначала оружие: копья отдельно, мечи отдельно, ножи в бочку, луки к дальней стене, стрелы на стол. Потом доспехи, шлемы, щиты, ремни, кошели, сбруя, полотна, меха, мешки с зерном, железные вещи, снятые с мёртвых и найденные в разграбленных дворах.

У каждой кучи стоял человек с палкой и ножом. Лицо у каждого было такое, что спорить с ним из-за лишнего ремня хотелось только мёртвому.

Тела складывали дальше, ближе к леднику.

Своих отдельно. Чужих отдельно. Безголовых — ещё дальше. Волхвы ходили между ними и проверяли, чтобы ничего морановское не осталось недоделанным. Бородатый несколько раз приседал у трупов, трогал пальцами снег под шеей, смотрел на обрубки. Молодой держался позади и старался не наступать в кровь.

— Вот теперь я понимаю, за что им корм дают, — пробормотал Вьюн. — Ходить среди мертвяков и делать вид, что так и надо.

Рябой услышал.

— Тебе бы не доверили. Ты бы и у мёртвого пояс проверил.

— А если пояс хороший?

— Вот поэтому не доверили.

Вьюн обиделся, но не сильно. Он уже глазами искал, где счётчик будет выдавать долю.

Потом в ворота внесли тело волхва.

Его не бросили к остальным.

Четверо несли его на длинных жердях, завёрнутого в тёмный плащ. Плащ был чужой, мокрый по краю, местами пропитанный кровью. Там, где должна была быть голова, ткань проваливалась. Голову несли отдельно — в небольшом мешке, слишком крепко перевязанном для простой мёртвой головы.

Мешок держал сам бородатый волхв.

Не передал стражнику. Не положил на сани. Держал обеими руками, прижав к груди, и никого близко не подпускал.

Я шагнул так, будто просто ищу место для щита.

На лбу у мёртвого, когда плащ немного съехал, мелькнул знак. Не весь. Кусок. Но мне хватило.

Мера.

Не такая, как у меня под рубахой. У волхва знак был старый, вырезанный и заживший, а потом испорченный свежими порезами. Кто-то водил ножом по уже существующей метке, будто хотел не снять её, а изуродовать.

Под одеждой у меня кольнуло.

Не сильно. Достаточно, чтобы я понял: это не случайный труп.

Голову мёртвого волхва унесли к леднику.

— Кто он? — спросил я.

Берест стоял у двери ледника. Рядом с ним — сухой человек в серой свите, счётчик или писарь. Двое стражников уже поднимали жердь с двери.

Берест повернул голову не сразу.

— Не твоё дело.

— Его тащили морановичи.

— Если тащили они.

— А кто ещё?

Берест посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который полез рукой под закрытую крышку.

— Когда тебе велят разбирать мёртвых волхвов, тогда и будешь спрашивать. Сейчас сдай оружие и получи долю.

Бородатый волхв даже не сделал вид, что не слышит. Молодой отвёл глаза.

Это было хуже незнания.

Когда человек не знает, он смотрит пусто или раздражённо. Эти знали что-то и не хотели, чтобы я стоял рядом.

Дверь ледника закрыли. Жердь опустили. На петлю повесили железный замок.

Леший появился у меня за спиной так тихо, что я заметил его сначала по запаху. Сырая шерсть, земля, старая зола и что-то кислое, как трава, сгнившая под снегом.

— Глаз нет, — сказал он тихо. — Рот есть.

Я не повернулся.

— Уйди.

— Леший уже ушёл. Это так, тень осталась.

— Здесь люди.

— Людей много. Все заняты: кровь носят, железо считают, чужие зубы в мешки кладут. Никому до лешего дела нет.

Я поставил щит к стене и только тогда посмотрел на него.

Леший стоял между штабелем дров и сараем. Шуба на нём была чужая, большая, с прожжённым рукавом. Волосы торчали из-под шапки, в бороде застряла солома. Если не знать, что это за тварь, можно принять за городского дурня, который пришёл погреться возле отряда и стащить кусок хлеба.

Глаза выдавали.

Один косил в сторону, второй смотрел на ледник слишком ясно.

— Чего тебе? — спросил я.

— Голова ответить может.

— Мёртвая?

— Мёртвая голова лучше живой иногда. Живая врёт, боится, торгуется. Мёртвая уже всё потеряла. Надо только успеть, пока язык не стал просто мясом.

Он сказал это без обычного пляса. Даже не улыбался.

— Ты можешь её разговорить?

Леший провёл грязным ногтем по губе.

— Не разговорить. Позвать назад то, что застряло. Один ответ выдавить можно. Иногда два слова. Иногда одно. Если вопрос хороший.

— А если плохой?

— Тогда узнаешь, что был дурак.

— Цена?

— Будет грязно.

— У тебя всё грязно.

Он дёрнул щекой, будто хотел засмеяться, но не стал.

— Это голова волхва. Да ещё такого. Грязь — самое мягкое.

Я посмотрел на ледник.

Замок. Двое стражников. Волхвы. Берест. Ночь впереди.

Вопросов было много. Кто он. Почему без глаз. Почему морановичи тащили его через разграбленную деревню. Почему Берест сразу спрятал голову. Что значит исковерканная мера на лбу.

Но один вопрос был важнее.

Где остальные.

Где волхвы Числобога, если капища пустые.

Косарь подошёл сбоку, и Леший исчез за дровами так быстро, будто его туда втянуло.

— Ты с кем шептался? — спросил Косарь.

— С собой.

— Плохая привычка. За такое либо волхвом станешь, либо дураком. И тех и других в отряде хватает без тебя.

Он посмотрел на ледник, потом на меня.

— К мёртвому волхву не лезь.

— А если он сам ко мне полезет?

— Тогда зови. Я ему ещё раз голову сниму.

Косарь сказал это без улыбки. Потом ткнул большим пальцем в сторону счётной избы.

— Деньги дают. Пойдём, пока Вьюн не решил, что ему можно выдать за всех.

Деньги после боя пахли руками.

Не серебром — потом, кожей, кровью, мокрой шерстью. Их высыпали на стол, пересчитывали и делили по десяткам. Сухой счётчик говорил, кому за что. За удержанный строй. За взятое оружие. За добычу. За живого языка, которого притащил другой десяток. За участие в уничтожении волхва.

“Участие”.

Хорошее слово. В него можно спрятать и страх, и дым, и мертвеца, который лезет на копьё, и человека, который стоит перед чужим колдовством, потому что на него оно действует хуже.

Нашему десятку дали больше.

Не так, чтобы остальные сразу полезли спорить, но достаточно, чтобы начали смотреть.

— У Косаря опять все вернулись, — сказал кто-то у двери. — Не десяток, а бабка-заговорница.

— Сам к нему попросись, — ответили рядом. — Он тебя за первый же шаг не в ногу в снег вобьёт.

— Зато живой будешь.

Косарь слышал. Лицо у него не изменилось.

Я тоже слышал.

Рябой взял свою долю, пересчитал быстро и убрал за пазуху. Вьюн пересчитывал дольше, не потому что не умел, а потому что любил сам звук монет. Гридя держал серебро на ладони, не веря, что оно всё его.

Мне дали больше, чем простому бойцу.

Не десятницкую долю, но заметно больше. Счётчик назвал это “за помощь десятнику при удержании ряда”. Косарь взял мой кошель первым, взвесил на ладони и протянул мне.

— За лишнюю работу, — сказал он.

— За твою?

— За мою.

Сказал спокойно. При всех.

Вьюн сразу поднял голову.

— Нечай, если тебе уже платят за работу Косаря, то ты скоро будешь бить нас вместо него? Я хочу заранее узнать, кто дешевле берёт за небрежный шаг.

Косарь посмотрел на него.

Вьюн кашлянул и снова занялся монетами.

Гридя всё ещё смотрел на свою долю.

— Ещё два таких боя, — сказал он тихо, — и кобылу куплю.

Вьюн оживился.

— Кобылу? Ты после мертвецов, дыма и премии думаешь о кобыле?

— Рабочую, — серьёзно сказал Гридя. — Не молодую. Молодая дорого. Главное, чтоб тянула. Куплю, уйду к земле. Батраком сначала. Потом, может, долю возьму.

— А если вдова попадётся с землёй? — спросил Вьюн. — Тогда тебе и кобыла не нужна.

Гридя посмотрел на него с подозрением.

— Кобыла всё равно нужна.

Рябой убрал деньги и усмехнулся.

— Вот потому Гридя дольше тебя проживёт. У него мечта умнее.

— Моя мечта тоже умная, — сказал Вьюн. — Моя мечта — чтобы у людей кошели были снаружи и плохо завязаны.

— И как, много намечтал?

Вьюн потряс своим кошелем.

— Столько я бы месяц по карманам тырил. Если ярмарка добрая, люди пьяные, стража сонная и никто не бьёт по рукам.

— Тебя бы поймали на третий день, — сказал Рябой.

Вьюн не обиделся.

— На пятый. В три дня я раньше попадался, когда маленький был.

Люди засмеялись.

Смех был ещё неровный. После боя он так и выходит: сначала будто через ушибленное горло. Человек смеётся и сам проверяет, может ли. Потом становится легче. На одну шутку. На один глоток. На короткий звон серебра.

Когда деньги раздали, Косарь вывел меня из счётной избы во двор.

Там уже темнело. У лекарской двери кто-то стонал. В сарае продолжали считать железо. У ледника стоял караульный, притопывал на месте и грел пальцы дыханием.

Косарь встал так, чтобы нас не слышали.

— Ты сегодня хорошо работал.

— Спасибо.

— Не торопись радоваться. Сейчас будет вторая половина.

Я молча ждал.

Он снял с рукава засохший кусок крови, растёр пальцами и бросил в снег.

— Люди уже болтают, что мой десяток удачливый. Вернулись все. Другие потеряли, я нет. Значит, у Косаря рука лёгкая, глаз верный, боги рядом ходят и прочую дурь, которую пьяные любят говорить.

— Пусть говорят.

— Пусть, — согласился он. — Но ты понимаешь, почему мы все вернулись.

— Потому что ты держал ряд.

— Не лижи сапог. Я от этого добрее не стану.

— Тогда потому что мы оба видели, где ряд ломается.

Косарь кивнул. Не похвалил, просто принял ответ.

— Вот это ближе. Но десятник здесь я. Не потому что красивее. И не потому что умнее всех. Потому что если в десятке два голоса, десяток дохнет быстрее. Ты помогаешь мне держать людей. Я сказал стоять — они стоят. Я сказал бить — бьют. Я сказал тебе вправить мозги Вьюну — вправляешь. Но если начнёшь командовать через мою голову, я тебе сам голову поправлю. Даже если после этого десяток станет хуже.

Он говорил без злости. Поэтому звучало серьёзнее.

— Понял, — сказал я. — Буду примерным младшим.

— Каким?

— Помощником десятника.

— Вот им и будь.

Он уже собирался уходить, но остановился.

— И ещё. Славу ешь мелко. Большой кусок в горле застревает. Особенно у тех, кто сам не заметил, как стал нужен.

— Это ты сейчас заботишься?

Косарь посмотрел на меня как на глупого.

— Я имущество берегу. Полезное.

Он ушёл к своим.

Леонтий стоял у стены сарая. Смотрел вслед Косарю.

— Он груб, но видит больше, чем показывает, — сказал он.

— Он только что назвал меня имуществом.

— Живым имуществом. Для наёмного отряда это почти нежность.

— Ты сегодня добрый.

— Нет. Просто ты опять ищешь, на что обидеться, чтобы не думать о главном.

— О чём?

Леонтий посмотрел на ледник.

— О том, что ты уже решил туда полезть.

Я поправил ремень с кошелем.

— Ещё не решил.

— Всеволод.

Ненавижу, когда мёртвые говорят твоё имя так, будто уже знают ответ.

— Решил, — сказал я. — Но мне нужен вор.

— И ты уже выбрал.

Я посмотрел туда, где Вьюн пытался доказать Гриде, что кобыла — это хорошо, но кошель с серебром лучше, потому что его не надо кормить овсом.

— Он сам сказал, что полезен.

— Пьяный человек многое говорит.

— Значит, потом проверим, насколько он был пьян.

Леонтий ничего не ответил. Только отвернулся к леднику.

К вечеру нас отпустили.

Не всех. Раненые остались у лекарей. Несколько человек поставили в караул у добычи и ледника. Но остальным дали день отдыха, премию и ночь без муштры. После такого боя это было почти милостью. Или расчётом. Усталый человек без пива начинает думать. А думать после мертвецов вредно для строя.

Пить пошли десятками.

Не всем отрядом. Так меньше драки и легче потом собрать своих. Каждый десятник вёл людей туда, где знал хозяина, цену, задний выход и сколько кружек можно дать бойцам, чтобы они забыли страх, но ещё помнили дорогу в казарму.

Косарь повёл нас в низкую пивную возле кожевенных рядов.

Снаружи она выглядела как сарай, который однажды понял, что на пьяных можно заработать. Внутри было жарко, низко и тесно. Пахло кислым пивом, дымом, луком, мокрой шерстью, кожей и людьми, которым сегодня повезло остаться живыми.

Хозяин, круглый мужик с маленькими глазами, увидел Косаря и сразу показал на дальний угол.

— Туда. Только столы не ломай.

— Это они ломают, — сказал Косарь.

— Они с тобой.

— Поэтому предупреждаю заранее: сломают — вычтешь из них. Из меня не выйдет.

Хозяин подумал и велел девке нести пиво.