До Мерова я шёл без Лешего рядом.

Старик держался то позади, то сбоку. Иногда он пропадал между деревьями так надолго, что я начинал надеяться: отстал. Потом где-нибудь в стороне слышался хриплый смешок, треск веток или короткий птичий крик, слишком похожий на человеческую издёвку.

Леонтий несколько раз оглядывался.

— Он всё ещё за нами, — сказал он.

— Я слышу.

— Если он решит помочь, хуже может стать сразу.

— Значит, пока он не помогает, я должен радоваться.

— Ты сейчас шутишь?

— Пытаюсь.

Леонтий посмотрел на меня и больше не стал продолжать. Шутка не получилась, но разговор закончился, и это уже было полезно.

Я думал о том, что рассказал Горыня.

Пока я лежал в его землянке после первого дня ритуала, голова работала плохо. Боль мешала слушать. Я то проваливался в сон, то просыпался оттого, что повязки прилипали к коже. Горыня говорил кусками, без жалости и без желания сделать мне легче. Тогда многое прошло мимо. Теперь, на дороге, оно возвращалось.

Старших богов было двадцать семь. Не один, не три и не десять. Двадцать семь сил, вокруг которых держались княжества, роды, уговоры, волхвы, страхи и надежды людей. Их делили на светлых, серых и тёмных, но Горыня сразу сказал: не надо путать это с добром и злом. Светлый бог мог принести беду, если его сила была обращена против тебя. Тёмный мог помочь, если именно он умел справляться с твоей бедой. Люди называли богов так, как привыкли их видеть, а не так, как те были устроены на самом деле.

У каждого старшего бога был свой княжеский род и своё княжество. Не закрытая клетка, куда чужим богам нельзя. В Мерове могли быть волхвы Велеса, Мораны, Сварога, Лады, кого угодно. Но для потомков местного княжеского рода сила их бога работала лучше, потому что много лет назад род заключил уговор. Князья чтили своего бога как родового и главного для себя. Простые люди жили иначе. У них болело, рождалось, умирало, терялось, горело, пропадало, и они шли к тому волхву, чей бог мог помочь именно сейчас.

Волхвы тоже делились не так просто, как хотелось бы человеку с нормальной головой. Были одиночки. Были круги. Кругов было три: светлый, серый и тёмный. В каждом круге — по двадцать семь волхвов, по одному от каждого старшего бога. Поэтому в тёмном круге могли сидеть волхвы светлых богов, а в светлом — волхвы тёмных. Когда Горыня это объяснял, я честно пытался запомнить. Потом понял, что если продолжу, то начну ненавидеть богословие сильнее, чем уже ненавидел волховские ритуалы.

Кроме старших были младшие боги: помощники, заместители, дети, местные покровители, силы отдельных мест и дел. Главного среди двадцати семи не было. Номинально все равны, но равенство не мешало им постоянно бороться за влияние.

За пределами Руси всё было не проще.

На западе стояли скандинавские боги. Там главным был Один, и эта одна вещь сильно меняла порядок. Тор и остальные были связаны родством, клятвами, подчинением и старшинством. Они могли спорить, но при большой угрозе собирались быстрее. Русские боги, по словам Горыни, объединялись только тогда, когда угроза шла снаружи и становилась достаточно понятной. Цвет тогда временно переставал иметь значение.

Южнее и западнее расползалось христианство. Оно уже теснило скандинавов и пыталось присылать людей на Русь. Леонтий был одним из таких людей, хотя сам сейчас стоял рядом со мной мёртвым и не очень походил на победителя. Горыня считал, что наши боги пока не до конца поняли, чем опасна вера в одного Бога. Я не стал спорить. После всего, что видел, я уже не был уверен, что понимаю хотя бы половину происходящего.

На севере жили народы с культом предков. У каждого селения мог быть свой родовой основатель, свой мелкий божок, свой покойник, которого боялись и чтили. Южнее, у греков и римлян, боги не развели отдельные княжества. Они жили вместе, и в городах стояли храмы разных богов, к которым человек шёл по нужде. На востоке кочевники молились Великому Синему Небу, главному, вечному и неосязаемому, но кроме него у них были боги отдельных орд и боги разных дел.

На этом я сам себя остановил.

Мне надо было войти в Меров, а не сдавать Горыне пересказ. Голове хватило.

Меров появился не сразу.

Сначала мы вышли к Меринке. Река текла через город и вокруг него решала, где людям можно мыться, а где лучше не дышать.

Выше по течению стояли купальни, мыльни, стиральни, рыбацкие сараи и помосты. У воды ругались женщины, мальчишки таскали вёдра, рыбаки чинили сети, возле лодок лежали корзины и мокрые верёвки. Дым там был лёгкий, запахи обычные: мокрая шерсть, рыба, зола, человеческое жильё.

Ниже по течению начиналась другая часть жизни. Кожевни, бойни, кузни, мастерские, где варили, дубили, резали, ковали, сливали грязь и выкидывали то, что не хотели держать рядом с домом. Там пахло кровью, тухлой водой, палёной шерстью, дымом и мокрыми шкурами. Из города к реке тянулись сточные канавы. Возле причалов стояли лодки и ладьи, люди грузили мешки, бочки, связки дров, рыбу и железо.

На другом берегу виднелась большая деревня. Деревней её можно было назвать только по привычке. Там стояли боярские усадьбы, амбары, заборы, дома богатых горожан. Дальше шли поля и пастбища. Там было просторнее и тише. До города рукой подать, но жизнь уже другая: меньше крика, меньше вони, меньше людей на каждой сажени.

К стенам Мерова постройки не подходили. На полверсты всё было вырублено и расчищено. Ни сараев, ни кустов, ни удобного места спрятаться. Только дорога, вытоптанный снег, следы саней, обозы, люди и стража на башнях.

Стены были деревянные, высокие, с башнями и воротами. Не красивые. Просто крепкие. На них стояли люди с луками и копьями. У ворот тянулась очередь: сани с мешками, телега с бочками, семья с узлами, трое мужиков с поросятами в клети, несколько ратников без единой формы, старуха с корзиной, мальчишка, который всё время поглядывал в сторону виселицы.

На виселице у дороги болтался человек.

Он висел не первый день. Зима не спасала. Когда ветер повернул к очереди, запах дошёл и до меня. Несколько человек поморщились, но никто ничего не сказал. На груди у мёртвого висел кусок дерева с резами. Не слова. Не надпись. Просто знаки, которые должны были напоминать людям, за что его подняли и чья власть это сделала.

Пока я смотрел, на перекладину сели два ворона. Один спрыгнул ниже, переступил по плечу мертвеца и ударил клювом в лицо. Второй сел на руку и начал клевать пальцы.

Очередь видела это и делала вид, что не видит.

— Тут привыкли, — сказал Леонтий.

— Или делают вид.

— Разница есть?

— Для того, кто висит, уже нет.

Я поправил плащ, чтобы хоть немного закрыть оружие. Спрятать всё нормально было невозможно. Кольчуга, меч, лук, сулица, простая одежда под железом, лысая голова, отсутствие бровей и ресниц, следы свежего волхования на лице — для стражника я был готовым вопросом.

Я сначала подумал про амнезию.

Сказать, что очнулся в лесу. Не помню, у кого служил, куда шёл, кто ударил, почему один. На первый взгляд удобно. На второй — глупо. Человек без памяти, с оружием, в кольчуге, со странным лицом после волхования не вызывает жалость у ворот. Его ведут в холодную до выяснения. А выяснение здесь, скорее всего, быстро превращается в верёвку, если никто не приходит заступиться.

Значит, нужна была не пустая голова, а плохой язык.

Стражник у ворот был широкоплечий, красноносый, с короткой бородой и лицом человека, который за день устал от чужих объяснений. Он посмотрел на сулицу, на меч, на кольчугу, на мою голову, потом снова на сулицу.

— Откуда такой вылез?

Я заставил себя запнуться. Не на каждом слове. Так было бы слишком явно. Надо было раздражать, а не играть на площади.

— С д... дороги. К го... городу шёл.

Стражник прищурился.

— Это я и без тебя понял. Имя?

Я вдохнул.

— Н... Не... Нечай.

Имя ударило внутри сильнее, чем я ожидал. Я снова увидел мальчишку. Но снаружи только сглотнул и опустил взгляд.

— Чей будешь, Нечай?

— Ра... ратник. Был при лю... людях. Разъезд нас раз... разбил. Хо... хозяина нет. Слу... службу ищу.

Позади зашевелились. Кто-то недовольно кашлянул.

— Знак чей? Кто подтвердит? — спросил стражник.

Я начал отвечать так медленно, что сам бы себя ударил, если бы стоял в очереди сзади.

— Кт... кто жи... живой был, те у... ушли. Кто не ушёл, тех... тех уже не спро... спросишь.

— Говори быстрее.

Я посмотрел на него с таким видом, будто очень стараюсь.

— Я бы... бы рад.

Очередь за спиной зашумела сильнее.

— Долго ещё? — крикнул кто-то. — У меня свинья в клети уже замёрзнет, пока он имя допинает!

Стражник оглянулся и выругался. Второй, помоложе, подошёл ближе и сказал:

— Пускай. Если каждого такого держать, ворота к ночи не закроем.

— Оружия много, — буркнул первый.

— Сейчас у каждого второго оружия много. Начнёт резать — повесим. Просто дурной — сам пропадёт.

Первый протянул ладонь.

— Въезд.

Я отдал монету. Он посмотрел так, будто хотел больше.

Я начал:

— Бо... больше...

— Иди уже, пока я передумал. В городе с этой сулицей не маши. Там тебе быстро объяснят, где умные ходят.

Я прошёл через ворота.

Внутри Меров пах дымом, навозом, кислой капустой, потом, мокрой шерстью, жареным мясом, конской мочой, дешёвым пивом и сточными канавами. Улицы были узкие. Где-то под ногами лежали доски, где-то снег был разбит до грязной каши. Людей было много. Город не пустел, не умирал, не сидел в тишине. Он работал, торговал, ругался, ел, прятал деньги, следил за соседями и боялся.

На главной площади стояла плаха.

Не временная доска для одного случая, а постоянная городская вещь. Рядом был столб с верёвками. Люди проходили мимо так, будто привыкли. Дети смотрели чаще взрослых, взрослые одёргивали их и вели дальше.

Внутри города виселица тоже не пустовала. Второй человек болтался возле торга. У него на груди тоже был кусок дерева с резами. Я не знал, что именно они означали, но народ понимал достаточно, чтобы не задавать вопросов вслух.

Долго идти спокойно мне не дали.

Трое городских дружинников остановили меня у поворота с площади. Не те, что у ворот. Эти были в одинаковых кожаных безрукавках поверх тёплой одежды, с короткими копьями и дубинками. Старший смотрел на сулицу так, будто уже прикинул размер штрафа.

— Ты куда с древком? — спросил он.

Я ещё раз запнулся, но уже меньше. Образ надо было держать, пока меня помнили у ворот.

— Слу... службу ищу.

— Только не начинай тут умирать на каждом слове. Я уже видел, как ты у ворот людей мучил. Службу он ищет. А пока службу не нашёл, оружие на виду не таскай. В городе не поле.

Я молча ждал.

— Сулицу заверни. Лук заверни. Меч под плащ. За это штраф.

— У меня на во... воротах взяли.

— Въезд — это въезд. Штраф — это штраф. Ты новый, я добрый, поэтому в холодную не поведу.

Добрым он не был. Он просто увидел одиночку без защиты.

Денег после дороги было мало. После дружинников стало почти ничего. Они забрали больше, чем стоило нарушение, но не всё. Один из младших, когда старший уже собирался уходить, дал советы. Говорил быстро, вполголоса, без доброты, но по делу.

— На улице не ночуй. Схватят, оштрафуют, потом за ворота выкинут. В богатый центр не лезь. Там у каждой усадьбы свои люди. Сначала спросят, кто такой, потом разденут, потом решат, живым отпускать или нет. Сейчас каждый выживает как может. Даже бояре из тех, кто уцелел. Но это ты не от меня слышал.

Старший недовольно посмотрел на него.

— Много болтаешь.

— Так он новый. Жалко, если до вечера не доживёт.

— Новый пусть постоялый двор ищет. Денег нет — продаст железо. Шлем, например. Всё равно на нём сидит плохо.

Шлем мне и самому не нравился. Он давил на шею, закрывал обзор, ухудшал слух и всё время напоминал, что я тащу на себе чужое велесово железо.

Лавку с оружием я нашёл не сразу. На первом месте меня попытались обобрать почти открыто.

Лавочник был сухой, носатый, с желтоватыми пальцами. Он повертел шлем, постучал по вмятине ногтем и сказал:

— Две гривенки. И то потому, что железо не совсем дрянь.

Леонтий стоял у стены и внимательно смотрел на шлем.

— Он врёт, — сказал он. — Даже с вмятиной меньше восьми не отдавай. Если умеешь стоять на своём, можно взять десять.

Я не посмотрел на Леонтия. Просто протянул руку за шлемом.

— За две оставьте себе совет. Шлем я отнесу к другому.

Лавочник поднял глаза.

— Только вошёл в город, а уже торгуешься как перекуп.

— Я плохо выгляжу, но считать умею.

Он поставил шлем на стол.

— Четыре.

— Восемь.

— Шесть, и я делаю вид, что это не милость.

Я взял шлем.

— Тогда я пойду.

— Семь.

Я сделал шаг к двери.

Лавочник выругался.

— Восемь. Но если завтра принесёшь ещё железо, так не будет.

— Если завтра принесу ещё железо, я начну с десяти.

Он посмотрел на меня уже без улыбки.

— Не похож ты на простого ратника.

— Простые ратники тоже не любят, когда их держат за дураков.

Деньги я взял и ушёл. Шлем остался в лавке. Шея сразу почувствовала свободу, но вместе с ней пришло другое: без шлема я выглядел ещё страннее.

Недорогой постоялый двор нашёлся на улице между торгом и ремесленными рядами. Назывался он никак. Просто двор, конюшня, общая комната, несколько мест за перегородкой и хозяин с лицом человека, который давно перестал верить постояльцам.

Он оглядел меня с ног до головы.

— Ночлег, еда или место для драки?

— Ночлег и еда.

— Драться будешь за воротами. Блевать у забора. Украдёшь — отдам дружинникам. Умрёшь — вынесу утром, но за вынос возьму из твоих вещей.

— Гостеприимно.

— Дёшево. Гостеприимно — это на другой улице.

Деньги он взял сам. Женщина в тёмном переднике принесла похлёбку и хлеб, но правил она не называла и в расчёт не лезла. Здесь всё было ясно без объяснений: двор принадлежал хозяину, женщины работали.

Сутки я осматривался.

Ходил немного, слушал много. В Мерове официальная версия уже была везде. Её говорили у торга, в очереди за хлебом, в общей комнате постоялого двора, возле колодца, у лавок. Одни повторяли уверенно. Другие осторожно. Третьи так, будто давно поняли: спорить можно только там, где тебя не слышат.

Княжескую семью уничтожили морановичи. Борята был под мороком. Велесовичи морок сняли. Теперь Борята собирает город и защищает людей. Настоящий княжич утонул, бедняга, а Борята сам бросался в омут, пытался вытащить, чуть не погиб. Тот, кто сейчас где-то ходит и называет себя Святославом, — самозванец. Может, морановская подстава. Может, мертвяк. Может, дурень, которого скоро поймают.

Я сидел с деревянной миской похлёбки и слушал, как двое мужиков у соседнего стола обсуждали мою смерть.

— Говорят, княжич-то и не тонул, — сказал один.

Второй сразу понизил голос.

— Ты тише. За такие слова вчера человека к приказным увели.

— А я что? Я говорю, люди говорят.

— Люди много говорят. Потом на площади стоят и делают вид, что висельника не видят.

Первый замолчал и принялся за кашу.

Леонтий стоял за моей спиной.

— Они боятся даже слуха, — сказал он.

— Значит, Борята всё сделал правильно.

— Ты говоришь так, будто хвалишь его.

— Я говорю, что это работает. Он не просто занял город. Он занял рассказ о том, что случилось.

— И что ты собираешься делать?

— То же самое. Только позже.

— Ложью?

Я помешал похлёбку. Есть уже не хотелось.

— Правду тоже нужно разносить. Сама она до людей не дойдёт.

Леонтий не ответил. В этот раз ему нечем было возразить сразу.

Велесовичи ходили по городу открыто. Их легко было узнать по знакам на плащах. Они почти никогда не ходили по одному: обычно трое, иногда пятеро. Люди уступали им дорогу раньше, чем те просили. Городские дружинники держались с ними осторожно. Не как слуги, но и не как равные.

Леонтий помогал замечать тех, кто слишком внимательно смотрел. Человек у лавки с тканями. Двое у колодца. Парень возле ворот, который делал вид, что чинит ремень. Старуха, которая ни разу не посмотрела прямо, но слышала слишком много.

— У Боряты в городе хорошие уши, — сказал Леонтий.

— Значит, говорить буду меньше.

— Ты и так мало говоришь.

— Теперь буду ещё меньше.

Лешего я увидел во второй половине дня.

Он сидел у стены хлебной лавки, вывернув шубу другой стороной, намазав лицо грязью и пеплом. Перед ним лежала деревянная чашка. Он тянул руку к прохожим, кривил рот, хихикал и пел что-то бессвязное. Женщина бросила ему кусок чёрствого хлеба. Леший поймал его зубами, упал на спину, задрал ноги и заставил двух мальчишек захохотать.

Потом он повернул голову и на мгновение посмотрел прямо на меня.

Я отвернулся первым.

— Он пролез, — сказал Леонтий.

— Я заметил.

— Ты злишься?

— Конечно. Но сейчас он полезен. Никто не удивится, если юродивый сидит у ворот, у торга или возле приказной избы.

— И никто не удивится, если он кого-нибудь укусит.

— Не напоминай.

На следующий день я пошёл к дружинному воеводе.

Память Святослава помогла найти нужное место. Она вообще работала странно: иногда я знал поворот улицы, не понимая, откуда знаю; иногда смотрел на дом и чувствовал, что должен помнить его, но ничего не вспоминал. Где сидит воевода городской дружины, тело знало лучше головы.

Уже у входа я понял, что легенду продумал плохо.

Если меня начнут спрашивать, у кого служил, где стоял, кто был десятником, где получил кольчугу, почему один, почему без знака, почему лысый после волхования, я долго не продержусь. Врать быстро я не умел. Врать подробно — тем более.

Поэтому к воеводе я снова вошёл заикой.

Воевода был невысокий, плотный, с седыми усами и лицом человека, который за утро выслушал слишком много просьб. Он сидел за столом, рядом стоял писец, у стены скучали двое ратников.

— Что тебе? — спросил воевода.

Я начал медленно, но без воротной театральности.

— Слу... службу ищу.

Писец поднял глаза. Один из ратников усмехнулся.

Воевода не усмехнулся. Он посмотрел на кольчугу, меч, мои руки и лицо без бровей.

— В дружину хочешь?

Я кивнул.

— Говорить можешь?

— Мо... могу.

— Быстро?

Я развёл руками и не ответил.

Воевода вздохнул.

— В городе мне такой не нужен. На воротах надо кричать быстро. В дозоре отвечать быстро. В драке тоже. Ты пока слово родишь, человек уже нож достанет.

Ратник у стены хмыкнул.

Я сделал вид, что обиделся, но не слишком.

— Есть войско, — продолжил воевода. — Собирают людей на границу. Там заикание никому не мешает, если руки работают.

Мне не нужна была граница. Мне нужен был Меров: детинец, люди Боряты, слухи, входы и выходы.

— Не... не пойду.

Воевода поднял брови.

— Ты ещё выбирать пришёл?

Я снова развёл руками.

— Го... город нужен.

— Всем город нужен. Денег нет, службы нет, языка нет, а город нужен.

Я поклонился и уже собирался уйти, но воевода не отпустил.

— Стой. Есть место, где берут почти всех, кто сам пришёл и не совсем гнилой. Отряд наёмный. Работа грязная, но кормят. В городе пока стоят.

Писец даже не поднял головы. Значит, порядок был обычный.

Воевода сплавлял неподходящих людей и получал за это мзду. Меня это устраивало, пока отряд оставался в Мерове.

— Про... проводник?

Воевода кивнул одному из ратников.

— Проводи его к Бересту. Скажешь, новый с железом. Пусть посмотрят. Если возьмут — хорошо. Если нет — пусть сами выкидывают.

Ратник повёл меня через две улицы и двор за старым амбаром.

Там стоял отряд наёмников.

Элитой там не пахло. Люди были разные: кто в кожанке, кто в старой кольчуге, кто в толстой стёганке, кто в одежде, которую давно надо было выбросить. Оружие тоже разное. Лица у многих такие, что на рынке рядом с ними кошель лучше держать под одеждой. Бывшие крестьяне, беглые холопы, разорившиеся горожане, несколько явных головорезов. Здесь держали тех, кого можно отправить туда, куда своих жалко.

Командир Берест оказался высоким мужчиной с короткой седой бородой и сломанным носом. Он выслушал ратника, посмотрел на меня и спросил:

— Заикаешься?

Я решил, что здесь можно говорить нормально.

— Когда надо.

Берест усмехнулся.

— Понятно. У нас о прошлом спрашивают мало, если человек не ворует у своих и держит строй. Железо твоё?

— Моё.

— Кольчуга целая?

— Целая.

— Меч держал?

— Держал.

— Коня знаешь?

— Не падаю.

— Уже лучше половины. Косарь!

К нам подошёл десятник. Широкий, рыжий, с рассечённой губой и глазами человека, который больше верит проверке, чем словам.

— Проверь нового, — сказал Берест. — Если годится, бери в свой десяток. Если не годится, скажи, пусть не тратит мой хлеб.

Косарь повёл меня во двор. Там уже собрались наёмники. Проверки они любили. Новый человек давал им повод поржать, поспорить и посмотреть, кому сегодня достанется.

— Имя? — спросил Косарь.

— Нечай.

— Почему лысый?

— Волхв лечил.

— От чего?

— От лишних вопросов.

Кто-то заржал. Косарь тоже усмехнулся.

— С языком не так плохо. Посмотрим руки.

Сначала дали лук.

Мишень поставили далеко. Натянуть тетиву я смог уверенно. Сил хватало. Леший вылечил меня полностью, и тело слушалось хорошо. Но сила не заменяла умение. Первая стрела ушла выше. Вторая — в сторону. Третья попала в край щита, но не туда, куда надо.

— Далеко бьёшь, — сказал Косарь. — Только не туда.

— Учился плохо.

— Это видно.

Потом была лошадь.

Я не упал, и это уже было достижением. Но когда Косарь велел пройти круг, развернуться, поднять с земли кольцо на палке и удержаться на рыси, стало ясно: до нормального конного ратника мне далеко. Лошадь терпела меня, но без уважения. Наёмники смеялись громко, но не зло. Им было весело.

— Не конный, — сказал Косарь.

— Не конный, — согласился я.

Потом меч.

Длинным мечом я уже махал лучше, чем в начале этого мира, но против человека, который работал им годами, этого было мало. Косарь поставил против меня высокого наёмника по имени Рябой. Тот не стал ломать меня сразу. Сначала дал почувствовать, что я успеваю. Потом выбил меч из руки ударом по слабому месту клинка и ткнул учебным деревянным концом в грудь.

Второй бой закончился быстрее. В третьем я попытался зайти ближе, но получил по плечу и бедру.

— Меч не твой, — сказал Косарь.

— Пока нет.

— Самоуверенность есть, умения нет. Тоже бывает.

На кулаках всё изменилось.

Первый противник был тяжелее меня и решил продавить весом. Я дал ему войти, сбил шаг, ударил в печень, потом в челюсть. Он сел в снег и долго пытался нормально вдохнуть.

Наёмники перестали смеяться.

Второй был быстрее. Он бил часто, низко, грязно. С таким было проще. Я принял пару ударов, пропустил его вперёд и ударил лбом в нос. Потом подсёк, прижал коленом, а когда он потянулся к моему лицу, вывернул ему кисть до крика.

— Хватит, — сказал Косарь.

Я отпустил.

На ножах стало ещё понятнее. Дали тупые учебные ножи. Противник улыбался, пока я не оказался слишком близко. Я не пытался красиво махать. Я шёл к руке, животу, горлу, бедру. Тупой нож оставлял синяки, но все понимали, где была бы кровь.

После третьего Косарь поднял руку.

— Достаточно.

— Ещё можно, — сказал кто-то.

— Тебе надо — сам выйди, — ответил Косарь.

Желающих не нашлось.

Десятник посмотрел на меня уже иначе.

— Благородный так меч не держит и с конём так не возится. Крестьянин так ножом не работает. Кто ты был?

— Нечай.

— Это я уже слышал.

Я промолчал.

Косарь сплюнул в снег.

— Похож на бывшего бандита. Где-нибудь в горах или лесах, где коням плохо и длинным мечом не размахнёшься. Врать не умеешь, зато молчать умеешь. Для начала сойдёт.

— Берёшь?

— Беру. Не потому, что хороший. Потому, что остальные хуже.

Так я стал наёмником.

К вечеру мне дали место в десятке, старую подстилку, миску, пайку хлеба и кашу, в которой воды было больше, чем крупы. Мои вещи записали. Кольчугу и меч оставили при мне, но правила объяснили сразу: украду у своих — повесят без долгих разговоров; ударю десятника — сначала побьют, потом повесят; сбегу с задатком — поймают, если будет кому ловить.

Наёмники смотрели на меня по-разному. Кто-то с интересом. Кто-то с неприязнью. Кто-то уже прикидывал, можно ли меня задеть безопасно. Они чувствовали, что я не простой беглый крестьянин. Я не пил, не болтал, не хвастался, не рассказывал прошлое. На угрозы реагировал спокойно. В драке шёл быстро и жёстко. Говорил мало, но не так, как холоп, привыкший просить разрешения на каждую мелочь.

Это настораживало.

Но в этом отряде почти у каждого было прошлое, о котором он не хотел говорить. Поэтому глубоко не копали.

Неделя прошла в грязи, крике и тренировках.

Нас поднимали затемно. Сначала строй. Потом шаг. Потом разворот. Потом снова строй, потому что половина всё равно путала право и лево. Косарь орал так, что к обеду хрипел. Он не учил нас быть героями. Он учил нас не разбегаться, когда рядом закричат, не лезть вперёд без приказа и не мешать тем, кто умеет больше.

После строя шли мечи. Там я получал чаще, чем бил. Потом лук. Там я постепенно перестал позориться на каждом выстреле, но метким не стал. Потом лошади. Я научился лучше садиться, лучше разворачиваться, меньше злить животное лишними движениями. Нормальным всадником от этого не стал.

Зато в рукопашке и на ножах ко мне начали подходить сами.

Сначала двое из моего десятка попросили показать, как я выкрутил кисть. Потом ещё трое. Потом Косарь увидел, что мы возимся после ужина, и не стал разгонять.

— Показывай всем, — сказал он. — Только без сломанных пальцев. Завтра мне ими копья держать.

Я показывал просто: как сбить шаг, как ударить в печень, как не тянуться за рукой, если тебя ловят на это, как входить ближе, чем противник ждёт, как валить человека, который тяжелее тебя. Это были не красивые приёмы. В моей прошлой жизни меня учили иначе, для другой войны, но тело помнило. Здесь о многом таком не слышали или не отрабатывали.

К концу недели меня в десятке уже не любили, но уважали. Это было лучше любви.

Леонтий наблюдал за тренировками и иногда вмешивался.

— Ты сейчас сломаешь ему локоть.

— Не сломаю.

— Уже почти сломал.

Я отпускал.

Леший в эти дни мелькал по городу. То у хлебной лавки, то у ворот, то у корчмы, где пили возчики. Один раз я увидел, как он пляшет перед тремя велесовичами. Один бросил ему кость. Леший поймал её, поклонился так низко, что ткнулся лбом в грязь, и завыл. Велесовичи ушли, смеясь. Через минуту Леший уже сидел у стены и слушал двух слуг, которые спорили о поставках в детинец.

Он был опасен. Но полезен.

К концу недели я понял, что в отряде долго не проживу.

Не потому, что меня обязательно убьют. Хотя и это было возможно. Проблема была в другом: наёмников могли в любой день вывести из города. Для Боряты и велесовичей это был расходный отряд. Сегодня они стояли в Мерове, завтра их могли отправить к переправе, на границу, к болотам, к любой дыре, куда жалко посылать городскую дружину.

Мне нельзя было уходить из Мерова. Я пришёл не за пайкой и не за медным жалованьем.

Вечером седьмого дня я решил: утром уйду.

Не честно. Не красиво. Просто исчезну, пока десяток не вывели на работу. Задаток я почти не тронул. Кольчуга моя. Меч мой. Если поймают — будет плохо. Если останусь — может быть хуже.

Ночью нас подняли ударом в железо.

Я вскочил сразу. В общей казарме люди ругались, хватали сапоги, ремни, оружие. Кто-то спросонья ударился головой о балку. Косарь уже стоял у двери.

— Встали! Все встали! Железо на себя, сухари в мешок, кто через десять минут не во дворе — получит по спине и всё равно пойдёт!

Рябой натягивал сапог и матерился.

— Куда нас несёт среди ночи?

— Морановские жгут деревню в тридцати верстах, — сказал Косарь. — Приказ Береста: весь отряд выходит сейчас.

В казарме стало тише.

Тридцать вёрст ночью. Горящая деревня. Морановские. Возможно, мёртвые.

Я застегнул ремень, проверил нож, меч, лук, кольчугу. Дезертировать стало поздно. Или неудобно. Или слишком похоже на то, что я сбегаю не из отряда, а от деревни.

Леонтий стоял рядом.

— В суете ты можешь уйти сейчас, — сказал он. — Никто сразу не заметит.

Я посмотрел на людей, которые торопливо собирались. Бывшие крестьяне. Беглые холопы. Разорившиеся горожане. Бандиты. Пьяницы. Люди, которых не жалко.

И деревня в тридцати верстах.

— Один раз можно повоевать, — сказал я.

— Потому что деревня?

— Потому что деревня. И потому что мне надо понять, как морановские воюют.

— И потому что у тебя осталось два отката.

Я проверил, на месте ли знак под одеждой. Он был там. Как всегда.

— И поэтому тоже.

Во дворе уже строился отряд. Факелы чадили. Лошади били копытами. Берест ругался с посыльным. Косарь считал свой десяток и орал на тех, кто путал ремни.

У ворот казармы, в темноте за забором, стоял нищий юродивый и чесал бороду.

Леший увидел меня, оскалился и показал три пальца.

Я сделал вид, что не заметил.

Через несколько минут ворота открылись, и отряд вышел из Мерова в ночь.