Леший лежал в снегу и больше не вырывался.

Я держал его за руку. Пальцы у него были сухие, грязные, с чёрными ногтями. Кожа на костяшках потрескалась. Снег забился ему в бороду, в ворот и в волосы. Один глаз косил в сторону, другой смотрел на меня.

— Где она? — спросил он.

Голос у него оставался хриплым, но уже не был звериным. Старик снова мог говорить.

— Если опять кинешься, я сломаю тебе руку, — сказал я. — Я не шучу.

Он дёрнул щекой, высунул язык, щёлкнул зубами и хрипло засмеялся.

— Сломаешь — поползу. Леший без рук тоже кусается. Леший в ухо залезет, пятку ночью отгрызёт, под ребро носом залезет.

Я сильнее заломил ему руку.

Леший зашипел от боли и сразу перестал смеяться.

— Не кинусь, — сказал он обычным голосом. — Пока не пойму, врёшь ты или нет.

Я отпустил его и отступил на шаг.

Он сел в снегу, выдернул из бороды мокрый ком, бросил его в сторону, потом ударил себя ладонью по груди и коротко взвыл. Вой оборвался сразу. Старик сам себя остановил.

Леонтий стоял рядом и смотрел на него с явным отвращением.

— Расскажи ему, — сказал он. — И лучше сразу всё, что помнишь.

Я кивнул и повернулся к Лешему.

— Я видел её в пещере. Это был разбойничий схрон. Мы взяли атамана, и он показал вход. Внутри были вещи, припасы, следы людей. И слюдяной гроб.

Леший подался вперёд.

— Не тяни.

— Девушка лежала внутри. Живая. Гроб пытались разбить до нас, но не вскрыли. Я её не трогал, не вынимал и никуда не переносил.

Старик заскулил через стиснутые зубы. Потом схватил горсть снега, сунул в рот, прожевал и выплюнул.

— Говори нормально. Не “живая”. Как живая?

— Она лежала спокойно. Дышала. Глаза закрыты. Кожа белая и холодная. На мёртвую не была похожа.

Он ударил ладонью по снегу.

— Зоряна.

Имя он произнёс тихо, без кривляния. Впервые за всё время это прозвучало не как бред.

Я не стал повторять имя. Он и так смотрел на меня так, будто был готов за это снова кинуться.

— Крышка была целая? — спросил он.

— Целая. Повреждения были, но крышку не сняли.

— Кто бил?

— Не знаю. Не мы. До нас кто-то пытался вскрыть гроб силой. Были следы ударов. Может, топором, может, молотом. Слюда держала.

— У головы что видел? Замок был? Жилки в слюде? Углы закрыты? След крови? Чёрные точки? Метки богов? Что-нибудь вырезанное на камне?

— Я тогда не понимал, на что смотреть, — сказал я. — Видел гроб, девушку, следы ударов. Видел, что разбить не смогли. Остальное не разглядывал.

Леший зажал голову обеими руками и начал раскачиваться.

— Вошёл в пещеру, увидел живую девку в слюде и не разглядел. Вот почему людей в лесу терять надо. Смотреть не умеют.

— Тогда я не знал, что это твоя внучка.

— Никто ничего не знает, пока поздно не станет.

Он сказал это резко, но дальше не закричал. Наоборот, замолчал. Лицо у него стало другим. Кривляние исчезло. Он смотрел мимо меня, будто вспоминал не мои слова, а саму пещеру.

— Я сам его там поставил, — сказал он.

Леонтий нахмурился.

— Гроб?

— Да. Я выбрал ту пещеру. Я ставил слюду. Я закрывал углы. Я кровь давал. Не морановские. Не разбойники. Не чужие люди. Я.

Он говорил спокойно, и от этого его слова звучали тяжелее.

— Потом пошёл искать лекарство. Почти всё нашёл. Последнего не нашёл.

— Чего не хватает? — спросил я.

Леший взялся за свою бороду и потянул вниз так сильно, что кожа на подбородке побелела.

— Волоса. Одного волоса из бороды настоящего лешего.

Он хихикнул, потом закашлялся и сплюнул в снег.

— Настоящего, княжич. Не такого, как я. Не старого дурня в шкуре. С лесом. С правом. С бородой, в которой сила есть.

Леонтий сказал:

— Лес не сделает тебя настоящим лешим.

Старик резко повернул к нему голову.

— Мёртвый поп всё знает?

— Нет. Но это знаю.

— Тогда найди мне настоящего. Не найдёшь — молчи.

Леонтий не стал спорить. Леший снова уцепился за бороду, будто хотел проверить, не стала ли она другой за время разговора.

Я присел перед ним.

— Гроб можно сдвинуть?

— Просто так — нет. Он привязан к месту. Люди, которые нашли пещеру случайно, его не унесут.

— А открыть?

— Я могу открыть. Своей кровью и словами. Но без лекарства не стану.

— А если ломать?

— Можно долбить зубилом, если много времени и совсем нет головы. День за днём. Может, за год расковыряют. Может, раньше трещину пустят. Если слюда треснет неправильно, Зоряна погибнет. Или проснётся уже не человеком.

— Вурдалаком?

Он кивнул.

— Её покусал вурдалак. Двадцать лет назад. Она тогда уже взрослой была. Жила со мной после смерти родителей. Травы знала, грибы знала, зверя не боялась. Людей боялась меньше, чем надо. Вурдалак пришёл ночью. Позвал её голосом матери. Я не успел. Он крови выпил мало, зато дрянь оставил. Три дня она горела. На четвёртый должна была умереть или встать.

— Поэтому ты положил её в слюду.

— Не хоронил я её, — резко сказал он. — Остановил. Между жизнью и смертью. Между человеком и тварью. Пока лекарство найду.

— Двадцать лет ищешь?

— Двадцать.

Леонтий перекрестился.

Леший заметил и скривился.

— Руками машешь. Думаешь, ей бы это помогло? Она бы встала, позвала тебя тихим голосом, а потом горло выгрызла.

— Возможно, — сказал Леонтий. — Но то, что сделал ты, тоже не спасение. Это отсрочка.

— Отсрочка лучше могилы.

Я сказал:

— Когда я её видел, она была жива.

Леший застыл. Потом лицо у него опять перекосило. Он бросился ко мне, но я уже ждал этого. Схватил его за плечи и удержал.

Он не бил меня. Только пытался вцепиться в кольчугу и кричал прямо в лицо:

— От тебя пахнет слюдой! Пещерой пахнет! Мёртвой бабьей силой пахнет! Ты был там! Ты взял её!

— Я её не брал.

— Взял!

Я встряхнул его.

— Слушай. Ты сам сказал: гроб нельзя сдвинуть просто так. Нельзя открыть без твоей крови и твоих слов. Я не знаю, где замок. Не знаю ритуала. Я даже имени её не знал, пока ты сам не сказал.

Он замолчал, но всё ещё тяжело дышал.

— Я видел девушку, — сказал я. — Не трогал. Не вынимал. Не переносил. Гроб пытались разбить другие люди. У них ничего не вышло.

Леший смотрел мне в лицо.

— Имени не знал?

— Не знал.

— Замка не видел?

— Нет.

— Слов не знаешь?

— Нет.

— Крови не давал?

— Нет.

Он отпустил кольчугу и отступил. Потом сел прямо в снег и засмеялся. Смех был тихий и злой, без веселья.

— Не ты. Не ты её взял.

— Рад, что мы наконец до этого дошли.

Он поднял на меня глаза.

— Ты мне память вернул.

— Я просто рассказал, что видел.

— Нет. Я пещеру потерял. Сам спрятал и сам потерял. Зоряну помнил. Волос помнил. Лекарство помнил. А пещеру забыл. Голова сгнила. Ты сказал — и она вернулась.

Он ударил себя кулаком по лбу, потом вскочил.

— Теперь я должен.

— Нет.

— Да.

— Мне от тебя ничего не нужно.

— Тебе не нужно, а мне нужно.

— Тогда иди к пещере.

Он посмотрел на меня почти трезво.

— Волоса нет. Без него я гроб не открою. Открою — потеряю её. Я двадцать лет не для этого держал слюду.

— Тогда что ты собираешься делать?

— Идти с тобой.

— Нет.

Леший подпрыгнул, хлопнул себя по бокам и завыл:

— Леший идёт. Леший скачет. Леший ползёт. Княжич впереди, леший сзади, покойник сбоку. Хорошо идём.

Леонтий сказал:

— Его нельзя брать. Он опасен даже тогда, когда пытается помочь.

Леший резко повернулся к нему.

— А тебя можно? Мёртвый поп ходит за княжичем, холодом тянет, а лешему нельзя?

— Я не режу чужих лошадей.

— У тебя рук нет.

— Хватит, — сказал я.

Старик ткнул в меня пальцем.

— Три раза жизнь спасу. Потом отстану.

— Почему три?

Он загнул первый палец.

— За весть, что Зоряна цела. Второй — за память. Третий — за разум. Три жизни должен.

— Ты уже спас меня в избе.

— То было за плату.

— За лес?

— За лес.

— И за кобылу?

— Кобыла в этот счёт не входит.

— Она вообще ни в какой счёт входить не собиралась, пока ты её не зарезал.

Он поморщился, но не отвёл взгляд.

— Там была плата. Тут другое.

— Мне твоё “другое” не нужно.

— А мне нужно.

Я подошёл ближе.

— Ты шумный, опасный и неуправляемый. Ты чёрный колдун. Ты зарезал кобылу без спроса. Ты можешь сорваться в любой момент, как только тебе что-нибудь померещится.

— Могу, — радостно сказал он.

— Это причина оставить тебя здесь.

— Свяжешь — поползу. Ударишь — поползу. Руку сломаешь — всё равно поползу. Только громче.

— Убью.

— После третьего раза.

Леонтий тихо сказал:

— Он не отстанет. Не потому, что ты плохо приказал. Просто он уже решил.

— Я понял.

Я повернулся и пошёл по тропе. Леший пошёл следом.

Сначала он шёл за мной, потом сбоку, потом исчез между деревьями и появился впереди, сидя на поваленном стволе.

— Медленно идёшь, княжич.

— Слезь.

— Я не мешаю.

— Ты мешаешь уже тем, что рядом.

Он обрадовался.

— Значит, заметный.

Я прошёл мимо.

Теперь нас было трое. До этого со мной были Ждан, Буряй и Нечай. Они были живые. Они спорили, мерзли, боялись, ели, ошибались и всё равно шли. Теперь рядом шёл мёртвый священник и безумный старик, который называл себя Лешим.

Я не хотел новых спутников. Но этот не спрашивал.

После бурана дорога почти исчезла. Леший вёл нас через лес. Он выбирал места, куда я сам не пошёл бы. Иногда протискивался между елями, иногда садился на снег и слушал, иногда тыкал палкой перед собой.

— Туда не ступай, — сказал он, когда мы вышли к ровной белой прогалине.

Снег там лежал гладко. Следов не было.

— Почему?

— Вода.

Я посмотрел внимательнее и ничего не увидел.

— Похоже на наст.

— Значит, хорошо притворяется.

Я шагнул ближе.

Леший заверещал, замахал руками и запрыгал на месте.

— Княжич решил рыбой стать. Весной выловят, скажут: странная щука, в железе.

Я остановился.

Леший ткнул палкой в прогалину. Снег провалился. Под ним показалась тёмная вода.

Я посмотрел на дыру.

— Это можно засчитать.

— Что засчитать?

— Первое спасение.

Леший перестал кривляться.

— Нет. Ты мог провалиться, но мог и выбраться. Может, ногу сломал бы. Может, покойник рядом стоял бы и ругался. Это не смерть.

Леонтий сказал:

— Ругаться я бы точно стал.

— Вот, — сказал Леший. — Не считается.

— Кто решает?

— Я. Если бы хотел обмануть, уже бы три раза насчитал и ушёл.

С этим было трудно спорить.

Мы обошли прогалину. Леший шёл впереди, иногда напевал без слов, но стоило ему заметить след на снегу или царапину на коре, он замолкал. В такие минуты он снова становился внимательным и почти нормальным.

По дороге я вытягивал из него подробности о Зоряне. Он отвечал не сразу. Иногда начинал кривляться, иногда уходил в сторону и делал вид, что разговаривает с деревом. Потом возвращался и всё-таки говорил.

Зоряна жила у него после смерти родителей. О родителях он сказал только, что они умерли. Она была взрослой, когда её укусил вурдалак. На этом он настоял дважды.

— Она корзину дальше мужиков таскала, — сказал он. — Грибы знала. Змей не боялась. Один раз волка палкой по носу ударила. Дура была. В меня.

— Кроме волоса, всё для лекарства есть?

— Почти.

— Почему именно твоя борода не подходит?

Он схватился за бороду и зло дёрнул.

— Пока не подходит.

— Потому что ты не настоящий леший?

Он повернулся ко мне так резко, что я приготовился к прыжку.

— Настоящий.

— Тогда почему не подходит?

Леший замотал головой, забормотал, хлопнул себя ладонями по ушам. Потом сказал:

— Лес нужен. Или другой леший. С лесом. С правом. Такой, у которого борода не пустая.

Леонтий сказал:

— Это болезнь, Всеволод.

— Знаю.

Леший услышал.

— Болезнь — это когда вурдалак внучку кусает. А я думаю.

— Ты думаешь неправильно, — сказал Леонтий.

— Зато живой думаю.

Леонтий промолчал.

Буран действительно помог. Леший показывал мне следы людей, которые ушли с дороги: вытоптанный снег под елью, пепел от костра, обломанную ветку, клок ткани на сучке. Это не были знаки. Просто кто-то пережидал непогоду и ушёл дальше.

— Разъезды по хатам ушли, — сказал Леший. — В буран люди далеко не ходят.

— Ты хорошо его сдвинул.

— Погода сама хотела.

— А ты помог.

Он оскалился.

— Немного.

Я посмотрел на него внимательнее. Старик был безумен, но не беспомощен. Он сбил людей со следа, поднял буран, вытащил меня из почти мёртвого состояния и теперь вёл через лес так, как я сам не прошёл бы.

И он был уверен, что должен мне три жизни.

К вечеру мы остановились под выворотнем. Корни торчали из земли высокой стеной. Под ними было сухое место, если убрать снег. Большой костёр Леший разводить не дал.

— Дым людей зовёт.

— Я не замёрзну, — сказал я. — После твоего лечения меня вообще подозрительно хорошо держит.

— Кобылка была крепкая.

Леонтий резко сказал:

— Не издевайся.

Леший поднял руки.

— Не издеваюсь. Правду говорю.

Я достал холодную конину. Мясо было жёсткое, солёное, с привкусом дыма. Я ел медленно. Каждый кусок напоминал, что я должен Твердяте и Радиму уже не одну кобылу.

Леший вдруг ухнул и убежал в темноту.

Я потянулся к мечу.

— Он не на нас, — сказал Леонтий.

Через несколько минут Леший вернулся. В каждой руке у него было по белке. Шеи у них были свёрнуты. Как он поймал их в темноте и снегу, я не понял.

Он сел напротив, разорвал одну белку зубами и начал есть сырой.

Я отвернулся.

— Не будешь? — спросил он с полным ртом.

— Нет.

— Тёплая.

— Ешь сам.

Он ел быстро. Не для удовольствия. Просто потому, что еда была у него в руках.

Леонтий смотрел на него с отвращением.

— Теперь понятно, чем он питался, — сказал я.

— Не совсем, — ответил Леонтий. — Белку ещё нужно поймать.

Леший поднял голову и улыбнулся окровавленным ртом.

— Лес кормит тех, кто не брезгует.

Ночью я почти не спал. Не из-за ран. Ран почти не осталось: Леший вылечил тело слишком хорошо, и от этого становилось ещё противнее. Внутри было много сил, но я помнил, откуда они взялись.

Леший сидел на корнях выворотня и шевелил губами. Иногда казалось, что он спит. Потом он открывал глаза и смотрел в темноту.

Леонтий стоял рядом.

— Он безумен, но не глуп, — сказал он тихо.

— Это хуже.

— Да. Его нельзя пускать к людям без присмотра.

— Я сейчас и сам не знаю, куда мы пойдём после Горыни. Может, он скажет, что мне надо не в Меров, а вообще в другую сторону.

— Ты думаешь, он сможет решить всё за тебя?

— Нет. Но я надеюсь, что он хотя бы объяснит, где у меня не одна стена, а дверь.

Леонтий посмотрел на Лешего.

— И всё же старика нужно оставить в лесу.

— Попробуйте ему это объяснить.

— Я уже пытался.

— Значит, пока пусть идёт.

Леший вдруг сказал с корней:

— Я всё слышу.

— Тогда молчи, — сказал я.

— Молчу.

Он действительно замолчал. После его обычного шума это было даже неприятно.

На следующий день лес начал меняться.

Сначала я не понял, в чём дело. Снег, ели, мороз — всё вроде то же. Но Леший перестал шуметь. Он больше не подпрыгивал без причины, не выл и не разговаривал с ветками. Шёл осторожно, часто оглядывался, держал палку двумя руками.

— Что не так? — спросил я.

— Дальше не просто лес.

— А что?

— Лес вокруг капища. Родово место. Мне туда нельзя.

— Почему?

Леший скривился.

— Не любят меня там.

— Кто?

— Род. Боги. Все.

— За что?

— Я не леший, а лезу. Я человек, а живу не как человек. Я мёртвую не отпустил. Живую остановил. Кровью лечил. Кобылу резал. Хочешь ещё?

— Хватит.

— Им тоже хватает.

Через несколько шагов он остановился.

— Дальше сам.

— Ты же сказал, что не отстанешь.

— Не отстану. Но туда не пойду.

— Будешь здесь сидеть?

— Тут белки есть.

Леонтий сказал:

— Он боится.

Леший оскалился.

— Покойник тоже внутрь не войдёт.

Леонтий посмотрел на меня.

— Я не могу отойти далеко.

Ответить я не успел.

Между деревьями впереди стоял Горыня.

Он вышел без шума. Высокий, сухой, в серой одежде, с посохом. От него тянуло потом, дымом и травами. Лицо спокойное, но не доброе. Он посмотрел сначала на меня, потом на Леонтия, потом на Лешего.

На Леонтии взгляд задержался ненадолго. Удивления не было. Горыня не видел его раньше, но принял его присутствие спокойно.

— Ты всё-таки дошёл, Всеволод Георгиевич, — сказал он. — И, как я вижу, пришёл не один.

— Я бы лучше пришёл один, — ответил я. — Старик сам привязался.

Горыня посмотрел на Лешего.

— Понятно. Такие редко спрашивают разрешения.

Леший попытался подпрыгнуть, но рядом с Горыней вышло вяло. Он дёрнул плечами, показал зубы и спрятался чуть за дерево.

— Леший сам ходит.

— Ты не леший, — сказал Горыня.

— А ты не князь, а командуешь.

— Я и не называю себя князем.

Леший открыл рот, но ничего не сказал. Рядом с Горыней его кривляние становилось тише.

Горыня снова посмотрел на меня.

— Микула жив. За это я тебе должен. Не службу и не верность. Помощь. Говори, зачем пришёл.

Я рассказал.

Не всё, но главное. Что Числобог дал мне год. Что за этот год Меров должен признать меня князем. Что Борята держит город и рассказывает людям сказку про морановский морок. Что меня ищут как самозванца, а может, как выжившего княжича. Что я не знаю, как войти в Меров и с чего начинать.

Горыня слушал молча. Не перебивал. Только один раз спросил, сколько времени прошло после Перводрева.

— Около двух недель, — сказал он, когда я ответил. — Значит, ты уже потерял больше, чем думаешь.

— Поэтому я здесь. Мне нужна помощь. Маскировка, проводник, совет, чужое имя — что угодно, что позволит мне не умереть у первых ворот.

— Проводник не решит твою задачу. Чужое имя тоже мало поможет, если лицо останется прежним. В Мерове будут искать юного княжича. Раненого, но молодого. С княжескими чертами. Тебе нужно стать человеком, которого они не будут искать.

— Это как?

— Я могу изменить лицо и тело. Не сделать тебя другим внутри, но снаружи ты станешь старше. Не юношей. Зрелым мужем. Этого хватит, чтобы тебя не заподозрили сразу.

Я смотрел на него, пытаясь понять, не ослышался ли.

— Ты можешь такое сделать?

— Да.

— И метку?

— Нет. Метку я не уберу.

— Почему?

— Потому что это не рисунок на коже. Это глубже. Я могу спрятать тебя от простых людей. От тех, кто умеет видеть, не спрячу.

— Тогда всё равно делай.

Горыня не согласился сразу. Он смотрел на меня долго и неприятно внимательно.

— Я не сказал, как это будет.

— Мне всё равно.

— Нет. Ты просто не знаешь. Это займёт три дня. После первого дня ты решишь, что лучше было бы попасться Боряте. После второго будешь ненавидеть меня. На третий уже не останется сил спорить.

— Выдержу.

— Ты сейчас говоришь самонадеянно.

— Возможно. Но назад я всё равно не пойду.

Горыня некоторое время молчал. Потом провёл посохом по снегу перед Леонтием. Снег не изменился, но Леонтий сделал шаг ко мне и остановился, будто упёрся в преграду.

— Я не могу отойти от него, — сказал Леонтий.

— Здесь сможешь, — ответил Горыня. — Внутрь мёртвым нельзя.

— Я не оставлю его.

— Оставишь. Или будешь стоять здесь и злиться. Результат тот же.

Леонтий посмотрел на меня.

— Всеволод, не соглашайся, пока не узнаешь, что именно он будет делать.

— Если он расскажет, я всё равно соглашусь. Только идти туда будет хуже.

Леонтий сжал губы.

— Ты опять путаешь упрямство с решимостью.

— Возможно. Но другого пути у меня сейчас нет.

Леший почесал бороду.

— Я тут не пропаду. Белки есть. Покойника не съем, он холодный.

— Молчи, — сказал Горыня.

Леший замолчал сразу.

Горыня повернулся и пошёл. Я пошёл за ним.

Землянка была глубже в лесу. Снаружи почти незаметная: низкий вход, снег на крыше, тонкий дым из трубы. Внутри было тесно, сухо только рядом с очагом. От земли тянуло сыростью. Пахло немытым телом, травами, золой, нагретым камнем и железом.

У Горыни вещи лежали не чисто, но понятно: ножи отдельно, травы отдельно, камни и чаши с водой у стены, повязки в берестяном коробе. Это была не чистая изба. Это была рабочая яма человека, который давно живёт один.

— Снимай всё нежелезное, — сказал Горыня.

Я снял одежду, пояс, сапоги. Кольчугу и оружие он отложил отдельно. Остальное сложил у очага.

— Это сгорит.

— Почему?

— Потому что Род должен взять то, в чём ты пришёл. Иначе старое будет держаться сильнее.

Я посмотрел на одежду. Чужая, добытая, грязная, всё равно нужная.

— Потом будет во что одеться?

— Будет.

Горыня дал мне кожаный ремешок.

— Когда начну, зажми зубами. Я не буду останавливаться, если ты закричишь или попросишь. Ещё можешь отказаться.

— Нет.

— Я предупреждаю не для вида.

— Я понял.

— Нет. Но сейчас поздно объяснять.

Он поставил перед очагом чашу с водой, положил рядом пучок своих волос, потом острым ножом разрезал мне ладонь. Кровь капнула в чашу. После этого он бросил мои нежелезные вещи в огонь.

Дым пошёл густой и неприятный. Горыня стоял перед очагом, гудел себе под нос и говорил слова, которых я не знал. Имя Рода я разобрал несколько раз. Потом он взял раскалённый нож.

— Ложись.

Я лёг на широкий деревянный настил. Он привязал мне руки и ноги ремнями, чтобы я не дёрнулся в самый плохой момент.

— Ремешок, — напомнил он.

Я зажал кожу зубами.

Горыня продолжал гудеть под нос. Потом приложил раскалённый нож к коже.

Я думал, что знал боль. После мора, после ран, после метки, после леса. Нет. Эта боль была другой. Сначала я не смог даже закричать. Воздух застрял в груди. Потом тело выгнулось, ремни врезались в запястья, а ремешок едва не выскочил из зубов.

Горыня работал спокойно. Нагревал нож, прижигал, снова нагревал. Он не объяснял каждое движение и не утешал. Только продолжал низко гудеть. Иногда говорил:

— Не дёргайся.

Или:

— Дыши носом.

Он не трогал метку. Кожа вокруг неё оставалась прежней. От этого знак казался ещё заметнее.

Потом я перестал понимать, где лицо, где плечо, где спина. Был только жар, запах горелой кожи и голос Горыни.

Я не верил в христианский ад. В тот день я почти понял, почему люди его придумали.

Когда всё закончилось, я не мог говорить. Горло сорвалось. Руки и ноги дрожали, хотя ремни ещё держали.

Горыня не сразу развязал меня. Он осмотрел ожоги, наложил мокрые повязки с травами, дал выпить горький отвар.

— Первый день закончен, — сказал он. — Теперь два дня ждать. Потом снимем мёртвую кожу.

Я хотел ответить, что он больной мясник, и что я убью его, если смогу подняться. Не ответил. Я не мог пошевелиться.

Следующие два дня я лежал.

Я то просыпался, то снова проваливался в сон. Тело болело всё сразу. Там, где ткань касалась кожи, боль усиливалась. Там, где не касалась, тоже болело.

Горыня менял повязки, поил отварами, прикладывал холодные камни. Когда я мог слушать, он говорил. Не всё сразу. Кусками. Иногда я спрашивал сам.

— Борята держит город? — спросил я, когда смог говорить без ремешка во рту.

— Да.

— Сам?

— Нет. Велесовичи держат его. Он им нужен как лицо.

— Почему именно он?

— У него имя, дом, люди, привычка командовать. Для города он понятнее чужого волхва или купца. Его можно показать народу и сказать: вот тот, кто сохранит порядок.

— Что они говорят о княжеской семье?

— Что её уничтожили морановичи. Что Борята был под мороком. Что велесовичи морок сняли. Теперь Борята якобы собирает людей защищать Меров.

— Люди верят?

— Кто-то верит. Кто-то делает вид. Остальным важно, дадут ли завтра хлеб и заберут ли последнюю скотину.

Я вспомнил Твердяту, Ладу, Радима и пустой хлев.

— Крестьянам всё равно, кто прав по крови.

— Им важно, сколько оставят после сбора.

Потом я снова потерял сознание.

В другой раз проснулся ночью. Горыня сидел у очага и чистил маленький нож.

— Морановичи? — спросил я.

— Боряте не верят. Велесовичам тоже. Жгут сёла. Грабят. Поднимают мёртвых, где могут. Им нужен страх. Пока люди боятся мёртвых сильнее живых, у морановичей есть сила.

— Они могли забрать Зоряну?

— Могли.

— Леший говорит, там была мёртвая бабья метка.

— Значит, либо морановы люди, либо кто-то хотел, чтобы думали на них.

— Удобно.

— Сейчас все врут так, чтобы было удобно.

— Старые бояре?

— Большая часть выбита. Кто остался, перешёл к Боряте или молчит. Живой хозяин для людей часто важнее законного мёртвого князя.

— Значит, кровь Меровича мало даст.

— Даст начало. Дальше нужны люди, хлеб, страх и победа.

На третий раз я спросил про богов.

Горыня долго молчал.

— Числобог не просто про время, — сказал он. — Это счёт, цена и порядок. Он не спрашивает, нравится тебе это или нет.

— Метку можно хотя бы спрятать?

— От простых людей — да. От волхва — нет. От тех, кто служит силе, — не обещаю.

— Велесовичи?

— Договоры. Выгода. Тайные долги. Они редко берут силой то, что можно купить.

— Морановичи?

— Смерть. Страх. Мёртвые. Зараза. Всё, от чего живые заранее сдаются.

— Сварожьи?

— Клятва. Огонь. Право. Но сейчас они далеко от Мерова.

— А ты?

Он посмотрел на меня.

— Я меняю тебе лицо, чтобы ты смог войти в город. Этого пока достаточно.

На третий день Горыня снова разжёг очаг.

Он снял повязки. Кожа под ними была чёрной, красной и жёлтой. Смотреть на неё было трудно.

Горыня нагрел нож, но теперь не прижигал. Он срезал мёртвую кожу.

Кусок за куском.

Я кричал меньше не потому, что боль стала слабее. Просто сил почти не осталось.

Под обгоревшей кожей была новая. Светлая, свежая, болезненная. Там, где раньше были черты Святослава, теперь проступало другое лицо. Я чувствовал это ещё до того, как увидел: скулы стали грубее, челюсть тяжелее, нос изменился. Тело тоже стало другим. Я не превратился в другого человека полностью, но юношеская лёгкость исчезла. Плечи стали шире, руки суше, лицо взрослее.

Когда Горыня поднёс чашу с тёмной водой, я не сразу решился посмотреть.

Потом посмотрел.

На меня смотрел мужчина лет тридцати. Лицо грубее, проще, взрослее. Не княжич. Не мальчишка. Человек, которого можно встретить у ворот, в обозе, в дружине, на дороге. Если знать Святослава близко, можно было бы что-то почувствовать в движениях или взгляде. Но случайный стражник не увидел бы в этом лице юного княжича.

Волос не было. Ни на голове, ни на лице. Бровей и ресниц тоже не было. Из-за этого взгляд выглядел неприятным и больным.

— Волосы вырастут, — сказал Горыня.

— Когда?

— Не сразу.

— Это я уже понял.

Я провёл рукой по голове и поморщился. Кожа была гладкая, горячая и болезненная.

— Метка?

— На месте.

Я посмотрел на грудь. Знак остался. Кожа вокруг стала новой, а он — прежним.

— Сам человек тоже остался, — сказал Горыня.

— Это плохо?

— Это факт.

Он дал мне простую одежду без заметных знаков. Кольчугу разрешил оставить, но велел спрятать всё, что связывает меня с прежними слухами.

— Имя нужно, — сказал он. — Не Святослав. И не Всеволод.

— Понимаю.

— Возьми простое. Ратша, Ставко, Милован. Что-то, из-за чего на тебя не посмотрят второй раз.

Я молчал.

В памяти всплыл Нечай. Мальчишка с верёвкой на шее. Слишком лёгкий. Слишком живой в тот момент, когда уже был мёртв.

— Нечай, — сказал я.

Горыня посмотрел на меня.

— Это имя мёртвого.

— Знаю.

— Зачем берёшь?

— Чтобы не забыть.

— Ты и так не забудешь.

— Тогда чтобы хоть кто-то ещё услышал это имя, даже если не поймёт.

Горыня немного помолчал.

— Значит, Нечай.

Он помог мне перевязать свежую кожу там, где одежда могла натереть. После лечения Лешего тело было сильным, но после трёх дней у Горыни оно снова стало больным. Не раненым, а обожжённым и содранным. Разница была, но легче от этого не становилось.

— В Меров войдёшь не князем, — сказал Горыня. — Не спорь о крови. Не ищи сразу тех, кто тебя признает. Иди как чужой ратник. Ищи службу. Лучше всего — городская дружина. Там можно услышать, кто ходит в детинец, кто охраняет ворота, кто пьёт с людьми Боряты.

— Меня возьмут?

— Если будешь полезен.

— А если нет?

— Тогда начнёшь с другого места. Или умрёшь.

— Хороший выбор.

— Другого у тебя нет.

Мы вышли к границе.

Леонтий стоял там же. Леший сидел на снегу и ел что-то мелкое. Увидев меня, он перестал жевать.

— Княжич?

— Уже нет.

Он подбежал, остановился в двух шагах и начал рассматривать меня со всех сторон.

— Лысый.

— Вижу.

— Бровей нет.

— Тоже вижу.

— Старше стал. Злее.

— Ты хотел сказать “страшнее”?

— И это тоже.

Леонтий подошёл ближе, когда Горыня убрал преграду. Он смотрел долго.

— Всеволод, это всё ещё ты?

— Я.

— Лицо другое. Но я тебя вижу.

— Значит, для мёртвых не сработало.

— Для меня — нет.

Леший хлопнул себя по животу.

— Теперь куда?

Я посмотрел на Горыню.

— В Меров, — сказал волхв. — Ему нужно попасть в город как наёмнику. Если старик всё равно пойдёт следом, пусть не идёт рядом с ним.

Леший сразу оживился.

— Не рядом. Понял. Леший умный.

— Ты не леший, — сказал Горыня.

— Старик умный, — поправился тот и оскалился.

— В город тебя в таком виде не пустят, — сказал я.

— А в другом пустят.

— В каком другом?

Леший выпрямился, выпучил глаза, скривил рот и протянул руку ладонью вверх.

— Нищий. Юродивый. Буду просить, петь, плеваться, смеяться. Таких не любят, но терпят. Иногда кормят. Иногда рядом говорят то, что при умных не скажут.

Леонтий сказал:

— Это опасно. И для него, и для города.

— Всё опасно, — ответил Леший.

Горыня посмотрел на меня.

— Он твоя проблема.

— Я надеялся, ты его оставишь.

— Нет.

— Почему?

— Потому что он не мой.

Леший радостно закивал.

— Слышал? Не его. Твой.

— Я этого не говорил, — сказал я.

— А я услышал.

Горыня протянул мне мешок. Внутри были сухари, сушёное мясо, чистые повязки, травы и короткий нож без украшений.

— До Мерова дойдёшь. Дальше сам.

— Спасибо.

— Не трать время. Две недели уже ушли.

Я сжал ремень мешка.

Две недели из года. Я ещё даже не вошёл в город, который должен был признать меня князем.

— Понял.

— Нет, — сказал Горыня. — Пока только услышал. Поймёшь, когда потеряешь ещё неделю.

Спорить я не стал.

Мы пошли от капища втроём. Я — с новым лицом и именем Нечай. Леонтий — рядом, мёртвый и недовольный. Леший — чуть позади. После Горыни он притих, но долго это не продлилось.

Через сотню шагов он догнал меня.

— Нечай.

От этого имени в его голосе стало неприятно.

— Что?

— Три раза спасу. Но ты не затягивай.

— С чем?

— С опасностью. Если долго ничего не случится, я сам что-нибудь устрою. Потом спасу.

Я остановился. Леонтий тоже повернулся к нему.

— Ты серьёзно? — спросил я.

Леший улыбнулся.

— Может, да. Может, нет.

Я посмотрел на него и понял, что он вполне может так сделать.

— Попробуешь — сломаю обе руки.

— Тогда поползу. Я говорил.

Я пошёл дальше.

Впереди был Меров. На груди под одеждой осталась метка. В мешке лежал нож. На мне было новое лицо, но старые долги никуда не делись.

Теперь я входил туда не Святославом.