Дверь подалась не сразу.

Я толкнул сильнее. Снег у порога хрустнул, дерево скрипнуло, и узкая щель впустила в лицо запах сырой земли, старого дыма и кислых трав.

Внутри было темно. Низкий потолок, чёрная печь, связки корней под балкой, шкуры на полу. У стены висели сухие грибы, пучки серой травы, птичьи лапки, косточки на нитках. В углу стоял покосившийся стол. На нём — глиняная миска, нож с костяной рукоятью и горсть каких-то чёрных семян.

Я вошёл боком, чтобы не задеть дверной косяк шлемом, и держал сулицу перед собой.

Леонтий остался у порога.

— Есть кто? — спросил я.

Ответа не было.

Кобыла снаружи тихо фыркнула. Где-то далеко, со стороны дороги, ещё слышались голоса разъезда. Они уходили, но недостаточно быстро.

Я сделал шаг внутрь.

Пол под ногой был не дощатый, а земляной, утоптанный до твёрдости. В углах лежал мох. В печи не горело, но зола была не старая. Значит, кто-то здесь жил. Или приходил недавно.

Я повернул сулицу к печи.

Из кучи шкур за столом раздался голос:

— Железом в дом лешего тычешь? Смелый. Или дурной.

Я резко развернулся.

Куча шкур вскочила.

Из неё вылез дед. Маленький, лохматый, в рваной шубе мехом наружу, с бородой клочьями и глазами, которые в темноте казались почти жёлтыми. На шее у него висели корешки, косточки, маленький засохший черепок то ли птицы, то ли белки. На голове — старая меховая шапка с пришитыми еловыми ветками.

Он подпрыгнул на месте, щёлкнул зубами, взмахнул руками и вдруг завыл тонко, по-собачьи:

— У-у-у-у! Леший я! Хозяин корней! Сторож троп! Дед сучковый! Князь мха, комаров и мокрых порток!

Я молчал.

Дед подпрыгнул ещё раз, ударил пяткой об пол, покрутился, будто хотел показать хвост, которого не было, и ткнул в меня грязным пальцем.

— А ты кто такой, железный? Вошёл, не спросил. Дверь толкнул, снег внёс, воздух испортил.

— Мне надо переждать разъезд.

— Всем надо! — Дед развёл руками. — Одному переждать разъезд, другому жену, третьему смерть. А лешему потом полы мети.

Леонтий тихо сказал:

— Он не леший.

Дед застыл.

Не постепенно. Сразу.

Голова его повернулась к Леонтию. Не ко мне. Именно туда, где стоял Леонтий, хотя тот ему не открывался.

— Не леший? — спросил дед обычным голосом.

Леонтий не ответил.

Дед наклонился вперёд, прищурился, потом растянул рот в улыбке.

— Обычный, да? Живой, да? Человечек в шкурке?

Леонтий сказал:

— Я чувствую в тебе человека.

— А я в тебе — покойника, грек.

В избушке стало тихо.

Я крепче сжал сулицу.

— Ты его видишь?

Дед снова заскакал. Запрыгал по избе мелкими шагами, ударил себя ладонями по бокам, завыл:

— Леший всё видит! Лешему мыши доносят! Вороны шепчут! Корни пятки щекочут! Мёртвый в дверь вошёл — пол холодный стал!

Потом остановился и уже спокойно добавил:

— А этот холодный. От него травы киснут.

Леонтий смотрел на него жёстко.

— Ты связался с тёмным.

— А ты со светлым связался и всё равно мёртвый, — сказал дед.

Я шагнул между ними.

— Хватит.

Дед сразу перевёл взгляд на меня. Подпрыгнул, присел, понюхал воздух.

— Хватит, говорит. Княжье слово любит коротко резать.

— Я не князь.

— Пока.

Он подошёл ближе.

Я поднял сулицу.

Дед остановился, но не испугался. Он обошёл меня кругом, хромая и пританцовывая. То наклонялся к полу, то тянул носом воздух, то вдруг подвывал, будто слышал что-то в стенах.

— Железо велесово, — сказал он. — Не подарили. Снял. С боя снял. Тут рубили, тут били, тут конь потащил. Плащ чужой. Меч чужой. Шлем чужой. Лук чужой, а стрел нет.

— Наблюдательный.

— Леший не наблюдает. Леший нюхает.

Он схватил край моего плаща двумя пальцами, поморщился.

— Кровь. Твоя. Чужая. Стражная. Стариковская. Мальчишья не на плаще, мальчишья тут.

Он резко ткнул пальцем мне в грудь.

Не в клыки.

Ниже.

Туда, где под рубахой и кольчугой сидела метка Числобога.

Знак кольнул болью, будто тоже узнал палец.

Я ударил деда по руке и оттолкнул.

— Не трогай.

Дед отскочил, радостно зашипел:

— Считальщик сердится! Часовщик зубами щёлкает! Тик-так, тик-так, кому жить, кому в ямку!

Леонтий сказал:

— Он видит знак.

— Я понял.

Дед снова зашёл сбоку.

— Кобыла краденая.

Я молчал.

— Хорошая кобылка. Тёплая. Рабочая. Не твоя.

— Уже неважно.

— Всё важное так начинается.

Он вдруг наклонился к моей груди, где под одеждой лежали четыре клыка. Не тронул, только втянул воздух.

Лицо у него стало другим.

На миг пропало кривлянье.

— Зубы зовут, — сказал он тихо. — Не медвежьи. Нет. Мальчишечьи. Мужичьи. Четыре зуба, а голосов три. Один маленький громче всех.

Я ничего не сказал.

Дед поднял глаза.

— Мести хотят.

— Они мертвы.

— Мёртвые много чего хотят. Просто сказать не умеют.

Леонтий резко произнёс:

— Не смей.

Дед посмотрел на него и снова оскалился.

— Покойник защищает мёртвых от лешего? Хорошо. Весело.

Снаружи донёсся далёкий лай.

Я повернулся к двери.

Лай повторился. Ближе.

Потом мужской голос, глухо, через деревья:

— След тут был!

Другой ответил что-то неразборчивое.

Кобыла тревожно фыркнула.

Дед перестал улыбаться.

— Нашли хвост.

Я подошёл к двери.

— Они найдут кобылу.

— Найдут.

— Значит, мне надо уходить.

Дед схватил меня за край плаща. Пальцы у него были сухие, но сильные.

— Пойдёшь — приведёшь их сюда. Сядешь — может, мимо пройдут.

— Ты спрячешь?

— Леший спрячет, если лешему заплатят.

Я достал из мешка хлеб и кусок сала.

Дед понюхал, взял хлеб, сунул за пазуху.

— Это за порог.

Я вытащил кошель.

Дед отшатнулся так резко, что ударился спиной о стол. Миска подпрыгнула, семена рассыпались по доске.

— Убери!

— Серебро.

— Убери белую гниль! Убери лунную падаль!

Я убрал кошель.

Дед тяжело дышал. На миг он выглядел не смешным и не страшным, а просто старым. Очень старым.

— Что тебе надо? — спросил я.

Он сразу выпрямился.

— Когда сядешь в Мерове, признаешь меня лешим.

Я моргнул.

— Что?

— Княжьим словом. При людях. При боярах. При писцах, если они у вас есть. Скажешь: вот он, леший настоящий, лесной хозяин. И лес мне подаришь.

— Какой лес?

Дед ткнул пальцем в пол.

— Этот. От кривой берёзы до гнилого болота. От волчьей ямы до ручья с красным камнем. От трёх сосен до старого камня, который ночью шепчет.

— Лес не мой.

— Будет твой. Князья любят говорить “моё”. Леший слышал.

Снаружи снова залаяла собака. Уже ближе. Кобыла мотнула головой, узда звякнула о ветку.

Леонтий сказал:

— Всеволод, не давай таких слов.

— Сейчас не время.

— Такие слова потом возвращаются.

— Пусть доживут сначала.

Дед прищурился.

— Не “потом посмотрим”. Не “разберёмся”. Скажи ровно.

Я посмотрел на него.

Грязный, лохматый, воняющий травами и дымом псих требовал у меня лес, которого у меня не было, и звание, которого не существовало.

А снаружи люди Боряты искали раненого самозванца.

— Если сяду на стол в Мерове, — сказал я, — признаю тебя лешим и отдам этот лес под твою руку.

Дед замер.

Потом медленно повернулся к стенам.

— Слышали?

В углу что-то шевельнулось. Может, мышь. Может, упал сухой корень.

— Слышали, — прошептал дед. — Князь сказал.

— Я сказал “если”.

— Леший слышал “когда”.

Он метнулся к задней стене, отдёрнул шкуру, и я увидел маленький лаз, почти у пола. Взрослый человек туда бы не пролез. Дед пролез.

Снаружи он сразу начал выть.

Не громко. Глухо, протяжно, будто ветер застрял в трубе. Потом застучал палкой по дереву. Потом что-то посыпалось на крышу: зола или сухая земля. Запах в избушке изменился. Стало пахнуть болотом, кровью и мокрой шерстью.

Леонтий стоял неподвижно.

— Это не волхв, — сказал он.

— Вижу.

— Чёрное колдовство.

— Тоже вижу.

— И безумие.

— Это особенно.

За стеной голоса стали ближе.

— Тут! — сказал кто-то. — Собака сюда тянула!

Потом собака взвизгнула.

Не от удара. От страха.

Дед завыл резче. В стену ударила ветка. С крыши посыпался снег. Кобыла снаружи затихла.

— Да нет тут ничего! — крикнул другой голос. — Вон след к низине ушёл!

— Как ушёл? Я же видел...

— Сам смотри!

Собака залаяла в стороне. Потом ещё дальше. Люди зашумели, выругались. Один сказал:

— Проклятый лес.

Другой:

— Болото там. Не пойду я ночью.

Голоса начали удаляться.

Дед вернулся через лаз, весь в снегу, с тёмными пятнами на рукавах. Он тяжело дышал, но улыбался.

— Лес зевнул. Люди мимо пошли.

— Ты их отвёл к болоту?

— Леший никого не ведёт. Люди сами ходят не туда.

Леонтий сказал:

— Ты дал им ложный след.

Дед поклонился так низко, что борода почти коснулась пола.

— Покойник похвалил.

— Я не хвалил.

— Всё равно приятно.

Я подошёл к двери и прислушался. Голоса уходили. Кобыла больше не фыркала. Только ветер шевелил еловые лапы.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Дед резко зажал уши ладонями.

— Не зови!

— Мне нужно как-то обращаться.

— Леший.

— Имя.

— Леший!

— Человеческое имя.

Дед зашипел.

— Человеческие имена людей держат. За имя зовут. За имя ищут. За имя хоронят. Леший имя скинул. Как кожу. Как старую рубаху. Как вошь с бороды.

— Хорошо. Леший.

Он сразу успокоился.

— Умный княжич. Жить будет. Может быть.

— Я не княжич.

Дед хихикнул:

— И леший не леший. Все сегодня скромные.

Я хотел выйти за кобылой и уйти сразу, пока разъезд далеко. Но когда шагнул к двери, пол под ногами качнулся. Я ухватился за косяк.

Бок ударил болью. Бедро ослабло. В глазах стало темно.

Дед оказался рядом быстро, почти без звука.

— Не дойдёшь.

— Дойду.

— До первой канавы.

— Мне надо к Горыне.

— Горыня далеко. Два дня, если ноги не потеряешь. Три, если по-человечески пойдёшь. Никогда, если сейчас упадёшь.

Я оттолкнулся от косяка и выпрямился.

— Не твоё дело.

Дед ткнул пальцем в пол.

— Вошёл в дом лешего — моё.

Леонтий тихо сказал:

— Тебе нужна помощь.

— Он зарежет меня во сне.

Дед радостно закивал:

— Могу! Но не буду. Князь лес обещал.

— Я не князь.

— Пока.

Он подтащил к печи старую шкуру.

— Садись. Леший лечить будет.

— Не надо.

— Надо.

Я хотел возразить, но сил на спор уже почти не осталось. Я сел. Не потому что поверил. Потому что иначе упал бы.

Леший сорвал с меня старую повязку так резко, что я выдохнул сквозь зубы. Он сунул нос почти к ране, понюхал, плюнул в сторону.

— Глупая кровь. Не знает, где сидеть.

— Спасибо за объяснение.

— Не тебе говорю. Крови.

Он достал из-под стола пучок тёмно-зелёных трав, размял их грязными пальцами, плюнул на них, потом приложил к ране.

Боль была такая, будто мне под кожу сунули горячий уголь.

Я вцепился в край лавки.

— Дыши, — сказал Леший.

— Сам знаю.

— Не знаешь. Люди всё время дышат неправильно. Поэтому и мрут.

Он перевязал бок полосой чистой, неожиданно чистой ткани. Потом занялся бедром. Там было проще, но трава жгла не меньше.

Потом он налил в деревянную чашку тёмный отвар.

— Пей.

— Что это?

— То, что пьётся.

— Состав.

— Корень, кора, гриб, болотная слюна, сонная трава, немножко смерти.

Я посмотрел на Леонтия.

Тот сказал:

— Я не знаю, что это.

— Очень полезно.

— Это ты мне?

— Себе, — ответил Леонтий.

Я выпил.

Отвар был горький до тошноты. Язык онемел почти сразу. В животе стало тепло, потом жарко. Стены избы поплыли. Леший стоял передо мной и распадался на два силуэта. Один прыгал и кривлялся. Второй смотрел спокойно и устало.

— Не орёшь, — сказал он.

— Устал.

— Усталость тоже мясо. Её можно резать.

После этого я провалился.

Не в сон. В яму без дна.

Иногда я всплывал.

Слышал ветер.

Слышал, как Леший бормочет над ухом.

Слышал Леонтия:

— Не трогай знак.

И Лешия:

— Знак сам трогает.

Один раз я открыл глаза и увидел, что Леший роется у меня за пазухой. Я попытался схватить его за руку, но пальцы не слушались.

— Не ворую, — сказал он. — Леший своё берёт, чужое нюхает.

Он вытащил два чёрных пера.

Вороновых.

Я не сразу понял, откуда они. Может, зацепились за одежду, когда я прятал головы под корнями. Может, я сам сунул их за пазуху и забыл. После той ночи многое осталось в памяти кусками.

Леший держал перья осторожно. Без гримасы, без подвывания.

— Откуда?

— Не знаю.

— Врёшь?

— Не знаю.

Он кивнул.

— Бывает. Человек несёт, а кто дал — не помнит.

Я снова провалился.

В следующий раз проснулся от звука, которого не должно было быть.

Снаружи билась кобыла.

Короткий удар копыта о дерево. Потом хрип. Потом рваное фырканье.

Я попытался подняться.

Тело было ватным. Руки не держали. Я соскользнул со шкуры на пол.

— Что ты делаешь? — выдавил я.

Дверь была приоткрыта. На пороге стоял Леший, чёрный на фоне снега. В руке у него был нож.

— Лечу.

— Кобылу не трогай.

Он повернул голову.

— Поздно.

Я пополз к двери.

Не смог.

Леонтий стоял рядом. Даже в полутьме он казался бледнее обычного.

— Останови его, — сказал я.

— Я не могу.

Снаружи кобыла хрипела. Потом раздался резкий влажный звук.

И всё стихло.

Я лежал на земляном полу и дышал так, будто меня снова держали под водой.

Леший вернулся не сразу. Когда вошёл, руки у него были по локоть тёмные. На бороде тоже было пятно.

— У неё сила тёплая была, — сказал он. — Тебе нужнее.

Я пытался подняться. Не вышло.

— Я обещал вернуть её.

— Вернёшь мясом.

— Я тебя убью.

Леший заулыбался, подпрыгнул, завыл:

— Потом! Потом убьёшь! Сначала жить будешь.

Я хотел ответить, но язык не повернулся.

Потом снова темнота.

Когда я проснулся, в избе пахло мясом.

Не сырой кровью, а варёным мясом. Печка топилась. В котелке что-то кипело. С потолочной жерди свисали длинные тёмные полосы. На полу у стены лежала шкура кобылы, свёрнутая небрежно.

Я сел.

И понял, что могу.

Бок болел, но уже иначе. Не рвал. Не горел. Повязка была сухая. Бедро тянуло, но нога слушалась. Голова оставалась тяжёлой, однако чёрная усталость, которая жила в костях после заставы, отступила.

Я провёл рукой по лицу.

— Сколько?

Леонтий сидел у стены.

— Почти сутки.

Леший у печи помешивал котелок.

— Леший хороший. Княжич живой. Кобылка полезная.

Я встал.

Ноги дрожали, но держали.

— Это была не твоя кобыла.

— И не твоя.

Я подошёл к нему.

Леший не отступил.

— Я украл её не для котла.

— Краденое долго не ходит. Лес знает.

Я ударил бы его.

Теперь уже мог.

Рука даже пошла вперёд.

Но я остановился.

Не потому что простил. Не потому что понял. Просто он был старик. Безумный старик, который спас мне жизнь чужой лошадью, а я сам эту лошадь украл у людей, которым она была нужнее, чем ему и мне вместе.

Леший посмотрел на мою руку.

— Не ударил.

— Не радуйся.

— А я и не радуюсь. Бить надо вовремя. Ты время пропустил.

Он сунул мне деревянную миску.

— Ешь.

Я посмотрел на мясо.

Перед глазами встал Радим у крыльца.

“Я её доведу. Потом, когда тебе не нужна будет, назад приведу”.

Я взял миску.

Ел медленно.

Леший наблюдал, довольный.

— Хорошая кобылка.

— Заткнись.

Он засмеялся и заткнулся.

За окном темнело. Ветер усиливался. Сначала изба просто поскрипывала. Потом в трубе завыло. Потом снег ударил в дверь плотной белой пылью.

Я подошёл к выходу, приоткрыл дверь.

В лицо сразу бросило снег. Не хлопьями — стеной. В двух шагах уже не было видно ели, к которой вчера была привязана кобыла. Ветер гнул ветки почти до земли. Где-то рядом с треском ломался ствол.

Я захлопнул дверь.

— Это ты сделал?

Леший сидел на корточках у печи.

— Леший попросил.

— А если без плясок?

— Небо сердится. Лес ложится. Люди сидят.

Леонтий сказал:

— Обычная метель.

Леший повернулся к нему:

— Покойник скучный.

Метель держала нас два дня.

Иногда казалось, что избу сейчас раздавит снегом. Ветер бил по стенам, скрёб крышу, забивал щели. Днём было почти так же темно, как ночью. Я пару раз пытался выйти: за снегом, за дровами, просто проверить, можно ли идти. Каждый раз возвращался через несколько минут, мокрый, злой, с заледеневшими пальцами.

Леший смеялся.

— Человек думает: “Я иду”. Лес думает: “Сиди”.

— Лес слишком много думает.

— Лес старше.

В избе еды не было почти никакой, кроме мяса кобылы. Я нашёл под лавкой пучки сушёных грибов, кору, мешочек горьких корней, пару чёрствых лепёшек, от которых пахло глиной. Ни зерна, ни нормальных запасов. Непонятно, чем он жил до моего прихода. Может, тем, что находил. Может, тем, что приносили такие же заблудшие, как я.

Мы ели кобылу утром и вечером.

Каждый кусок застревал в горле.

Леший ел жадно, но не как голодный человек. Скорее как зверь, который не уверен, будет ли завтра ещё мясо. Он обгладывал кости, сосал пальцы, потом шептал что-то в огонь.

Леонтий не ел. Смотрел.

На второй день он сказал:

— Ты мог хотя бы не есть.

Я положил ложку.

— И что бы это изменило?

— Иногда отказ важен сам по себе.

— Для кого? Для кобылы? Для Радима? Для Твердяты?

Леший поднял голову:

— Радим. Твердята. Имена тащишь. Тяжёлые. Брось — легче будет.

— Молчи.

— Не будет молчать, — сказал Леонтий. — Потому что ты сам не хочешь.

Леший ткнул в меня косточкой.

— Маловер.

Леонтий тихо добавил:

— В этом он прав.

Я посмотрел на них обоих.

— Один из вас мёртвый, другой псих. Не лучшие судьи.

Леший обиделся:

— Леший не псих.

— Конечно.

— Леший настоящий.

— Настоящий.

Он сразу оживился.

— Слышал, покойник? Княжич верит.

Леонтий:

— Он говорит так, чтобы ты отстал.

— Главное — говорит.

— Вера не в словах.

— У попов всё не в словах, пока им слов не дадут.

Леонтий поднялся.

— Ты играешь с тем, что тебя сожрёт.

Леший перестал жевать.

— А ты молился тому, кто тебя не спас.

В избе стало тихо.

Я ожидал, что Леонтий ответит. Он не ответил.

Леший наклонился вперёд.

— Не нравится? А лешему не нравится мёртвый поп, который живого князя за рукав держит. Покойнику место где? В земле. У Бога. В дыму. Где хочешь. Но не рядом с тем, кто ещё мясо жуёт.

Леонтий сказал:

— Я рядом, потому что он ещё может не стать зверем.

Леший захихикал.

— Уже стал. Только зубы прячет.

— Нет.

— Да.

— Нет.

Я ударил ложкой по миске.

— Хватит.

Они оба посмотрели на меня.

— Мне до Горыни дойти надо. Не до вашего суда.

Леонтий сказал:

— Как раз до суда ты идёшь всю дорогу.

— Леонтий.

— Нет. Послушай. Ты не веришь в ад, я помню. Не веришь в Бога. Не веришь в леших. Не веришь даже в тех богов, которых видел. Но простой путь вниз существует и без веры. Сегодня ты говоришь: “Я не убил крестьян”. Завтра скажешь: “Я убил, чтобы они не донесли”. Потом: “Я сжёг деревню, чтобы другие боялись”. Каждый раз причина будет настоящей. Каждый раз нужной. Каждый раз разумной.

Леший довольно закивал.

— Покойник умный. Скучный, но умный.

— Я знаю, — сказал я.

— Нет, — ответил Леонтий. — Ты считаешь, что знаешь. Это другое.

Я отвернулся к печи.

В её красном свете клыки у меня на груди казались тяжёлыми, хотя лежали под одеждой.

Ночами я спал много, но плохо.

Сначала проваливался от отвара и усталости. Потом просыпался от ветра. Потом снова засыпал.

Во сне Ждан говорил слишком громко, что Сварог успеет.

Буряй стоял у дверей заставы, весь в крови, и кричал Нечаю:

“Беги!”

Нечай висел босой. Ноги дёргались, потому что он был слишком лёгким.

Потом снег менялся. На нём стоял Радим и держал повод. За ним — пустой хлев. Твердята считал монеты на ладони и каждый раз сбивался, потому что монет было меньше, чем нужно.

Я хотел сказать, что верну две кобылы.

Голос не выходил.

Потом Леший ходил вокруг меня и заметал следы веткой. За ним шли вороны. Не две. Много. Но молча.

Проснулся я оттого, что Леший сидел рядом и смотрел.

— Кричал? — спросил я.

— Нет.

— Тогда чего смотришь?

— Молчал так, что мыши ушли.

Я сел. Голова была яснее. Тело болело меньше.

— Долго ещё метель?

— Пока лес не надышится.

— Нормально сказать можешь?

— Утром стихнет.

— Откуда знаешь?

Леший пожал плечами.

— Снег устал.

Утром действительно стало тише.

Не сразу. Сначала ветер просто перестал бить в стены. Потом в трубе пропало вытьё. Потом за дверью стало слышно, как осыпается снег с крыши.

Выход завалило по пояс. Мы откапывались долго: я — сулицей и доской, Леший — плоской лопаткой, которая больше походила на детскую игрушку. Он работал быстро, фыркал, подвывал, ругался с сугробом.

Снаружи лес изменился.

Старые следы исчезли. Снег лежал ровно, тяжело, местами почти до бедра. Одну ель сломало пополам. Другая легла через узкую прогалину, где я два дня назад вёл кобылу. Дорога где-то за деревьями стала тише. Даже если разъезды ещё ходили, им теперь тоже приходилось начинать заново.

Леший вынес из избы мой лук.

И две стрелы.

Я не сразу понял, что это стрелы. Древки были ровные, тёмные, будто их долго гладили рукой. На концах — чёрные вороновые перья. Наконечников не было. Там, где должно быть железо, дерево было гладко обточено, но оставлено пустое место для крепления.

— Это что?

— Стрелы.

— Без наконечников?

— Пока без.

— И что мне с ними делать?

— Донесёшь.

— А железо?

— Потом поставишь. Не первое попавшееся. Эти стрелы плохое железо не возьмут.

— Кто поставит?

— Тот, кто умеет. Или тот, к кому тебя ведут.

Я взял одну стрелу.

Она была лёгкой. Слишком лёгкой. Почти невесомой.

— И что в них особенного?

— Пока крови не попробуют, домой тянутся.

— Куда домой?

Леший ткнул пальцем в мой пустой колчан.

— Мимо пустишь — там ищи. Попадёшь — простись.

Я посмотрел на стрелы.

— Я из лука не попадаю.

Дед радостно хлопнул ладонями.

— Вот и хорошо! Эти тебя полюбят.

— Смешно.

— Птицам смешно было, когда ты стрелы по лесу сеял.

Я убрал стрелы в пустой колчан. Они легли туда сами, тихо, будто давно знали место.

Леший дал мне дорогу.

Не карту. Карты здесь никто не рисовал. Он говорил приметами и заставлял повторять.

— От избы прямо не пойдёшь. Прямо люди ходят, потому и мрут. Пойдёшь за сломанной елью. Там звериная тропа. Не широкая. Человеку тесно — значит, верная. Дойдёшь до берёзы с двумя головами. От неё вниз. Услышишь ручей — не переходи сразу. Пойдёшь вдоль, пока не увидишь красный камень. Там перейдёшь. После камня на холм не лезь, хоть легче покажется. Низом иди. К вечеру будет сосна, молнией битая. Чёрная. От неё смотри серые лоскуты на ветках.

— Серые?

— Люди Горыни ленивые. Думают, если тряпку повесили, уже спрятались.

— Повтори, — сказал я сам.

Леший оскалился.

Я повторил.

Он ударил меня палкой по сапогу.

— Не “к ручью”, а “услышишь ручей”. Видеть его рано нельзя. Глаза врут. Уши реже.

Я повторил правильно.

— Дойдёшь, — сказал он. — Если опять не решишь, что умнее леса.

Я достал кошель.

Леший отскочил почти до стены.

— Убери!

— Ты помог.

— Уже взял.

— Еду?

— Лес.

Я убрал серебро.

— Если стану князем.

— Когда.

Он смотрел на меня внимательно, без кривляния.

— И крестьянину кобылу верни.

Я почувствовал, как сжалась челюсть.

— Ты её зарезал.

— Значит, две верни.

Я молчал.

Леший закивал, будто сам себе ответил:

— Князь богатый будет. Две кобылы найдёт.

— Найду.

— Слышали? — спросил он у леса.

Я не стал поправлять.

От кобылы мне остался мешок мяса. Ещё сухая одежда, велесовское железо, меч, лук, две странные стрелы, четыре клыка под одеждой и дорога к Горыне.

Идти пришлось пешком.

Леший стоял у двери и махал палкой.

— Не забудь! Лес мой! Леший княжеский!

Я пошёл по тропе за сломанной елью.

Леонтий шёл рядом.

— Ты ведь не собираешься просто подарить ему лес?

— Сначала надо стать тем, кто может дарить леса.

— А потом?

— Потом посмотрю, насколько он опасен.

— Он уже опасен.

— Поэтому и посмотрю.

Снег после метели был тяжёлым. Тропа сначала казалась звериной: узкая, низкая, ветки били в плечи. Но через полсотни шагов я заметил на коре старую зарубку. Потом ещё одну. Леший не соврал. Или соврал так, что пока было похоже на правду.

Я прошёл, наверное, сотню шагов, когда сзади затрещали ветки.

Не осторожно.

Кто-то бежал.

Я обернулся.

Леший нёсся по тропе, размахивая сучковатой дубиной. Шапка съехала набок, борода летела клочьями, лицо перекосило. Это уже было не кривлянье. Глаза у него были бешеные.

— Вор! — заорал он. — Вор! Девку украл!

Я успел уйти с линии удара.

Дубина свистнула мимо и врезалась в ствол. Леший развернулся неожиданно быстро, попытался ударить снизу. Я перехватил его руку, выбил дубину и толкнул плечом.

Он упал в снег, но тут же вцепился мне в ногу зубами.

— Ах ты...

Я схватил его за ворот, оторвал от сапога и прижал лицом вниз. Он бился, плевался, выл, царапал снег пальцами.

— Отдай! Отдай внучку! Лешью кровь украл! В короб хрустальный положил! Под землю унёс!

Я держал его коленом между лопаток. Не давил сильно. Только чтобы не вырвался.

— Какую внучку?

— Не притворяйся! — Он захлебнулся криком. — Белую! Тихую! Спит, а не спит! Дышит редко, как мышь под снегом! Волосы светлые, руки холодные! Глаза не открывает!

Я напрягся.

Леонтий рядом тоже замер.

— Что ты сказал?

Леший дёрнулся так сильно, что я едва удержал.

— В коробе! В камне прозрачном! Не стекло, не лёд, не вода! Слюда! Слюдяная тюрьма! Её туда положили! Ночью взяли! Холодные люди! С мёртвой бабьей меткой! Я шёл, шёл, а тропа назад плевала! Лес путали! Леший свой лес не нашёл!

Я медленно отпустил давление, но руку не убрал.

В голове встала пещера.

Медведь.

Старый след.

Слюдяной гроб.

Девушка внутри.

Живая.

— Когда? — спросил я.

Леший перестал выть.

— Что?

— Когда её забрали?

Он повернул голову так, чтобы видеть меня одним глазом.

— Ты знаешь.

— Я видел её.

Он замер совсем.

Снег падал с веток мелкой пылью. Лес молчал. Где-то далеко после метели треснуло дерево.

Леший больше не пытался вырваться.

— Где? — спросил он.

Я держал его в снегу и молчал.

Потому что только теперь понял: в слюдяном гробу лежала не загадка. Лежала его внучка.