Лес принял меня обратно почти сразу. Я не пошёл по открытой дороге. Вёл кобылу между деревьями, где мог, потом сел, когда ноги стали подкашиваться. Она слушалась плохо. Несколько раз останавливалась и пыталась повернуть назад.

— Нечай бы смеялся, — сказал Леонтий.

Я натянул повод слишком резко. Кобыла мотнула головой, обиженно фыркнула.

Я ослабил руку.

— Знаю.

Мы проехали ещё немного.

— Пусть смеётся, — сказал я.

Леонтий не ответил.

Когда хутор окончательно скрылся за деревьями, он спросил:

— Почему ты их не убил?

Я повернул к нему голову.

— Что?

— Хозяина. Женщину. Мальчишку. Старуху. Собаку заодно. Тогда никто бы не побежал на заставу. Ты взял бы всё, что хотел, и знак наполнился бы.

Я остановил кобылу.

Леонтий стоял на снегу спокойно. В голосе не было ни насмешки, ни злости. Это было хуже.

— Проверяешь? — спросил я.

— Спрашиваю.

— Чтобы потом проповедь прочитать?

— Если понадобится.

Я посмотрел туда, где за деревьями остался хутор.

— Я только учусь быть бесчувственной сволочью, Леонтий. Всё ещё впереди.

Он долго молчал.

— Не шути так.

— Я не шучу.

— Тогда тем более не говори.

Я тронул кобылу дальше, но он пошёл рядом.

— У тебя ещё есть выбор, Всеволод.

— Был уже разговор про выбор.

— Значит, будет ещё один. У человека иногда остаётся только это. Не победа, не сила, не дорога назад. Только выбор не стать хуже, чем можно.

— Я ограбил крестьян.

— И оставил их живыми.

— Забрал коня. Весной им пахать нечем.

— И всё же оставил их живыми.

— Великое милосердие.

Леонтий остановился.

— Да, милосердие. Маленькое, кривое, испуганное, но милосердие. Не смей презирать его только потому, что оно не чистое.

Я тоже остановил кобылу.

— Ты мне сейчас адом грозить будешь?

— Буду, если надо.

— Я не верю в ад.

— После всего, что ты видел?

— Да.

Он смотрел на меня так, будто я сказал, что не верю в снег, стоя по колено в сугробе.

— Ты видел богов.

— Я видел сильных существ, которых люди называют богами.

— Ты видел мёртвых.

— Я видел явление, которое не могу объяснить.

— Ты говоришь с призраком священника.

— Говорю.

— И всё равно?

— Леонтий, я вырос в мире, где молнию давно перестали считать гневом небес. Её измерили. Описали. Научились отводить в землю. Если что-то существует, значит, у этого есть устройство. Просто мы его ещё не знаем.

Он медленно перекрестился.

— Душу ты тоже собираешься измерить?

— Если она существует, когда-нибудь измерят и её.

— А Бога?

— Я не видел твоего Бога.

— Но видел чудо.

— Я видел силу. Магию. Метку. Тебя. Это не доказывает, что поповские сказки про ад и рай правдивы. Люди всегда объясняют непонятное так, как умеют. Одни говорят — бог. Другие — бес. Третьи — морок. Когда-нибудь кто-то разберёт это по косточкам и назовёт нормальными словами.

Леонтий долго молчал.

— Религия для тебя всё ещё опиум?

— В моём мире так говорили.

— А для меня — хлеб.

Я не нашёлся, что ответить.

Он посмотрел на меня устало.

— Не верь в ад, если не можешь. Но простой путь вниз существует и без веры. Когда человек говорит себе: «Так быстрее. Так надёжнее. Так меньше риска». Сначала он берёт коня. Потом убивает хозяина, чтобы тот не донёс. Потом мальчишку, чтобы не вырос с ножом. Потом деревню, чтобы другие боялись. И каждый раз можно объяснить. Каждый раз будет причина.

Я сжал повод.

— Думаешь, я не понимаю?

— Думаю, ты понимаешь. И потому ещё не потерян.

— Это утешение?

— Нет. Это труднее утешения.

Мы снова поехали.

Ночью я почти не спал. Сидел под елью, завернувшись в украденную свиту, и ел чужой хлеб. Он был плотный, кислый, с примесью мякины. Я отламывал маленькие куски, долго жевал и всё равно давился. Не от вкуса. Перед глазами стоял Радим, который смотрел мне вслед и уже знал, кого будет ненавидеть.

Четыре клыка лежали у меня на ладони.

Два маленьких я держал дольше остальных.

Леонтий сидел напротив. Он не грелся у огня, потому что огня не было, да и греться ему было нечем. Просто сидел, как живой, и смотрел в темноту.

— Они не хотели бы этого, — сказал он.

Я сжал клыки в кулаке.

— Они уже ничего не хотят.

Леонтий медленно повернул ко мне голову.

— А ты?

Я убрал клыки за пазуху.

— Я хочу дойти.

Утром дорога стала люднее.

Не сразу. Сначала я только заметил, что следов на снегу больше, чем должно быть на тихом тракте между хуторами. Потом со стороны дороги донёсся конский топот, и я увёл кобылу в лес. Спрятался за елями, зажав ей морду рукой, чтобы не фыркнула.

Мимо прошёл разъезд. Шестеро. Впереди двое с копьями, позади один с луком. Одеты по-разному, не как княжеская дружина, но оружие держали уверенно. На рукаве у одного я заметил зелёную велесову вязь.

Они говорили негромко. Я разобрал только:

— ...самозванец...

— ...раненый...

— ...Борята велел всех смотреть...

Кобыла переступила с ноги на ногу. Я прижал ладонь сильнее. Она послушалась.

Когда разъезд ушёл, я выждал долго. Только потом вывел кобылу обратно.

Днём пришлось прятаться ещё дважды. Один раз от телеги с вооружёнными мужиками, другой — от троих всадников, которые ехали быстро и не смотрели по сторонам. На дороге уже шевелилась новая власть. Ещё не крепкая, но жадная до чужих имён.

Ближе к вечеру я встретил калик.

Сначала услышал пение.

Голоса шли с дороги, неторопливые, хрипловатые. Не праздничные. Такие голоса бывают у людей, которые поют не для веселья, а чтобы ноги не забыли идти.

Я увёл кобылу в ельник и стал смотреть.

Их было трое.

Старший шёл впереди, опираясь на посох. Один глаз у него был затянут бельмом, второй смотрел так остро, что слепым его назвать не хотелось. На плечах — латаный плащ, за спиной — мешок. Второй был моложе, широкоротый, с густой русой бородой и гуслями в кожаном чехле. Третий почти не говорил: сухой, длинный, с обмороженным носом и маленьким свёртком под мышкой.

Они остановились у старой сосны, где дорога расширялась. Там было место для ночёвки: следы прежних костров, куча сухих веток под навесом корней, камни вокруг золы.

Молодой снял мешок и сказал:

— Здесь встанем?

Старший прислушался к дороге.

— Здесь. До следующей деревни затемно не дойдём.

Молчаливый уже собирал ветки.

Я не вышел сразу.

Ждал, пока они разведут маленький костёр, пока достанут сухари, пока молодой не начнёт ругаться, что сухари каменные, а зубы у него не железные.

Тогда я вывел кобылу из леса.

Молодой сразу схватился за нож.

Старший поднял посох.

Молчаливый отступил за сосну, но не убежал.

— Не подходи, — сказал молодой.

— Не подхожу.

— Кто такой?

— Путник.

— Путники из леса не выходят с сулицей.

Я остановился в нескольких шагах от костра.

— Мне нужны новости. Я заплачу едой.

Молодой смотрел на мой шлем, кольчугу и плащ.

— Велесовский?

— Нет.

Старший наклонил голову.

— Раненый?

— Был.

— Все раненые так говорят.

Я снял с плеча мешок, достал хлеб и кусок сала, отрезал часть ножом и положил на снег рядом с костром. Не бросил. Положил.

Калики переглянулись.

— Садись там, — сказал старший и показал посохом на место напротив. — Сулицу рядом не клади. Держи при себе, раз уж держишь.

Я сел так, чтобы видеть дорогу и лес одновременно. Кобылу привязал рядом, но не рассёдлывал. Старший заметил, но спрашивать не стал.

Молодой взял хлеб, понюхал.

— Свежий.

— Ешь.

— Чужой?

— Ешь, сказал.

Он посмотрел на старшего. Тот кивнул. Молодой откусил, пожевал, потом передал молчаливому.

Некоторое время мы ели молча.

Старший первым спросил:

— Про что слушать хочешь?

— Про Меров.

Молодой перестал жевать.

Молчаливый поднял глаза.

Старший не удивился, но посох в руках повернул чуть иначе.

— Про Меров нынче опасно слушать.

— Опаснее не знать.

— Кому как.

— Что в городе?

Старший отломил маленький кусок сала.

— Шум был. Теперь тише.

— Что за шум?

Молодой ответил быстрее:

— Люди княжича вспоминали. Кто-то кричал, что Борята власть украл. Кто-то говорил, что княжич жив. Двоих на торгу били кнутом. Одного потом не видели.

Старший бросил на него недовольный взгляд.

— Болтай меньше.

— Он еды дал.

— Еда языку не хозяин.

Молодой замолчал.

Старший продолжил уже сам:

— Борята сидит крепко. Пока. Велесовичи при нём. По улицам ходят их люди. У ворот тоже. Говорят, они морок с Боряты сняли.

Я поднял глаза.

— Какой морок?

— Морановский. Так теперь рассказывают. Будто когда княжича топить велели, Борята был не в себе. Морановы волхвы его оплели, он их приказ выполнял, а сам того не понимал. Потом велесовичи пришли, морок сняли, город удержали.

Молодой не выдержал:

— А до того, говорят, те же велесовичи ему серебро носили.

Старший резко сказал:

— Говорят много.

Молодой упрямо продолжил, но уже тише:

— Ну а что? Все знают. Борята им нужен. Княжеской крови нет, зато боярин видный. Посадят впереди, а сами за спиной вожжи держат.

Молчаливый вдруг сказал:

— Свадебный генерал.

Я посмотрел на него.

Он пожал плечами.

— У нас так старики говорят. Сидит красиво, а делает не он.

Старший поморщился, но спорить не стал.

— А морановичи? — спросил я.

— Жгут, — сказал молодой.

Старший кивнул:

— На юге худо. Где село за Боряту — туда могут прийти морановы люди. Где село пустое — туда приходят голодные. Где дорога слабая — там грабят все. Потом каждый говорит, что это не он.

— Борята собирает ополчение?

— Собирает, — сказал старший. — Кричит, что надо прогнать морановичей, пока они весь край не выели. Людям это понятно. Когда горит соседнее село, не до княжьих прав.

— А княжич?

Трое калик молча посмотрели на меня.

— Что княжич? — спросил старший.

— Что о нём говорят?

Молодой вытер пальцы о снег.

— Что утонул.

Старший добавил:

— И что теперь ходит самозванец. Раненый, злой, в чужом железе. Выдаёт себя за Святослава Меровича. Одни говорят — морановичи его пустили, чтобы город расшатать. Другие — что это бес в княжьей коже. Третьи — что правда княжич, только это шёпотом и после третьей кружки.

Молчаливый тихо сказал:

— На заставе нынче всех таких смотрят.

Я спросил:

— Каких?

— Одиноких. Раненых. Без людей. С хорошим оружием не по чину.

Молодой посмотрел на мою кольчугу и тут же отвёл глаза.

Он понял раньше остальных.

Старший заметил это.

— Ты кто? — спросил он.

Я мог соврать.

Назваться дружинником. Беглым велесовичем. Разбойником. Тем, кого лучше не трогать.

Но чужая ложь уже работала против меня.

— Святослав Мерович, — сказал я.

Молодой вскочил так резко, что едва не опрокинул котелок.

— Мать честная...

Молчаливый отступил ещё на шаг и сделал знак рукой. Старший остался сидеть, но лицо у него стало жёстким. Теперь посох был уже не дорожной палкой.

— Не кричи, — сказал он молодому.

— Он...

— Не кричи.

Молодой сел обратно, но уже не ел.

Старший смотрел на меня внимательно.

— Докажешь?

— Нет.

— Тогда почему должен верить?

— Не должен.

— Зачем сказал?

— Чтобы вы знали, какую правду несёте, если решите нести.

Старший усмехнулся без радости.

— Нам бы свои ноги донести.

— Борята врёт, — сказал я. — Его не околдовали морановичи. Он знал, что делает. Велесовичи не спасли его от морока. Они купили его раньше, а теперь прикрывают сказкой. Морановичи тоже не спасители. Они грабят, жгут и поднимают мёртвых, когда им надо. Но приказ топить меня шёл через Боряту.

Молодой сглотнул.

— Через Боряту или от Боряты?

Я посмотрел на него.

— Для тех, кто держал меня под водой, разницы не было.

Старший долго молчал.

Потом спросил:

— Чего хочешь от нас?

— Чтобы рассказали.

— Где?

— Где споёте. Где пустят ночевать. Где дадут хлеб. На торге. У колодца. У печи. Не песней, если боитесь. Словом.

Молодой хрипло рассмеялся.

— Если боимся? Конечно боимся.

Молчаливый сказал:

— За такое язык режут.

— Или вешают, — добавил молодой. — Велесовичи не любят, когда их сказки портят.

Старший сказал:

— И Борята не любит. И морановичи не любят. И князья вообще мало что любят, кроме своей правды.

Я достал из мешка ещё хлеба и положил рядом с первым куском.

— Я не прошу петь обо мне как о святом. Скажите проще: княжич, может, жив. Борятина сказка про морок удобна велесовичам. Морановичи жгут сёла. Кто идёт в ополчение, пусть знает, кого защищает.

Старший покачал головой.

— «Может, жив» — слабое слово.

— Сильное слово вас убьёт быстрее.

Он посмотрел на меня почти с уважением.

— Это верно.

Молодой спросил:

— А если мы уйдём и ничего не скажем?

— Значит, ничего не скажете.

— И ты нас не тронешь?

— Сейчас нет.

— А потом?

Старший зло шикнул на него:

— Хватит, Добрята.

Но вопрос уже прозвучал.

Я ответил:

— Потом у меня будут другие заботы. Если доживу.

Молодой кивнул, но не успокоился.

— А если скажем не так?

Я посмотрел на него.

— Тогда это будет ваше слово. Не моё.

— И всё?

— Нет. Потом оно может вернуться ко мне.

Он понял. Все трое поняли.

И испугались сильнее.

Не потому что я угрожал громко. Как раз наоборот. Я сидел у маленького костра, ел с ними хлеб, держал руки на виду и говорил спокойно. От этого, кажется, было хуже.

Старший положил ладонь на посох.

— Донесём, что слышали.

— Не «слышали», — сказал молодой. — «Один человек сказал».

— Нет, — возразил молчаливый. — Так сразу найдут.

Старший подумал.

— Скажем иначе. Будто из Мерова люди вышли. Будто кто-то у реки видел. Будто велесовы сами меж собой спорили. Слух должен иметь много матерей, тогда его труднее убить.

Я кивнул.

— Делайте как умеете.

— А ты куда? — спросил молодой.

— К человеку, который может помочь.

— К какому?

— Лучше тебе не знать.

Он сразу отвёл взгляд.

— И верно.

После этого говорили меньше.

Они поделились водой. Я дал им ещё сала. Молодой всё же достал гусли, но играть не стал. Просто провёл пальцами по струнам, проверяя, не ослабли ли от холода. Тихий звук прошёл по стоянке и сразу исчез в лесу.

Я спал урывками. Просыпался от каждого шороха. Один раз увидел, что старший не спит и смотрит в мою сторону своим белёсым глазом.

— Боишься? — спросил я.

— Да.

— Меня?

— И тебя.

— А ещё?

— Всех, кто завтра может стать властью.

Утром мы разошлись без песен.

Калики пошли дорогой. Я — лесом, почти рядом, но так, чтобы нас не видели вместе. Перед уходом старший остановился и сказал:

— Если ты правда Святослав Мерович, запомни одно.

— Что?

— Люди повторят правду, если за неё не слишком больно бьют. А если больно — повторят то, за что дадут жить.

— Запомню.

— Не запомнишь. Пока сам не начнёшь бить.

Он пошёл за своими.

Я смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом.

Леонтий стоял рядом.

— Веришь им?

— Нет.

— Тогда зачем рассказал?

— Потому что молчание уже работает на Боряту.

День прошёл в прятках.

Я двигался к Горыне медленно, злее с каждым новым разъездом. Дорога то приближалась, то уходила в сторону. Иногда приходилось вести кобылу по глубокому снегу между деревьями. Иногда я ехал, пригнувшись, чтобы ветки закрывали меня от тракта.

Дважды я видел людей Боряты. Не знал их по лицам, но узнавал по тому, как они держались на дороге: уже не просто едут, а проверяют. Останавливают телеги. Заглядывают под рогожу. Смотрят на мужчин без шапок, на сапоги, на мешки, на руки. Один раз при мне с телеги стащили парня лет двадцати, заставили снять тулуп, повернули лицом к свету. Искали раненого. Искали меня.

Я лежал в овраге, держал кобылу за морду и слушал, как парень оправдывается:

— Я с мельницы! Спросите у Луки! Я с мельницы!

Ему ударили по затылку не сильно, больше для порядка. Потом отпустили.

После этого я ещё час не выходил.

Ближе к закату дорога пошла между холмами. Лес стал гуще, старее. Ели стояли так плотно, что между ними уже лежала синяя тень. Кобыла устала, спотыкалась и всё чаще тянулась к дороге, где идти было легче.

Я не пускал.

С тракта донёсся шум: несколько лошадей, голоса, звяканье железа. Ехали не двое и не трое. Я сразу спрыгнул, едва не упал из-за бедра, схватил кобылу под уздцы и потащил в сторону. Она заупиралась. Я ударил её ладонью по шее, не сильно, но резко.

— Тихо.

Шум на дороге стал ближе. Один из всадников рассмеялся. Другой сказал:

— К ночи бы до заставы.

Ему ответили:

— Если опять всех пеших смотреть будем, к утру доедем.

Я увёл кобылу глубже в лес. Снег там был выше колена. Ветки били по лицу. Рана в боку снова открылась или только показалось — под повязкой стало мокро и тепло.

Наконец дорога исчезла за стволами.

Я остановился у небольшого склона и потянул кобылу вниз, в тень. Она поскользнулась, фыркнула, едва не потащила меня за собой. Я удержал.

Отряд проехал мимо. Голоса стихли не сразу, ещё долго перекатывались между деревьями.

Я всё ещё стоял, прижавшись плечом к стволу, когда заметил, что склон передо мной не совсем склон.

Под снегом и мхом темнела низкая крыша. Избушка почти ушла в землю: маленькая дверь, узкое чёрное оконце, связки сухих трав под навесом. У косяка висела птичья кость на красной нитке.

Дыма не было, но тропинка к двери была притоптана.

Кобыла перестала фыркать.

Леонтий появился у меня за плечом.

— Это Горыня?

— Нет.

Я смотрел на избушку и прислушивался.

— До Горыни ещё дня два, если не собьюсь.

— Тогда кто здесь живёт?

— Сейчас узнаем.

На дороге окончательно стихли голоса.

В лесу снова стало тихо.

Я привязал кобылу к ели, поправил сулицу в руке и пошёл к двери. Ноги ступали осторожно, но снег всё равно хрустел слишком громко.

Избушка молчала.

Я постоял, прислушиваясь, потом поднял руку и толкнул дверь.