Железный стук посоха постепенно затихал вдали.

Теперь Микула шёл сам. После смолокурни он держался лучше, чем ночью, но “лучше” здесь значило только то, что он успевал сделать несколько шагов, иногда целых десять, до следующей остановки. С такой скоростью нам тупо не хватит времени дойти до Перводрева.

Скорость. Расстояние. Время. Как известно еще из начального курса физики все это вещи взаимосвязанные. И если чего-то у тебя в избытке, остальное вообще не проблема.

— Идиот, — сказал я вслух.

Микула недоуменно повернул голову.

— Кто?

— Я.

— А, ну само собой. Ты же с Числобогом связался, так что и не поспорить. Ну и что с того?

Я посмотрел на левую руку. На серую кожу у ногтя. На пальцы, которые висели, будто принадлежали покойнику, случайно пришитые к живому плечу.

Если сила Числобога могла считать меру движения, времени и платы, почему я ни разу не попробовал повернуть её не наружу, а в тело? Я закрыл глаза и попытался приложить меру к болезни.

Не ко всему мору сразу. Только к левой руке. Замедлить распространение. Сделать так, чтобы гниль в ней шла медленнее, чтобы пальцы хотя бы на время вспомнили, что они мои.

Метка отозвалась сухо и ровно, будто манометр, но ничего не сделала. Левая рука осталась чужой. Под ногтем серость не отступила. Пальцы не ожили. Даже боль от ожога не стала меньше или больше.

Внезапно, откуда ни возьмись, перед нами на снег тяжело сел ворон.

Чёрный, крупный, с мокрым блеском на перьях. Он прошёл боком, остановился и посмотрел на меня юзумным глазом.

Потом раздалось громкое хлопанье крыльев и рядом приземлился второй.

— Хугин? — тупо спросил я. – Мунин?

Микула медленно повернул ко мне голову.

— Ты сейчас с птицей говоришь?

— С двумя.

— Это еще хуже.

— Может, это вороны Одина.

— Кого?

— У варягов был… а может сейчас есть, такой бог. Один. У него два ворона. Их имена значат Мысль и Память. Хугин и Мунин.

Микула смотрел так, будто мор добрался до моей головы раньше, чем до руки.

— У вас там, откуда ты пришел, тоже богов много?

— У разных народов свои.

Леонтий тихо кашлянул, хотя кашлять ему было нечем.

— Бесы, — сказал он. — Все они бесы, кроме единственного истинного Господа. Просто бесы разной рогатости и полосатости.

— Один не бес.

— Бог один, — сказал Леонтий. — И он не Один.

Вороны закаркали разом. Карканье очень походило на смех.

- Один бог, - усмехнулся я. – И не один. Кстати, он чем то похож на Христа. Он тоже принес себя в жертву. Только не богу-отцу и не ради людей. Он принес себя в жертву самому себе, чтобы получить божественные силы и узнать божественные тайны. Как то так. Подробностей не помню, но он прибил себя копьем к Мировому древу, Иггдрассилю. И висел на нем девять дней. Или девять лет… Да пофиг, это было давно, далеко и не правда.

Один из воронов возмущенно каркнул и принялся долбить клювом снег. Второй к нему присоединился. Оказывается, они каким-то образом учуяли замёрзшую в нем полевку.

Вытащив трупик, разодрали его на две части и сожрали. Потом взлетели и унеслись не известно куда. На снеге остались лежать два чёрных пера.

Я наклонился.

— Не трогай, — сказал Микула.

— Почему?

— Потому что ты сам не знаешь, чьи они. Вдруг и правда вороны чужого бога?

Я поднял перья и сунул за пазуху, рядом с меткой, но не к самой коже.

— Вот и узнаем.

Микула покачал головой и пошёл дальше.

Я же на ходу продолжал свои эксперименты. Если на болезнь мои силы не действуют, нужно дойти до Перводрева до того, как она вновь захватит все тело. А чего? С балкой же в горящем доме получилось. И в бою я могу немного ускоряться, вставляя между двумя мгновениями еще одно, свое собственное. Поему не могу увеличить нашу скорость передвижения?

Лес слегка дёрнулся.

Не исчез и даже не размазался. Просто стволы стали отходить назад чуть быстрее, чем должны были. Снег под ногами скрипел всё так же. Микула всё так же тяжело переставлял ноги. Но за десять наших медленных шагов лес отступил как за двадцать.

Микула остановился, хватая ртом воздух.

— Что ты сделал?

— Идём. Вроде, получается.

— Что ты сделал?

— Потом объясню. Я еще и сам не до конца понял.

Я ускорил нас еще больше. Стволы потянулись назад быстрее. Ветки мелькали сбоку. Снег с низких лап елей срывался уже позади нас, когда мы проходили под следующими деревьями. Микула шёл рядом, бледный, злой от слабости, но шёл. Ему самому, наверное, казалось, что он едва ползёт. Мне тоже. Я ускорил нас еще.

На несколько ударов сердца мир стал длинным коридором из стволов, белых пятен и ломкого скрипа. Мы не бежали. Мы всё так же ковыляли, больные, грязные, с обмотками, со сбитым дыханием. Но сорвавшаяся с ветки снежная шапка падала уже далеко за спиной. Вспугнутая птица только раскрывала крылья, когда мы были уже за другим рядом деревьев.

Я даже не понял, как мы выскочили на пустую поляну, покрытую слишком ровным снегом.

— Стой! — крикнул Леонтий.

Снег под Микулой просел — мягко, обманчиво, как перина. Потом наст треснул длинной чёрной щелью, и вся белая площадка ушла вниз. Я рванулся к нему левой рукой, но пальцы только дёрнулись у груди, чужие, холодные и бесполезные. Я ухватил Микулу за плечо правой, но пальцы лишь скользнули по мокрой ткани.

Микула вскрикнул, покатился осыпающемуся снегу и вцепился обеими руками в торчащий корень. А я тоже начал проваливаться. Наст проломился под ногой и опора исчезла. Рёбра сжало так, будто меня снова ударили посохом волхва. Я успел воткнуть меч в край промоины, но клинок вошёл не в землю, а в мерзлую труху. Рукоять дёрнулась в правой ладони и я повис.

Ниже был узкий овражек с чёрной водой под ледяной кожей. Не глубокий, может быть, в человеческий рост. Но если упасть туда сейчас, с моей рукой, с больным Микулой и с мором в крови, выбраться можно уже не смочь. Вот так… Поспешишь – богов насмешишь. Интересно, кто из них нам эту подлянку подсунул под ноги?

Я попытался подтянуться, и рёбра тут же отозвались такой болью, что дыхание сорвалось. Леонтий оказался на краю промоины. Он не мог подать руку. Не мог схватить. Его лицо дрожало, сквозь щёку виднелись ветви.

— Правее, — сказал он.

— Что правее?

— Корень под снегом. Правее колена. Ставь туда ногу.

Я посмотрел вниз. Ничего не видел, кроме белого снега, серой грязи и чёрной воды.

— Не вижу.

— Зато я вижу с божьей помощью. Ставь ногу, говорю!

Меч дёрнулся. Земля под ним крошилась. Микула, лёжа на животе, протянул ко мне руку, но до меня было далеко. Он сам едва держался за корень, губы серые, глаза мутные, дыхание хриплое и прерывистое.

Я ударил сапогом в снег справа. Первый раз — пусто. Второй — тоже. На третий носок наткнулся на что-то твёрдое. Вот он, корень. Тонкий, скользкий, но настоящий.

Я перенёс на него вес. Край склона под мечом тут же осыпался. Клинок вышел из земли почти полностью. Я успел навалиться плечом на склон, вдавить колено в снег и зацепиться сапогом за корень.

— Ещё чуть выше, - сказал парящий в воздухе за моей спиной Леонтий. - Там камень торчит. Ставь на него вторую ногу.

Я нашёл камень коленом. Ударился так, что в глазах потемнело, но камень держал. Оттолкнулся, перенес вес. Микула наконец дотянулся до моего рукава, но не потянул — сил не было, — только зафиксировал, чтобы я не скатился обратно. Пришлось лезть самостоятельно, цепляясь за его одежду непослушными от проказы и мороза пальцами. И вот, я вывалился наверх лицом прямо в снег.

Некоторое время мы оба просто лежали.

Мир больше не летел. Стволы стояли на месте. Снег падал вниз, как положено снегу. Где-то под обломанным настом тихо текла чёрная вода.

— Ещё раз такое, — сказал Микула, не поднимая головы, — и Перводрево пусть само к нам идёт.

.

Нафиг это ускорение, решил я. Местность пересеченная, опасности возникаю сразу под ногами, в следующий раз вообще убьемся. И мы пошли обычным порядком.

Через какое-то время, лес начал меняться.

Деревья стояли теперь ровными рядами, как посаженные по линейке. Почти исчез бурелом и овражки. На одной ветке я заметил старую ленту, почти вросшую в кору. У корня торчал обугленный столбик, едва видный из-под снега. На огромном камне виднелся рез, так стёртый временем, что уже нельзя был разобрать, чей именно.

Микула внезапно остановился, будто вкопанный.

— Что? – спросил я. – Что увидел? Или почуял? Или унюхал? Или как ты там окружающее воспринимаешь…

Он смотрел вперёд, но не на дорогу, а на старую яблоню. Яблоня стояла криво, ниже окружающих деревьев, с чёрным дуплом в боку и голыми ветками. На ней висели обрывки лент, нитки, пучки волос, полоски ткани, какие-то тонкие шнуры, истлевшие до цвета коры. Не много и не празднично, совсем не похоже на веселую новогоднюю елочку. Так оставляют не украшение, а знак: был здесь, дошёл, попросил путь, и ты молодец, раз уже здесь.

— Это ещё не Перводрево, — сказал Микула.

— Да я понял уже, - буркнул я. – Не может у нас быть все так вот просто.

— У подходящих к Перводреву есть старый обычай, — продолжил парень. — На яблоне оставляют своё. Ленту. Нитку. Волос.

— У тебя есть еще силы на эту фигню?

Он не ответил и молча полез дрожащими пальцами к нитке Горыни. Я хотел сказать, что потом. Что сначала надо сесть, отдохнуть. Что если он сейчас упадёт под этой яблоней, никакой обычай его не поднимет. Но не успел.

Сначала взорвался снег справа.

Его вспороло изнутри, и из ельника справа от яблони выпрыгнул первый оборотень. Не вышел — именно выпрыгнул, будто до этого там лежал не сугроб, а свернувшийся ком мяса и шерсти. Четыре лапы, потом две ноги и две руки, потом снова движение, которое не позволяло понять, зверь это или человек. Пасть была волчьей, глаза — слишком человеческими. Второй ударил сбоку, отрезая меня от Микулы. Третий пролетел сквозь Леонтия и недоуменно вскочил по собачьи отряхиваясь.

Я выхватил старый разбойничий меч, но умом понимал, против этих тварей он бесполезен. Да и будь он полностью серебряный – с моими фехтовальными навыками шансов было все равно мало. Оборотни двигались рваными прыжками и перебежками. Я видел прыжок волка, бил, а в середине движения там уже был человек с вывернутым плечом, и клинок проходил мимо. Чудом, практически случайно, я резанул первого оборотня по боку. Меч не вошёл в плоть, а лишь нанес длинный порез. Кровь брызнула чёрной полосой на снег. Рана затянулась мгновенно, прямо на глазах.

— Конечно… — просипел я сквозь зубы. – Читеры гребанные…

Оборотень улыбнулся во всю пасть и пролаял:

— Вы почти дошли, княжич. Почти дошли!

Микула тем временем, пытался добраться до яблони. Нитка Горыни уже была в его пальцах, но пальцы дрожали так, что он не мог ухватить ветку. Оборотень бросился к нему. Я шагнул наперерез и принял удар корпусом. Меня развернуло, рёбра вспыхнули болью, снег ударил в колено. Мечом я задел зверя по морде, но тот только мотнул головой. На рассечённой губе плоть уже зарастала.

Третий оборотень все еще возился с Леонтием. Он бил его лапами, прыгал сквозь призрака и хватал зубами пустоту. Наверное, совсем тупой.

Микула тяжело прыгнул и дотянулся до ветки яблони. Пальцы его не слушались. Нитка Горыни соскользнула с сухого сучка. Он попробовал снова, но рука ушла в сторону, и тонкая нить легла не туда, где могла удержаться.

Оборотень уже разворачивался к нему, шкура на плечах ходила волнами, пасть парила горячим дыханием сквозь длинные желтые клыки. Я, как можно более угрожающе, замахал своей железкой перед мордой твари и оборотень потерял скорость.

Микула сделал третью попытку и наконец завязал нитку.

Узел вышел кривой и не прочный. Нитка легла на сухую ветку неровно, одним концом почти сразу попала под кору, другой болтался на ветру, но нить держалась.

Сначала ничего не произошло. Ни света, ни грома, ни доброй руки с неба. Просто воздух вокруг яблони стал другим.

Оборотень прыгнул к Микуле, но на втором скачке его повело в сторону. Лапа стала рукой, плечо вывернулось, звериная тень ушла вперёд без тела. Пасть на миг сложилась в человеческий рот, и из него вышел не рык, а рваный кашель. Он сам отпрянул назад, чтобы не развалиться окончательно.

Микула вцепился в край моей одежды и дёрнул туда, куда я и сам уже должен был падать. Правая нога поехала по снегу. Рёбра свело болью, акпкд глазами завертелись деревья, небо, Микула, оборотни... Первый оборотень метнулся следом, но я уже падал за яблоню, туда, где нитка уже висела на ветке. Оборотень щёлкнул зубами у моего плеча, но не достал.

Я рухнул рядом с Микулой, почти на него. Он застонал, но не оттолкнул. Леонтий тоже стоял рядом. А вот оборотни остались по другую сторону яблони.

Они кружили, скребли снег, рычали, бросались к яблоне и каждый раз отступали сами, когда звериная личина начинала съезжать с их тел.

— Выйди, княжич, — сказал главный. — С мечом-то выйди. Или только за мальцами прятаться горазд?

Я сидел на снегу, дышал через зубы и очень хотел выйти. Не знаю почему, но тогда мне это казалось правильным. Микула схватил меня за рукав.

— Не выходи! Это зов Велеса! Не поддавайся! Отвлекись на что-то другое!

Я остановился и крепко, до боли сжал челюсти прикусывая себе язык. Новая боль слегка прочистила мозги, я наклонился и умылся снегом. Разум окончательно прояснился.

Оборотни перестали выть. Один за другим они поднялись на две ноги. Шкуры сползли, как мокрые плащи. Лапы стали руками. Пасти сложились в лица. На снегу перед яблоней стояли люди — голые по пояс, в рваных шкурах и с густыми бородами. Улыбки на их лицах были слишком широкие, за губами, то и дело, мелькали волчью клыки.

— За яблоней думаете спрятаться? — спросил главный.

— Уже спрятались, - сказал я. – Все, блохастый, изыди. Надоел пуще гемороя.

Оборотень лающе засмеялся. Смеялся почти по-человечески. От этого смеха мне снова захотелось воткнуть меч ему в горло.

— Идите, — сказал он. — Зелёное дерево любит тех, кто сам приходит.

Я сдержался и не стал продолжать беседу. Мы просто поднялись и пошли дальше. Туда, куда оборотням ходу не было.

За спиной ещё долго слышались человеческие голоса. Потом раздался звериный вой.

- Оборотни жалуются Велесу на неудачную охоту, - перевел Микула.

Местность менялась. Теперь мы шли между холмами поросшими редкими скрюченными деревьями. Сначала, пытались их обходить, но так дорога удлинялась в разы, поэтому решили перейти холм по прямой.

Мы взобрались на холм изрядно устав, уже почти потеряв дыхание. Снег там был плотнее. Ветер — сильней, но оно и понятно. Внизу лежал зимний лес. Белый, тёмный, неподвижный.

А далеко впереди стоял огромный ясень.

Не просто высокий. Неправильно высокий. Раз в двадцать выше окружающих деревьев, шире всего, что я видел в этом мире. А я по сравнению со средневековым мальчиком, видел не так уж и мало. Все деревья вокруг были в снегу. Все ветви — голые или тёмно-хвойные, придавленные зимой. А ясень стоял зелёный. В листьях, будто над ним было не это небо, не этот холод, не эта зима, а собственный вечный июнь.

Микула остановился и благоговейно прошептал:

— Перводрево…

Леонтий молчал. Я тоже не мог найти правильных слов. Не материться же от переполняющих чувств? Впервые за много дней впереди была видимая цель, а не только опасности и непонятки.

И в этот миг на плечо Микуле сел ворон.

Он прилетел почти бесшумно. Не каркнул. Просто плюхнулся на плечо будто из ниоткуда: тяжёлый, чёрный, с лапами, впившимися в воротник.

- А где твой напарник? – спросил я ворона. И тут же почувствовал, что второй ворон оказался на моем плече.

Вот, если прямо сейчас из-под снега вылезет Один я уже даже не удивлюсь. Честно.