Микула лежал у кострища, тяжело дышал и не приходил в себя. Жилка под его ухом не ползла дальше, но и не исчезла: тонкая серая нить под кожей будто ждала, когда ей снова разрешат расти.

— Мальцу скоро полегчает, — сказал волхв.

— Когда помрет?

— Здесь не помрет.

Волхв Сварога сунул клещи в пепел. Поворожил его и нашел какой-то комок чего-то отвратительного на вид. Чёрная зола — не рассыпчатая, не мёртвая, а тянущаяся комьями, будто внутри её держали спутанные мокрые волосы. От неё пахло не дымом, а холодной гнилью. Волхв перекинул эту дрянь на железную пластину и положил отдельно от чистого пепла.

Волхв срезал верхний слой пепла, посыпал круг угольной крошкой и тёмной окалиной из мешочка, потом провёл железной полосой по краю кострища.

— Подойди к кругу, — сказал волхв.

Я подошёл. Он сунул мне железную полосу.

— Держи здесь.

Железо сначала было тёплым, потом стало горячим, потом ладонь будто стиснули зубами.

— Что это?

— Край.

— Какой край?

— Тот, через который она вернётся, если ты бросишь.

На железе проступила тонкая чёрная испарина. Она тянулась к пеплу, который волхв ещё вычищал из кострища. Я сжал полосу крепче, и кожа на ладони покраснела.

— Рука сгорит, — сказал я сквозь зубы. – Долго еще?

— Не вся. Но можешь взять левой, она у тебя все равно почти бесполезна.

Я так и сделал. Стало легче, проказа убила уже большую часть нервных окончаний в левой руке. Он продолжал работать. Клещи скребли по пеплу, железная пластина шла по кругу, окалина шипела. Я держал. Жар пошёл в пальцы, в запястье, выше. В груди откликнулся знак меры. Рука уже забывшая что такое чувствовать, внезапно снова стала почти живой. Блин, как невовремя!!! Боль стала непереносимой.

— Держи! — гаркнул волхв.

— Да, держу!

— Нет. Ты терпишь. Держи!

Я сжал зубы и прижал полосу к краю круга так, что кожа прилипла к металлу. Волхв ударил посохом в пол. Удар вышел сухой, без грома и без вспышки, но смолокурня задрожала всей собой: крышей, балками, стенами, старой смолой в щелях. На один миг она стала не заброшенной хижиной, а настоящим горном. Я заорал. А кто бы не заорал, если его окунуть прямо в жидкое пламя?

Чёрная зола погасла. Рез Сварога на балке потемнел и стал постепенно остывать.

Когда волхв забрал у меня железо, ладонь уже плохо слушалась. На коже остался тёмный ожог, но пальцы сгибались, пусть и через боль.

— Плата, — сказал он.

— За что?

— За чужое капище. И за сварожий огонь.

Я посмотрел на Микулу. Он дышал ровнее, чем раньше, и вообще теперь походил на просто спящего парня, а не помирающего от проказы и обессиливания.

— Болезнь ушла?

— Нет. Сварог ее только прижег, как прижигают гнойную рану. Ваши души уже заняты – твоя Числобогом, его – Родом. Сварогу негде развернуться во всю мощь и выжечь мораново семя до тла.

Волхв вытер клещи сухой травой и бросил траву в огонь. Та вспыхнула синим.

— Пока вы здесь мор вас терзать не будет. За порогом снова начнет. Но уже не так сильно, как раньше, часть заразы все же сгорела.

— Тогда мы останемся здесь навсегда, - буркнул я.

На это волхв только хмыкнул.

Он подошёл к Микуле, присел и поднёс к жилке под ухом тонкую железную пластинку. Пластинка сразу потемнела с одного края. Потом волхв взял руку Микулы и провёл угольной пылью по серому кольцу вокруг пореза. Пыль не осыпалась, а прилипла к коже. Волхв опять хмыкнул, но теперь не скептически, а задумчиво.

Потом волхв посмотрел прямо на Леонтия, который стоял в уголке и старался не отсвечивать.

— Мёртвый с белым следом, — сказал он. — Никогда такого не видел. Сподобил Свароже… Какой-то ты… странный. На первый взгляд – размазня и балабеня, а если глянуть вглубь… ты страшный.

Леонтий попытался выпрямиться.

— Я и при жизни не всем нравился.

— Шнурок покажи, — сказал волхв. И откуда он про шнурок узнал то?

Я достал шнурок от креста. После серой порчи он стал жёстким, будто промёрз до середины. Волхв протянул руку, но я не отдал.

— Что ты хочешь сделать?

— Ну, не накормлю же. У меня нет для него лишнего мертвого человека.

Леонтий сразу сказал:

— Человеков ради меня не резать.

— Да я и не собирался. Да и человека здесь и нет. Только волхв, полуволхв и князь… ну, пока только княжич, но уже с проснувшейся княжеской кровью.

Я отдал шнурок. Волхв положил его рядом с раскалённой железной пластиной, присыпал угольной золой и провёл над ним короткий рез пальцем, не касаясь. Шнурок вздрогнул. Леонтий согнулся, будто жар прошёл и через него.

— Хватит, — сказал он.

— Ещё рано.

— Хватит!!! Больно! Это же адское пламя!

Волхв убрал руку. Леонтий стал чуть плотнее: через него всё ещё было видно стену, но уже мутно.

Леонтий ощупал себя осмотрелся. Как то встрепенулся весь, будто мокрый пес и улыбнулся.

- Спасибо, - сказал он. – Видно, и от ваших языческих бесов иногда бывает польза.

Волхв снова хмыкнул, но теперь уже довольно.

Микула открыл глаза. Сначала смотрел в потолок, потом нашёл взглядом меня, потом волхва.

— Ты… был там, — сказал он. — Ты у серого костра был.

Волхв Сварога поднял свой железный посох. Не угрожающе, просто переставил ближе к себе.

— Был.

— Ты хотел меня забрать.

— Посадить. Не забрать. Посадить на твое место в нашем круге. Сделать одним из нас.

— И выы всё ещё хотите меня туда?

— Да, - сказал волхв ни секунды не думая. – Но вы можете идти к Перводреву. Вы достойны.

Тут я кое-что понял. Не всё — только как положить этот кусочек целой головоломки в общую картину окружающего меня безумия.

— Ты страж, - сказал я.

Волхв довольно посмотрел на меня и кивнул.

— Один из тех, кто стоит у порога.

— У Перводрева?

— У пути к нему.

Я усмехнулся, но щёку, пораненную рысью стянуло болью, и усмешка вышла кривой.

— Страж Перводрева сидит в сером круге?

— У порога стоят не те, кто всем нравится. У порога стоят те, кто не пускает слабых.

— И ты решаешь, кто слабый?

— Иногда я. Иногда другие. Просто вы пришли именно ко мне. Но если бы вы шли именно ко мне, пришли бы к кому-то другому. Так всегда бывает. Перводрево не терпит кумовства и поддавков по знакомству.

Я хотел спросить, как далеко до Перводрева, но Микула вдруг почти встал и мне пришлось его ловить, чтобы не упал.

— Деревня, — сказал он. — Там люди, которых я… мы заразили. Я поклялся, вернуться и помочь, когда стану волхвом.

Волхв не сразу обернулся к нему. Сначала поправил клещи у кострища, пробурчал себе под нос какую-то скороговорку и трижды плюнул через левое плечо. Зачем все это – хрен его знает.

— Все клянутся, когда горячо, - наконец сказал он.

— Я клялся Родом.

— Кому?

— Деревне. Больным. Я сказал, что вернусь и помогу.

— Понятно, - протянул волхв задумчиво, пожевал губами и принял решение. — Вступи в серый круг сейчас и я сам пойду туда. Поставлю жаровой круг и удержу болезнь. Но окончательно она исчезнет, лишь когда Род порвет твою связь с Мораной. А для этого тебе нужно Перводрево, иначе никак.

- Я обещал остаться там на три года, - прошептал Микула. – После того, как стану волхвом.

— Мор в деревне ещё можно удержать, — продолжил волхв. — Не вылечить. Удержать. Люди доживут до того как ты вернешься и не умрет никто. Ты займёшь место волхва Рода в нашем круг. Круг получит голос. Деревня получит время. А ты получишь почти безопасный путь к Перводреву.

Микула молчал. Я видел, что искушение для него слишком тяжелое. Нужно всего лишь пойти по легкому пути и все будет хорошо. Кроме того, что он перестанет быть собой.

— Это моя клятва, — наконец сказал он. – И я сам ее исполню.

— Людям всё равно, чья клятва. Они просто хотят жить сами и чтобы жили их дети.

Микула поднял на него глаза.

— Роду — не все равно. И я сам успею спасти всех, если пойду прямо сейчас.

Микула выпрямился и уже повернулся к двери. Но тут волхв почти улыбнулся, довольно кивнул и сказал:

— Деревню удержу без платы.

— Почему? – спросил я. – Зачем тебе это?

— Чтобы подкупить добрым бескорыстным делом, разве неясно? - Он посмотрел на Микулу и усмехнулся в бороду. — Я твою клятву не забираю. Только подержу, пока ты не вернёшься.

Микула хотел ответить, но передумал и лишь благодарно кивнул, приложив руку к груди. Волхв выпрямился.

— Спать будете после круга.

— Какого ещё круга?

— Моего, серого круга, какого же еще… Ты, Мерович, задаешь много глупых вопросов, не делай так. Раздражаешь.

Я заткнулся.

Он взял из угла горсть серой золы — не той, что осталась от Мораны, а другой, сухой и лёгкой. Высыпал её в очищенное кострище, положил сверху три железные полосы: одну к себе, одну к двери, одну к Микуле. Потом ударил посохом в пол.

Огонь поднялся без дров. Серый, как тогда, в том странном месте где взорвался крест Леонтия. Он не грел лицо и не давал света как обычный огонь. Скорее просто показывал присутствие огня там, где до этого была пустота.

Стены смолокурни отступили. Не физически — просто между брёвнами стало слишком много места. В дыме появились посохи, лица без плоти, знаки, вспыхивающие и гаснущие на краю зрения: громовой рез, тёмная чаша, звериный след, весы, серп, колесо, пустая ладонь и ещё десятки образов. Они мелькали слишком быстрые, чтобы рассмотреть и тем более, запомнить.

— Мальчик прошёл, — сказал волхв. — Дорогу ему не закрывать. Силой не брать. Мороком не ломать.

Сначала ответил один голос, донёсшийся будто из глубокого колодца:

— Признать.

Потом другой, глухой, будто из бочки:

— Рано.

Третий, просто издалека:

— Он отказался от лёгкого пути.

Дальше заговорили все разом:

— Он болен. До Перводрева не дойдёт.

— Дошёл до стража.

— Страж не Перводрево.

— Место Рода пустует.

— Сломанный место не займёт. Я согласен. Нужно признать.

— Мёртвый тоже не займёт. Помочь. Нужно помочь.

— Тогда он дойдет не сам. Зачем нам такой голос Рода?

— Нужно удержать силой. На самой грани, он сломается. Когда моя госпожа протянет за ним свою руку – он согласится на что угодно.

— Нет. Нужно убить его сейчас. Забрать то что у него есть. Искать другой голос Рода.

Голоса шли один за другим, накладывались, цеплялись. Они не кричали, но от них болели зубы. Огонь дрогнул. Волхв Сварога поднял руку.

— Счёт. Помочь, отпустить, убить или задержать.

В золе вспыхнули серые черты. Одна за другой: слева, справа, внизу, слева, вверху, справа. Я считал вместе с ними, сам не зная что считаю и за какое место нужно болеть.

Голоса разделись ровно поровну – по шесть за каждый из четырех вариантов. Двадцать четыре. Плюс Микула за Рода, плюс волхв Чернобога, которого разорвало силой креста, и волхв Сварога, который не участвовал в голосовании.

— Ровный спор словом не кончают, — сказал голос похожий на далекие раскаты грома.

— Поединок, — произнёс другой голос из круга.

Микула попытался встать. Я поймал его за плечо.

— Нет.

— Это обо мне.

— Ты на ногах еле стоишь. Сядь на место, боец, блин!

— Ищущий не может биться сам. Кто нёс его путь — может встать.

Все дымные лица повернулись ко мне. Микула шепнул:

— Не надо. Я сам…

Я посмотрел на него так, как мой старшина на очередного духа. Микулу проняло.

— Ты сейчас меч-то хоть удержишь?

Он молчал.

— Ну и вот. Значит, я.

Волхв Сварога смотрел на меня без сочувствия.

— Встанешь — ответишь не за него. Но сам он точно не справится, он и сидя падает.

— Мне бы тоже не упасть.

— Ставка? – спросил громовой голос.

Волхв Сварога ответил:

— Если Мерович устоит — мальчика до Перводрева не преследовать. Не морочить. Не ломать. Дорогу не закрывать. После Перводрева он сам решит, отвечать ли на зов.

Другой голос из круга прошипел:

— А если падёт, круг ставит стражей на дороге. Мальчик слушает их зов всегда. До самого конца, каким бы он ни был – смерть или Перводрево. Он не выдержит. Он сломается.

Некоторым голосам это не понравилось. Слышно было по тишине. Но никто не спорил. Теперь нужен был противник.

В золе начали проступать черты жребия. Я смотрел на них и вдруг почувствовал холод под рубахой. Знак меры стал просто ледяным. Странно, с чего бы такое?

Из серого огня поднялся человек. Не старый и не молодой, с лицом спокойным, почти скучным. Одежда простая, посох тонкий, с резами счёта. На лбу вырезан знак Числобога – три спиральных витка с чертами вверху, внизу и по бокам. Точно такойже как у меня, только меньше и не врождённый, а приобретенный. Волхв Числобога из этого серого круга, чтоб ему...

Он посмотрел на меня так, будто мы с ним уже были в середине разговора. Я понял: он сам сделал так, чтобы выйти. Как-то сжульничал.

Волхв Перуна ударил посохом о край круга.

— До крови на черте. До сбитого знака. До выхода за край. Не до смерти.

Волхв Числобога вошёл в круг. Я поднял дрянной разбойничий меч.

— Начали, — сказал Перунов голос.

Первого удара я почти не увидел. Не потому что он был быстрым, а потому что его не было там, где я ждал. Посох волхва Числобога коснулся моего плеча, и тело само сместило вес на больную ногу. Нога подломилась. Я едва не наступил за край круга.

Серые голоса возбужденно зашептали. Я выровнялся. Волхв Числобога уже стоял в другом месте. Он бил не сильно. Не пытался сломать кость, выбить глаз или разрубить руку. Он просто ставил меня не туда: на полшага, на один вдох, на половину движения. Каждый раз я оказывался там, где проигрывал следующий удар.

Я рубанул справа. Он не отступил, только повернул посох, и мой меч ушёл ниже, чем надо. Ладонь с ожогом вспыхнула болью, рукоять едва не выскользнула. Он коснулся моих рёбер и воздух ушёл из легких. Коснулся бедра и нога вспомнила перелом, которого никогда не было. Коснулся запястья, пальцы разжались, и меч упал бы, если бы я не подхватил его другой рукой.

Он сделал шаг и я отступил. Край круга был у пятки. Серый огонь дёрнулся. Ещё немного — и я проиграю. Микула не попадёт в круг силой, нет. Но дорога к Перводреву наполнится серыми стражами, зовами и новыми мороками. Он будет слушать их перед входом, больной и полумёртвый. Он этого не выдержит. Я бы не выдержал.

Я поднял меч.

Волхв Числобога мог закончить бой прямо сейчас. Один удар в плечо — и я выйду за край. Один толчок посохом — и всё.

Он высоко поднял руки с зажатым в них посохом. И зачем-то стал на одну ногу, будто пересмотрел фильмов про шаолинских монахов.

Невозможная ошибка.

И я прыгнул вперед бросив бесполезный меч. Посох прогудел над моей головой, а я врезался плечом в живот волхва и буквально вынес его за пределы круга.

Серые голоса загудели.

Я стоял, тяжело дыша, и понимал, что не победил. Мне подарили победу.

— Зачем? — спросил я противника.

Он посмотрел на меня спокойно.

— Не сегодня твоя расплата.

Больше он ничего не сказал, ступил в серый огонь и растворился в нем.

Волхв Сварога поднял посох.

— Бой решил.

Некоторые голоса молчали слишком долго, но круг уже принял результат и не сильно важно, насколько честным был бой. Поединок был признан. Раздался первый голос:

— Дорогу не закрывать.

Потом другой голос:

— Мороком не ломать.

— Силой не брать.

Четвёртый голос, очень недовольный:

— До Перводрева.

Серый огонь начал гаснуть. Перед тем как дымные лица исчезли, волхв Сварога сказал:

— Место Рода будет ждать. А ждать оно умеет.

Когда серый огонь погас, смолокурня снова стала маленькой. Стены вернулись на место, балки опустились, огонь в кострище стал обычнее, хотя всё равно слишком ровным. Я сделал шаг и едва не упал. Леонтий оказался рядом. Поддержать он не мог, но встал так, будто мог.

— Ты победил? — спросил он.

— Нет. Мне дали победить.

Я сел у стены. Рука дрожала, ожог распух, рёбра болели от каждого вдоха. Волхв Сварога бросил мне тряпку.

— Зажми рёбра. Выглядишь плохо.

Он не стал спрашивать, почему волхв Числобога поддался. Может, знал, а может, не хотел знать.

Волхв Сварога работал всю ночь. Поставил воду греться, бросил туда корни, от которых запахло горечью и дымом. Намочил тряпку, вытер мою ладонь, намазал ожог чёрной мазью. Боль не ушла, но стала глубже, ровнее и руку перестало дергать при каждом движении.

Микуле он сменил повязку на ладони. Серое кольцо не стерлось, но под угольной мазью перестало блестеть.

Леонтий держался у шнурка и горячей железной пластины. Его лицо стало различимее. Не живее — просто плотнее. Он молчал, иногда закрывал глаза, будто слушал далёкую службу, которой здесь не было. Шевелил губами молясь. Он часто молился. Как правило о двух вещах: чтобы господь или призвал его к себе или наконец, объяснил, засем ставил Леонтия в мире живых.

Волхв поставил у порога железные полосы, поправил золу в круге, несколько раз выходил наружу и возвращался со снегом на плечах. Смолокурня хранила жар. За стенами тихо спал зимний лес.

К утру Микула смог сидеть сам. Это уже было много. Жилка под ухом осталась, но не выросла. Серое кольцо на ладони не исчезло, но и не расползалось. Глаза стали яснее, голос — слабым, но его собственным. Я мог идти, если не считать, что каждый шаг заранее обещал боль. Ладонь с ожогом плохо сжималась. Волхв обмотал её сухой тканью и велел не мочить.

— А если придётся драться?

— Тогда терпи. Или бросай своего спутника и беги пока его доедают.

Он дал нам немного сухарей, кусок вяленого мяса, мех с водой и еще один с горьким отваром.

Сам волхв почти не собирался. Только подхватил свой посох, водрузил на голову большую бобровую шапку и уже готов. Мы пошли за ним.

Мы прошли мимо сгоревшей сосны с раздвоенной верхушкой. Потом мимо старого корня, который уходил под снег длинной тёмной жилой. Потом лес начал меняться.

Снег у корней стал темнее. Воздух потяжелел влагой, запахло землёй. Деревья стояли старше, шире, тише. В них не было доброты, но была такая древность, перед которой злость казалась мелкой и ненужной.

Где-то впереди послышался низкий деревянный скрип. Волхв Сварога остановился.

— Дальше сами.

Я посмотрел вперёд. Старые стволы стояли так плотно, будто между ними была дверь, которую можно не увидеть, пока не подойдёшь.

— Не идёшь? — спросил я.

— Нет.

— Боишься?

Волхв посмотрел на меня… удивленно?

— В чужое капище без зова не лезут. Я, в отличие от некоторых, это помню.

Микула посмотрел на него.

— А ты туда? Назад?

Волхв уже повернулся, но не к смолокурне, а в другую сторону — туда, где за лесом и снегом оставалась больная деревня.

— Я помню твою клятву. Иду исполнять.

Микула выпрямился, насколько смог.

— Это моя клятва.

— Поэтому я её не забираю. Только держу, пока ты не вернёшься. Мы же так договаривались, верно?

— А если мы не вернёмся? – спросил я.

Волхв Сварога поднял посох и усмехнулся.

— Вернетесь. Куда вы денетесь… Числобог выбирает только тех, кто не умеет умирать.