К утру костяной знак никуда не делся. Микула всю ночь держал руку у кармана, в котором он лежал. Не спал — сторожил. Я тоже почти не спал и слушал лес, Леонтия и дыхание Микулы. На рассвете он сам вынул знак и положил на снег.

Бледная костяная пластина легла между нами. Чистая, без крови Радима, без земли из кургана. Только в глубокой борозде тянулась тонкая чёрная нить.

Вечером Микула уже нашёл его у себя после того, как бросил в раскрытый курган. Тогда он только смотрел и не мог выговорить до конца: “Я... я бросил...”

Я присел рядом.

— Ещё раз?

Микула кивнул. Голос у него был глухой:

— Надо знать.

Я взял знак двумя пальцами. Холодный и слишком лёгкий. Сначала я просто швырнул его в снег между корнями.

Через пару минут Микула облегченно выдохнул. Потом дёрнулся, как от укуса. Знак лежал у него на колене. Я взял его снова. Выкопал ножом ямку под еловым корнем, положил туда кость, завалил снегом, землёй и камнем. На камень наступил сапогом.

Через полсотни шагов Леонтий сказал:

— У мальца рукав шевелится.

Микула побледнел. Я схватил его за руку, вывернул наружу ткань. Знак выпал в снег.

Третий раз я ударил по нему обухом топора. Кость треснула. Я ударил ещё. Осколки разлетелись по насту. Через минуту пластина снова лежала у Микулы под ремнём. Целая будто никто ее не ломал. Только чёрная нить стала чуть толще. Микула посмотрел на знак, как на личного врага.

Он повернул ладонь. Вокруг вчерашнего пореза серое кольцо не исчезло. Тонкое, почти незаметное, но живое. Если нажать, кожа белела не сразу.

— Связь. Он теперь связан со мной… вот в чем дело… а я – с ним.

Он коснулся пальцем края знака, но тут же отдёрнул руку.

— Я перебил кровь Радима на знаке своей. Я думал — очищаю.

— Ты и очистил.

— От него. Не от неё. Не от Холодной Бабы.

Он поднял глаза.

— Морана теперь держит не Радима. Она держит меня… Разбить нельзя. Закопать нельзя. Выбросить нельзя. Кость можно сломать. Связь — нет. И связь восстановит кость.

— Кто может порвать эту твою связь?

Он сглотнул.

— Род. Если дойдём.

Я молча кивнул. Ясно. С силой бога может совладать лишь другой бог. И то, думаю, не всякий.

Мы завернули знак в тряпицу. Чистой она была только по сравнению с остальными. Микула достал свою красную нитку, хотел обмотать сам, но пальцы не слушались.

Я взял нитку.

— Как?

— Пока просто держи. Без узла. Узел — это уже слово. А я сейчас слова путаю.

Я обернул тряпицу трижды, но не завязал. Микула забрал у меня сверток и сунул в карман.

Снег лежал ровно, старый след то появлялся, то пропадал между деревьями. Лошадь Радима шла неохотно. Без саней, без привычного хозяина, с чужими руками у повода она всё время косила глазом назад.

Леонтий держался рядом со шнурком от креста. После курганов его стало труднее видеть. Проведёшь глазами — есть. Моргнёшь — нет.

Микула ехал впереди, на коне. Держался за гриву, потому что седло после наших переделок сидело плохо. Ногу ставил осторожно, спину держал криво. Совсем хреново парню. Но старается.

К полудню его начали одолевать видения. Сначала он просто оглянулся. Потом ещё раз. Потом внезапно сказал:

— Немир идёт.

Я повернулся. За нами была дорога, снег, чёрные стволы и наши следы.

— Где?

Микула смотрел между елями.

— Там. Без головы.

Леонтий сразу оказался рядом.

— Не вижу.

— А я вижу.

— Немир сгорел.

— Нет. Он стоит. Он не может найти свои пальцы.

Микула сказал это спокойно. Вот что было страшнее всего. Спокойствие и уверенность.

Я развернул его к себе. Глаза у него были открыты, но смотрели мимо моего лица. Зрачки дрожали.

— Микула. Смотри на меня.

Он моргнул, на миг вернулся в реальность и снова ушёл в грезы.

— Слюда стучит, — сказал он совсем без эмоций. — Девка проснулась. Там серый пар. Она зовёт.

Леонтий выругался на своем языке. Это слово я уже выучил и сразу узнал.

— Не девка, — сказал он. — Знак тянет.

Знак под тряпицей и правда стал живым и тёплым. Я сорвал его с пояса и бросил в снег перед Микулой. Он сразу пошатнулся, будто у него отняли опору. Я подхватил его под мышки. Тело стало тяжёлым и мокрым от холодного пота. Я наклонился к Микуле.

— Радим сдох. Немир сгорел. Девушка в слюде далеко. Ты здесь.

Он схватил меня за рукав.

— Перводрево мёртвое.

— Нет.

— Я видел, видел, видел! Мертвое и черное…

— Ты видел то, что тебе показали. Не верь! Это мороки!

Микула закрыл глаза. Из носа пошла тёмная капля. Он выдохнул и провалился бы в снег, если бы я не держал.

— Черная кровь, — прошептал он. - Совсем… Как уголь…Кровь земли…

Мы пошли дальше медленнее. Конь нёс Микулу, я держал повод, Он ехал молча. Потом вдруг выпрямился, будто боль внезапно прошла, посмотрел на меня сверху вниз и побелел так, что губы стали почти синими.

— Ты...

Я поднял голову. В следующую секунду он выхватил свой маленький нож и ударил вниз.

Лезвие скользнуло по плечу, прорезало одежду и царапнув кожу. Если бы конь не шагнул, нож вошёл бы в шею. Я ударил по его запястью предплечьем. Нож выпал. Микула свалился с седла на меня и мы оба рухнули в снег.

Он бился, как больной зверёк: локтем, коленом, зубами. Сил было мало, но страха хватало. Я перевернул его животом вниз, прижал коленом бедро и выкрутил руку за спину.

— Леонтий!

— Вижу!

— Что он видит?

Микула хрипел подо мной:

— Радим... знак... не подходи...

Ага, теперь ясно. Значит, я для него – Радим.

Леонтий встал прямо перед лицом Микулы. Обычно живые сквозь него смотрели и все. Сейчас Микула посмотрел и за Леонтием проявился Радим Бурый. С изодранным лицом и с костяным знаком в руке. Там, где должна была быть его тень, шевелилась чёрная нить.

Леонтий вошёл в него, как в холодную воду.

— Предатель! — заорал он. — Ты уже умер!

Радим раскрыл рот и оттуда пошёл серый пар, его лицо осыпалось. Осталась костяная улыбка, знак и тёмная жилка, протянутая к Микуле. Леонтий рванул её обеими руками. Морок лопнул. Микула подо мной обмяк.

Я не сразу отпустил пацана, .мало ли, вдруг у него еще один нож припрятан.

— Ты здесь?

Он дышал рвано.

— Здесь.

— Кого видел?

— Тебя. С его рукой.

Я сел в снег рядом и поднял нож. На лезвии была моя кровь. Микула смотрел на неё и не моргал.

— Я мог...

— Мог.

Я вложил нож обратно в ножны и кинул ему.

Он не стал ловить.

— Если снова увидишь Радима, — припомнил я классику. — Не убивай. Он мой.

Микула поднял на меня глаза.

— Не смешно.

Ну, да… откуда ему распознать цитату? Этому миру до кинематографа еще тыщу лет и все огородами.

Дальше дорога пошла вниз.

Склон был не крутой, но лёд под снегом держался пятнами. Лошадь Радима ставил ноги осторожно. Седло после падения Микулы съехало, ремни мы подтянули, как смогли. Но получилось так себе… Да чего уж там – погано получилось.

Я шёл слева, держал повод и край седла. Микула сидел низко, почти лежал на конской шее. Нож он так и не взял. Я прицепил его к своему ремню.

На середине спуска подпруга лопнула. Не развязалась, не перетёрлась постепенно — лопнула сразу, как сухая жила. Седло поехало вбок и Микула вместе с ним. Кобыла шарахнулась. Я бросился под нее, схватил Микулу за тулуп и рванул на себя.

Мы оба полетели вниз.

Я успел повернуть его так, чтобы голова не ударилась о камень. Сам врезался плечом и боком. Микула лежал на мне и не понимал, что произошло. Потом начал кашлять. Кровь пошла по губе — разбил при падении. Повязка на ладони снова намокла.

Конь остановился ниже, дрожа всем телом.

— Живой? — спросил я.

Микула попробовал кивнуть. Получилось не сразу.

— Седло не держит.

— Тогда пойдёшь пешком, пока можешь. Не сможешь — понесу.

— Ты сам...

— Я не спрашиваю, а говорю, как будет. Так что постарайся пройти подальше… Мне и правда хреново…

Мы сняли седло, перетянули ремни, часть груза переложили на коня без посадки. Микулу я поставил между собой и животным. Он держался за гриву и упорно шёл.

После падения проверили сумы. Половина еды оказалась испорчена.

Сухари покрылись серым налётом, будто их неделю держали в могильной сырости. Мясо пахло сладко-гнило. Мешочек с травами отсырел, хотя лежал глубоко в суме. Соль просыпалась и смешалась со снегом.

Микула посмотрел на сухари.

— Можно край срезать.

Я взял один, разломил. Серость была и внутри.

— Лучше не стоит.

Он кивнул, и мы выкинули лишнюю, гнилую тяжесть в которую превратился наш провиант

Сумерки пришли рано. Небо затянуло тучами, свет стал плоским, без стороны. След впереди пропал и все деревья сделались одинаковыми.

И между ними появились тени.

Они стояли далеко, на границе зрения. Если смотреть прямо — только стволы. Если краем глаза — худые фигуры без лиц. От них тянуло холодом, который забирается под ногти и начинает грызть изнутри.

Микула остановился. Знак под красной ниткой стал холодным, потом горячим.

Первая тень подошла к нам со спины. Я ударил мечом. Лезвие прошло насквозь. На руке сразу выступил иней, пальцы свело. Тень потянулась к Микуле. Леонтий врезался в неё плечом. На миг они оба стали гуще. Тень выгнулась, как дым на ветру. Леонтий схватил её изнутри и вытолкнул обратно за деревья.

Остальные отступили, но не ушли, а остались там, где кончался свет. Леонтий вышел из тени почти прозрачный. Микула поднял руку, хотел сказать родовое слово, но смог только выдохнуть.

Мы двигались дальше, пока ещё можно было различать землю под ногами. Лошадь спотыкалась, Микула держался за гриву, я держал его за ворот, чтобы он не упал под копыта.

Конь поднял голову, Микула тоже посмотрел вверх.

— Шерстью тянет, — сказал он. — Велесовы. Я их запах с другими не спутаю.

Тени Мораны отступили глубже, будто уступили место конкурентам.

Я успел поднять сулицу. Рысь упала с дерева без звука.

Она была слишком крупная для рыси. Плечи широкие, лапы тяжёлые, уши прижаты, глаза темнели зелёным. На правой передней лапе шерсть росла косо, складываясь в знакомую метку. Она ударила меня в грудь.

Воздух вышел из груди и дыхание перехватило, я упал на спину, а сулица ушла в сторону. Рысь полоснула когтями по моему лицу, я едва успел отдернуть голову и бритвенноострые когти сорвали с нее шапку. Конь заржал и встал на дыбы. Микула сорвался, упал и ударился о землю. Рысь метнулась к нему.

Я вскочил, но неудачно. Нога попала между корнями, тело пошло в одну сторону, стопа осталась в другой.

Кость сломалась с сухим, ясным звуком.

Мир на миг стал белым.

Я упал и сразу понял: всё. С такой ногой не идти. И да же не ползти. И уж тем более не драться.

Рысь уже была рядом с Микулой. Он пытался поднять руку, но та не слушалась…

Я потянулся к мере. Снег дёрнулся и рысь все ускоряясь побежала задом наперед, как в кино, когда отматывают пленку.

Боль в ноге исчезла не сразу. Сначала стала памятью боли. Потом памятью хруста. Потом тело вернулось на несколько мгновений назад.

Я стоял на спуске. Рысь ещё была на дереве, куда она только что перед моими глазами, запрыгнула хвостом вперед.

Микула посмотрел на меня так, будто тоже учуял случившееся. Я повернулся раньше, чем рысь прыгнула, и выставил сулицу под углом. Рысь рухнула прямона острие.

Сулица вошла ей под грудь и выгнулась, будто натянутый лук.

Зверь всё равно сбил меня с ног и мы покатились в снег. Я ударил её ножом под челюсть. Раз. Второй. На третий она ослабла и перестала полосовать когтями мою одежду. Хорошо, что зима. Будь я простой рубахе, уже бы помирал от кровопотери. А так, через три слоя плотной теплой одежды, лишь несколько неглубоких царапин.

Микула подполз ко мне, коснулся метки на лапе зверя и сразу отдёрнул руку.

— Велесовы не хотят, чтобы Морана взяла нас тихо.

— Хотят сами?

— Да. Тоько… кто им больше нужен? Ты или я?

Значит, между врагами тоже нет согласия. Только очередь к нашей смерти.

Заночевать решили прямо тут. Сил идти уже не оставалось. Нормальной еды почти нет, но мясо рыси я есть не хотел. А вот Микула наоборот воодушевился:

- Да ты что? Мясо рыси – еда боярская да княжеская, тебе как раз по чину. Ну и мне заодно.

Я срезал куски с задней лапы. Микула показал подбородком на меченую лапу.

— Только ам не режь. Шерсть меченая. Мало ли что будет.

Костёр разгорелся плохо. Дым стелился в лицо, дрова шипели, будто внутри у них была вода, хотя я выбирал сухие. Запах крови и жареного мяса пошёл по лесу.

Через некоторое время лес снова замолчал.

Кобыла Радима захрапела, дёрнула повод. Микула схватился за ремень, но пальцы соскользнули.

Из темноты вышел медведь-шатун. Худой, высокий в холке, с сосульками в шерсти. Морда длинная, глаза тёмные и злые. На груди шерсть слипшаяся, и в этой слипшейся полосе угадывался тот же косой знак.

Снова Велесовы. Вот ведь… неугомонные!

Конь рванул. Повод выскользнул из рук, ремень ударил меня по ладони. Животное шарахнулось между деревьями, унося седельную суму, седло и часть пожитков. Я даже не успел броситься следом.

Медведь поднялся на задние лапы.

Я взял нож уже совершенно ни на что не надеясь. Нож в руке казался маленьким. Мне прямо стыдно за него стало.

Медведь опустился и бросился к нам. На третьем шаге резко остановился, будто в стену уперся. Он втянул воздух. Ещё раз. Морда повернулась к Микуле. Потом к знаку Мораны под красной ниткой. Потом ко мне.

Медведь зарычал, но не от страха, а от злости. Добыча была прямо перед ним. Но добыча уже пахла смертью. Болезнью. Проказой. Морана положила на нас руку первой. Медведь попятился. Развернулся тяжело, ломая кусты, и ушёл в темноту.

Лошадь так и не вернулась. С ней мы потеряли почти все. Не было больше ни запасной одежды, ни запасного оружия, ни запаса еды на черный день, который сам идет за тобой на четырех копытах.

Мы остались у плохого костра, с рысьим мясом, знаком Мораны, холодными тенями на границе света и лесом, который уже знал наш запах.

Через какое-то время боль Микулы исчезла. Я заметил это не сразу. Сначала он перестал дрожать и выпрямился. Потом поднял голову и посмотрел в темноту.

— Я могу идти, — сказал он.

Ровно, совсем без заикания.

— Повтори.

Микула повернулся ко мне.

Лицо у него стало почти спокойным. Жилка под ухом побледнела. Губы перестали синеть. Рука, которая весь день висела как чужая, теперь выглядела и двигалась отлично.

— Я могу идти.

На краю света стояли силуэты. Теперь не тени Мораны. Эти были прямее и спокойнее. Серые пятна между стволами. Они не подходили к костру, но не прятались. Просто ждали. Снова те волхвы? Похожи…

— Они дают взаймы, — прошептал Микула.

— Что? Что дают?

— Силу. Речь. Тепло. Показывают, как будет, если...

Он не договорил.

Из темноты тихо шепнули.

— Попроси.

Микула закрыл глаза. На миг он стал похож не на больного мальчишку, а на того, кем мог бы стать: молодой волхв, ровная спина, ясный голос, сила в руках и бог в качестве рычага, которым он поворачивает мир так, как считает нужным и правильным.

Потом он до крови укусил себя за язык. Речь его сразу сломалась, внешность всемогущего существа исчезла вместе с чужим, напускным спокойствием.

— Б-бей м-меня, — пробормотал он.

Я уже был рядом.

— Сейчас?

— Если з-заговорю р-ровно и н-начну п-п-просить — сразу б-бей.

— Лучше я тебя свяжу. И кляп в рот суну.

— Б-бей с-сначала. Связать м-можешь н-не успеть.

И тут боль вернулась к Микуле. Он согнулся так, будто ему в живот вставили ледяной кол. Воздух вышел из него с громким хрипом. Несколько ударов сердца он не мог даже вдохнуть, а потом начал дрожать так сильно, что зубы застучали.

Силы данные взаймы забрали обратно. Да еще и с процентами. Он примерно пять минут колотился в судорогах, а потом отключился и затих. Но все еще не умер, пульс прощупывался, дыхание, хоть и редкое – в наличии.

К середине ночи Микула начал бредить чужим голосом. Я прислушался и узнал голос старого волхва – Горыни, которого пацан ласково звал Дедом.

— Красная нить... Не узлом... три... кровь не пускать...

Леонтий повернулся ко мне.

— Он не с нами говорит.

— Знаю. Еще бы понять, это бред Микулы или попытка Горыни что-то до нас донести. Хотя общий смысл и так ясен.

Я сорвал с пояса тряпицу со знаком. Микула прошептал:

— Сними... не рви...

Я аккуратно развязал нить непослушными от мороза и проказы пальцами. Теперь я их плохо чувствовал на обоих руках. Но они пока двигались, особенно если хорошо сосредоточится.

— Дальше говори, — потребовал я.

— Три оборота… Первый — чтобы помнил. Второй — чтобы не ел. Третий — чтобы ждал.

— А узел нужен? Оно ведь распутается.

— Без узла... конец под кровь... нет... под ткань...

Я сделал первый оборот и знак стал горячим. Второй оборот и тени зашевелились. Третий оборот. Чёрная нить в борозде знака дёрнулась, как живой червь, и замерла.

Микула перестал бредить, но не проснулся. Тени Мораны отступили на несколько шагов. Они потеряли прямую дорогу к костру, но остались невдалеке, за деревьями.

Я держал знак в ладони и чувствовал, как он остывает.

— Это лишь передышка, — сказал Леонтий.

После того как знак притих, беды не кончились. Сначала у меня порвался ремешок, который держал подошву. Я перетянул его куском ткани — ткань лопнула. Потом нож, которым я срезал кору, треснул у рукояти. Потом ремень на сумке сам распустился, и мой небогатый скарб вывалился в снег. Еще и костёр, сволочь, повалил дымом прямо в лицо, хотя ветер дул в другую сторону.

— Я почти попросил, — прошептал Микула открывая глаза.

— Ну, нее попросил же. Значит молодец.

Он закрыл глаза.

— Почти — иногда тоже считается.

До утра мы почти не спали, а едва рассвело, пошли пешком. Я хромал. Нога была целая, но помнила перелом и аждый шаг отдавал в кость тем самым сухим хрустом, которого в этом времени не случилось. Одежда после рыси висела клочьями. На щеке кровь засохла коркой, а рука плохо сгибалась. Короче, почти все удовольствия. Еще бы понос и будет совсем полный комплект.

Микула шёл рядом, иногда держась за мой рукав. Через каждые десять-двадцать шагов он останавливался и дышал так, будто грыз воздух. Потом злился на себя, собирал силы и шёл дальше.

Леонтий часто пропадал из видимости. Иногда его не было по нескольку шагов. Потом он появлялся снова, тонкий, как дыхание на морозе.

— Долго ты так мерцать будешь? — спросил я.

— До следующего тепла.

— Тебе в труп нужно войти? Чтобы силы пополнить?

Он пожал призрачными плечами и ничего не ответил.

К вечеру мы увидели чёрный сруб почти невидимый между черными деревьями. Сначала я решил, просто старая обугленная изба. Но потом в нос ударил густой запах смолы. Старая, въевшаяся в дерево вонь, в землю, в окружающий воздух. Запах жаркого лета, застывший посреди зимы. Старая смолокурня. Таких по лесу разбросано в изрядном количестве, странно что мы раньше на подобное средневековое производство не наткнулись. Хотя, могли пройти мимо буквально в сотне шагов и ничего не заметить.

С самом домике дрова под дальней стеной лежали аккуратно и ровно. У кострища зола не раскидана, а собрана кругом. На балке висели железные клещи. У стены стоял небольшой кожаный мех, потёртый, но целый. В углу лежала свёрнутая шкура, прикрытая от дыма.

Смолокурня не была брошенной, она такой только притворялась. В центре старого кострища лежал один красный и горячий уголёк.

На чёрной балке над костром был вырезан не известный мне знак.

- Сварог, - показал на него пальцем Микула. — Это его к-капище.

— Здесь? Посредине ничего?

Он посмотрел на ровную золу, на клещи, на сухие дрова.

— З-здесь живут. Сварог любит огонь, особенно с-старый огонь. М-может, раньше тут была д-деревня, да вымерла. А огонь Сварога остался. Остался и т-тот, кто его п-поддерживает.

— Д-дай знак, - Микула требовательно протянул руку.

Я снял с пояса знак Мораны. Красная нитка была тёплой. Чёрная нить в борозде снова начала шевелиться, и я понял, ей не нравится близость чужого огня.

— Уверен?

— Н-нет.

Он взял знак очень осторожно, стараясь не касаться черной нити. Поднёс к угольку.

— Обычный огонь его не взял. Но это сварожий.

— Но ведь твой бог – Род. Род должен порвать твою связь с Мораной.

— Род — полностью. А здесь... м-может, крючок в-выгорит. Если это п-правда к-капище, а не ловушка.

Я кивнул. Ему виднее, хоть еще и не полноценный волхв, а все же в таких делах шарит всяко больше меня.

Микула наклонился к угольку и аккуратно подул. Уголёк внезапно вспыхнул голубым огнем, будто под ним включили газ. Пламя изменило цвет на обычный и поднялось сухое, плотное, почти кузнечное. Без треска и сначала без дыма. Горело, не требуя ни дров, ни угля, самим своим существованием нарушая известные мне законы физики. Хотя, черт с ними с этими законами, в этом мире они всего лишь рекомендации.

Микула бросил костяной знак в огонь.

Сначала зашипела красная нитка. Потом треснула белая поверхность костяной плашки. Чёрная нить в борозде выгнулась и задергалась в воздухе, как червь на крючке.

Пламя почернело и дым пошёл вверх плотным столбом. Густой, тяжёлый, с запахом горящей гнили.

В дыме проступило женское лицо. Старое и молодое, и прекрасное и уродливое, и белое как кость и черное будто уголь. И все это сразу, одновременно. Глаза — тёмные ямы и бездонные прекрасные озера. На губах иней и ожидание поцелуя. Хотя, нет, скорее, обещание поцелуя.

Микула отшатнулся, но не опустил взгляд и твердо взглянул в это лицо. Оно уперло в парня взгляд своих нереальных глаз.

— Да как вы посмели?! – слова громом ударили в стены. Старая смола на брёвнах пошла пузырями. Из дыма вытянулись сотканные из него руки. Тонкие, длинные, с пальцами будто корни из могилы. Они потянулись к Микуле, к его серой жилке, к порезанной ладони.

Я ударил ножом по одной руке. Бесполезно, для мен это всего лишь дым. Пока сама Морана не решит иначе.

Леонтий шагнул вперёд и тут же пошатнулся, и отступил перед взглядом богини смерти и холода. Микула попытался сказать родовое слово, но не мог, губы не слушались.

Рез Сварога на балке раскалился, зимний воздух пошел зыбью, как над горящим бездымным костром. Дымовые руки тянулись к его лицу, но уже медленнее, будто вязли в жаре.

Снаружи, за стеной, хрустнул снег.

Дверь смолокурни распахнулась. На пороге стоял человек. Обычный на вид, если не считать железного посоха, прожжённых краёв одежды и глаз, в которых отражался огонь, хотя он стоял спиной к свету.

На плечах у него лежал мешок с углём. В другой руке — связка корней и непонятных железных полос, похожих на обода бочек. Вероятно, хозяин увидел дым и вернулся. Вон, как тяжело дышит, бежал, наверное.

И успел вовремя, а то бы нам тут точно кранты.

Даже в спешке он сбросил мешок не куда попало, а к стене, где уже лежал уголь и дрова.

Он одним взглядом оценил всё: кострище, знак, Микулу, дым, меня, страшное лицо.

— Кто вам позволил моранью кость в моём капище будить?

Голос был сухой, но не злой и даже не раздраженный. Дымовое лицо повернулось к нему.

— Сварожий пёс...

Человек ударил посохом в пол и пламя из красно-черного стало жёлто-белым. Чёрный дым сжался. Руки из дыма рассыпались искрами. Лицо Мораны перекосилось.

— Он мой, — прошипела она.

Волхв Сварога посмотрел на Микулу.

— Пока дышит — нет.

Он провёл посохом по воздуху и дым разорвало на кусочки, потом кусочки будто раздутая ветром горелая бумага истлели и постепенно исчезли, как и не было их никогда.

Пламя громко хлопнуло, кость в нём треснула и осыпалась пылью. Еще миг в кострище виднелась чёрная извивающаяся нить. Потом и она сгорела.

Микула рухнул на бок. Я едва успел подхватить его за плечо. Жилка под его ухом не исчезла, но перестала расти и пульсировать.

Волхв вошёл внутрь и оглядел нас не очень приветливо, но без злости или раздражения.

— Поздно вас принесло, — буркнул он. – Я раньше ждал.

— Мы не к тебе шли, - хмуро ответил я.

Он посмотрел на меня и впервые проявил эмоции. Усмехнулся, да так ехидно, что у меня аж руку свело от желания ему врезать.

— Потому и пришли.