Это был слюдяной гроб. Пластины слюды лежали в костяной раме одна к другой, мутно-прозрачные, будто лёд, который забыл весной растаять, а уже июнь. По углам шли тёмные скобы. На боках — старые царапины. На крышке — следы ударов.

Внутри лежала девушка.

Я сначала решил — мёртвая. Потом заметил, что грудь девушки едва поднялась. Через несколько секунд опустилась. Очень, очень медленное дыхание. Я не медик, но думаю, это не совсем нормально для живого человека.

— Ж-живая, — сказал Микула.

Леонтий подошёл ближе и сразу отступил.

— Не моя.

— Что значит? — спросил я.

— Не мёртвая.

— Это я уже понял.

— Но и... и не живая. Я не чувствую в ней того, что есть в вас. Души. Божьей искры. Очень странно.

Немир присел у рамы. Провёл обрубками пальцев по следам от топора. Потом поднял с пола тупое лезвие. Край у него был завёрнут, будто им били не по слюде, а по скале. Он посмотрел на меня и покачал головой.

Я его понял. Да я и сам не собирался эту страсть на сани грузить.

— Может разбить? — сказал я.

Микула резко повернулся ко мне.

— Н-нет.

— Она может проснуться.

— А может умереть. Мы ничего о ней не знаем.

— А если она там мучается?

— Не мучается, - сказал Леонтий. – Я же говорил. Там нет души. Только тело.

— Дойду до Перводрева — р-разберусь, - сказал Микула. - Сейчас не время.

— Хорошо, — согласился я. Впрочем я спорил больше для того чтобы Микулу взбодрить.

Немир завалил дальний угол шкурами, досками и пустыми мешками. Не так, чтобы спрятать навсегда. Так, чтобы гроб сразу в глаза не бросался.

Микула выцарапал на стойке короткий рез. Рука его дрожала и черта вышла кривая. Он стиснул зубы и провёл ещё раз.

— Что написал? — спросил Леонтий.

— Н-н-не т-трогать.

— Не думаю, что тот кто это найдет, прислушается.

И мы ушли из пещеры.

Оружие у разбойников было дрянное, но его оказалось много: кривые ножи, топоры с расшатанными топорищами, стрелы разной длины, плохой лук с трещиной у рукояти, связка ржавых сулиц и два зазубренных меча.

Всё не взять, бедна лошадка и так еле тащит сани. Я выбрал пару сулиц, несколько ножей, один топор и один меч. Так, на всякий случай. Мечник из меня тот еще.

Немиру подобрали топор с петлёй. Ремень пропустили так, чтобы топорище держалось у запястья. Ещё короткое копьё — тоже на ремне. Пальцев у него не было, но он давно научился делать остатками руками больше, чем многие — целыми ладонями.

Микула тоже взял маленький ножик. Я хотел всучить ему второй меч, но парень наотрез отказался. Хоть и заикаясь на каждой букве.

— Тебе говорить надо, — сказал я, когда мы уже сидели в санях. — Тренироваться. Иначе, так и останешься заикой.

Он покосился на меня.

— Т-ты т-т-теперь волхв?

— Нет. Поэтому совет будет дурацкий. Повторяй: на дворе трава, на траве дрова.

Микула смотрел на меня несколько секунд. Потом понял, что я не шучу.

— Я т-тебе н-не скоморох.

— Как хочешь. Только подумай, твоему Роду будет приятно если его волхв, на его собственном имени будет спотыкаться?

Леонтий оживился:

— Можно мою: “у мёртвого мёрзлый мёд между мхом и мраком”.

Я повернулся к нему.

— Ты сам понял, что сказал?

— Да, скороговорку. На звуке М м-м-многие спотыкаются.

Микула, хохотнул.

— На д-дворе т-т-т-трава...

Он запнулся, сжал зубы, начал снова:

— На дворе трава, на траве д-дрова.

Микула выругался уже почти без заикания.

К полудню дорога стала ровнее. Лес расступился, тракт под снегом был укатан старым проездом, но свежих следов почти не было.

Из-за поворота выехал всадник. Он сидел на большой крепкой лошади: широкая грудь, тяжёлая шея, умные усталые глаза. Человек в седле был таким же — большим и надежным, хоть и седым. По всему было видно, что это старый, опытный воин. Только вид у него был слегка то ли усталый, то ли болезненный. На груди у него висел простой железный медальон, по виду – точь-в-точь, как моя метка. Дружинник Меровичей? Здесь? Один?

Он увидел череп на шесте, но даже не поморщился. Внимательно и остро осмотрел Немира, Микулу, меня, и даже Леонтия. На мёртвом попе взгляд задержался, но удивления во взгляде не было.

Всадник остановил коня в десяти шагах и сказал вопросительно:

— Святослав?

— А кто спрашивает?

Он спешился, но ближе не пошёл. Сначала снял рукавицу. Пальцы у него были тёмные у ногтей. Тоже прокаженный? Но почему?

— Я Радим Бурый. Правая сотня Мерова. Бывшая.

— Бывшая?

— Когда князей режут, а княжичей топят, княжья дружина сразу становится бывшей.

Он снова посмотрел на меня.

— Отцу твоему я присягал. Значит, теперь тебе служить буду. Если не прогонишь.

Радим кашлянул в рукав и на мех легла тёмная капля. Под седой щетиной у шеи тянулась тонкая серая жилка. Под ногтями был тот же налёт, что у нас.

— Ты моровой, — сказал я.

— Не первый день. Как и вы, судя по черепу.

— И спокойно едешь?

— Помереть в любом месте и в любое время можно. Пока оно не пришло – нужно делатьчто должно.

Леонтий с болезненным интересом спросил:

— Ты меня видишь?

Радим перевёл взгляд на призрака.

— Вижу. А не должен?

— Обычно нет, если я сам этого специально не хочу.

— Знаешь, я столько всего за жизнь повидал, что мертвый миссионер даже не в третьем десятке.

Радим пошёл рядом с санями ведя коня под уздцы.

— В Мерове говорят, что княжич утонул, - рассказывал он. - По шепчутся, что наоборот, проснулся и собирает армию. Скоро, мол, Борята свое получит. Ведь он получит?

Я не знал что ему ответить и только хмыкнул. Хороша армия, пацан, мертвец и калека. А, ну теперь она усилена стариком.

Он еще много чего рассказал. Сыпал именами, которые мне ничего не говорили, названиями улиц и деревень, которые я не знал, описывал события, в которых я по его мнению, что-то должен был понимать. Но нет. Память Святослава сохранила только значимые куски. Лицо матери и сестры. Имя отца. Тот факт – что я княжич, и мой княжеский род из древнего народа Мари, который обитал в этих землях еще до прихода сюда славян. Ну и еще несколько фактов, которыми Святослав сильно гордился или которых сильно боялся.

К вечеру Радим показал на уходящую вправо дорогу. Не тракт — старый зимний ход, почти утонувший под снегом.

— Прямо до Перводрева — четыре дня с вашими санями. Может, три, если лошадь не сдохнет и боги вас забудут. Туда — два.

Немир сразу отрицательно мотнул головой. Стал делать руками волнистые движения и страшно пучить глаза.

— Курганы, — сказал Радим. — Живых там нет. Вам же этого и надо.

— Чьи курганы?

— Да кто их знает… Очень старые.

Леонтий посмотрел в сторону дороги.

— Наверное, очень-преочень старые. Я не чувствую кладбища.

Я посмотрел на лежащего в санях задремавшего Микулу. Тёмная жилка под ухом стала ниже, почти дошла до воротника. Губы снова синели. Лазарева горечь оставалась на дне фляжки. Нужно спешить.

— Думаю, срезать путь – хорошая идея, - сказал я. — Веди.

Немир молча с раздражением, отвернулся, не умея объяснить в чем опасность. Радим кивнул и пошёл первым.

Старый ход свернул с тракта между низких сосен. До крганов мы ехали почти полдня. Под снегом выступали странные каменные круги и спирали. Боюсь даже представить, кто и сколько веков назад их тут сложил. Не удивлюсь, если это сделали еще неандертальцы. Ну или кто в этом мире вместо них в этих широтах обитал. Может, вообще динозавры.

Потом начались курганы, они были низкие, почти сровнявшиеся с землёй. Никаких крестов или других отметин о погребении. Но от того деревенского кладбища они разительно отличались. Там были просто земляные холмики, от которых лет через сто и следа не останется. А здесь наваливали огромные булыжники. Их занесло пылью и землей, сквозь камни проросли кусты, но все равно было ясно – это не природный ландшафт.

Лошадь в санях начала упираться. Конь Радима шёл спокойно, как и наш новый спутник. Внезапно он остановился и вынул маленькую костяную пластину висящую на черном шнурке. Бледная кость, тёмные резы, глубокая борозда посередине. Похожа то ли на толстую птицу, то ли на очень грудастую бабу с крыльями.

- Морана… - обессиленно прошептал Микула.

Радим провёл ножом по ладони. Кровь тёмная, густая потекла в борозду знака. Он замер, как столб. Глаза пустые, губы шевелятся.

Я бросил сулицу не дожидаясь результата заговора или что он там делал. И бросил точно, несмотря на то что практики в этом деле у меня маловато. Сулица прошла через грудь Радима, как через дым, и упала за ним в снег жалобно звякнув наконечником о камень.

— Он сейчас почти как я, — сказал Леонтий завороженно глядя на старого дружинника. – Но он живой. Я чувствую его тепло.

Первый курган просел. Потом второй.

Из снега взметнулась рука в старом железном наруче. Значит не динозавры и не неандертальцы. Пальцы вцепились в валун и рука стала вытягивать из кургана мертвое тело. Показалась голова без глаз. Потом плечи. Старый воин выбрался из кургана и встал. В груди торчало сгнившее древко или толстой стрелы или тонкого дротика.

За ним поднимался второй. Третий. Десятый. И так курган за курганом. Оказалось, в каждом похоронено не по одному, а сразу по несколько человек. Такая вот кладбищенская комуналка.

— Назад! — крикнул я. – Валим отсюда!

Немир рванул поводья разворачивая перепуганную лошадь. Первый мертвец дошёл до саней. Я ударил его топором в плечо, лезвие вошло и застряло, как в сыром дереве. Мертвец даже не качнулся. Я бросил топор, схватил сулицу и ударил в колено. Кость треснула, нога подломилась и мертвец упал. Но сдаваться и не подумал, пополз на меня как не до конца поломанный терминатор.

Немир рубанул другого по руке, она повисла на сухожилии, но мертвец продолжил идти. Топор застрял. Немир бросил его и перехватил оглоблю.

Микула выдавил:

— Р-р... од...

Земля под санями дёрнулась. Один единственный корень вылез из снега и схватил мертвеца за голень. Тот задергался, отломал себе стопу и хромая на оставшейся культе снова пошел на нас.

Я потянулся к знаку меры. Там полно смертей взятых у разбойников.

Нужно сделать откат в то время, пока Радим еще не вытащил свою пластинку и грохнуть предателя заранее. Ничего не получилось. Знак на груди ответил пустым холодом, будто стучишься в давно брошенную, промерзшую за зиму избу.

Я сжал зубы, потянул сильнее. От напряжения, кровь брызнула из носа и в голове зазвонили колокола. Время не двинулось. Смерти были во мне, но здесь они принадлежали не мне. В курганах Морана имела приоритет, это ее территория. Да и ее время года, к тому же.

Немир уже разворачивал сани. Лошадь билась, но слушалась. Полозья ударили по камням, сани дёрнуло. Я схватил Микулу за ворот и швырнул обратно под овчины.

Мертвецов становилось больше, но они были довольно медленными и тупыми. Это и спасало. Несколько вообще попали костлявыми ногами в щели между булыжников, дергались и не знали, как выбраться.

Сани пошли между курганами. Череп на шесте колотился так, будто смеялся над дурнями, сунувшимися в это страшное место. Сулицы, ножи, топоры в санях звенели, но толку от них здесь было мало. За спиной трещала земля. Радим всё ещё держал костяной знак, и не прекращал свое бормотание.

Мы почти выскочили из курганов.

Впереди уже был обычный лес. Снег там лежал по-человечески — без каменных кругов и куч булыжников. Лошадь увидела выход и рванула вперед сама.

Тогда сзади ударили копыта.

Внезапно, будто из неоткуда выскочил Радим на своём коне. Он был уже плотный. Кровь из руки перестала течь. Костяной знак висел у него на шнуре, почти черный в неверном зимнем свете.

Коротким копьём, этот гад, ткнул нашу верную лошадку. Лошадь закричала и споткнулась на полном скаку, падая и ломая ноги. Сани пошли боком, полоз налетел на камень, дерево треснуло. Меня бросило вперёд, Микула вылетел в снег, а Немира перекинуло через борт, и он ударился плечом о курганный камень.

Череп сорвался с шеста и покатился по снегу. Лошадь билась в упряжи. Кровь из ее груди вырывалась горячими парящими толчками.

Нас постепенно окружали мертвецы.

Одна рука вцепилась мне в сапог. Я ударил по кисти, кости треснули, пальцы остались на голени. Вторая рука легла на плечо. Я сломал локоть мертвеца. Мертвец не отступил только протянул ко мне вторую костлявую руку.

И тут я понял – они не хотят нас убить. Они хотят нас… задержать. Да и Радим мог ткнуть копьем не лошадь а меня или Микулу, это было даже проще. Но зачем?

— Они не у-убивают! — крикнул Микула. До него тоже стало доходить.

Он стоял на коленях, кровь из разбитой ладони капала на снег. Смотрел не на мертвецов, а на Радимаи на его костяной знак.

— К-кровь его... д-держит... их…

Я не сразу понял о чем он. Немир понял быстрее. Оно и не мудрено, он в этом мире с рождения живет, а я меньше двух недель.

Немир прыгнул на предателя с места, без разбега и раскачки. Радим ударил его рукоятью по лицу, потом ножом в плечо. Немир не остановился. Врезался в него всем телом. Обрубок руки прошёл под ремень, зубы сомкнулись на шнуре.

Радим впервые закричал, будто ему тоже откусывали ухо, как я тогда в Волчьих Лядах. Немир рванул головой и костяной знак сорвался с шеи старого дружинника. Только вот в чьей он на самом деле дружине состоял?

Кость скользнула по снегу прямо к Микуле, оставляя тёмную черту из свежей жертвенной крови. Микула упал на бок и накрыл её ладонью.

Потом мёртвые буквально захлестнули Немира своими телами. И Радима тоже.

Я бросился на помощь нашему проводнику.

Очередной мертвец встал передо мной. Я ударил его мечом по шее. Меч вошёл на ладонь и намертво застрял. Я ударил коленом в то место где раньше был пах, скорее по привычке. Результата ожидаемо не последовало.

Микула держал знак. Кость была в крови Радима. Парень достал нож и стянул левую рукавицу.

— Не надо! — крикнул я.

— Н-надо.

Он зажмурился, полоснул ладонь и залил кость собственной кровью

Ничего не произошло, мертвые, как перли вперед, так и продолжали переть.

Мертвец схватил меня за горло. Я ударил его головой в лицо. Череп треснул, но руки не отпустили.

Микула поднял знак обеими руками. Кровь стекала по костяным резам.

— Роооооод!

Знак зашипел. Кровь Радима в бороздах почернела, пошла пузырями. Запахло мокрой золой. Курганы замолчали не сразу. Сначала остановились ближайшие к Микуле мертвецы. Потом те, что держали меня. Потом дальние.

Мёртвые начали уходить. Нет, они не убегали в панике, а шли степенно, почти торжественно. По пути подбирали свои отвалившиеся кости и помогали застрявшим неудачникам.

Мертвец, который держал моё горло, разжал пальцы и пошёл прочь. Я упал на колено глотая морозный и такой вкусный воздух. Метка меры молчала, но уже не была пустой и холодной.

Микула тоже упал. Не от раны — будто из него вынули распорку, державшую спину. Я успел поймать его за ворот.

Глаза у него были открыты, но он явно не понимал, где мы, кто я, и кто такой он сам. У парня был сильный шок. На ладони вокруг пореза кожа посерела тонким кольцом. Тёмная жилка под ухом на миг стала почти чёрной. Потом снова посерела.

Леонтий стоял прозрачнее обычного.

— Тебя задело? — спросил я.

Он ответил не сразу.

— Звало.

— В курган?

— Нет. Не знаю. Как объяснить… Чтобы такое понять, нужно быть уже мертвым.

Больше он ничего не сказал.

Немира я нашел не сразу.

Сначала ушли последние мёртвые. Потом на земле осталась куча крови, разорванной овчины и тела. Он лежал лицом вниз. Плечо вывернуто. Бок раздавлен. Шея под неправильным углом.

Микула хотел подойти, но я остановил.

— Не надо. Здесь ты уже не поможешь.

Он всё равно обошёл меня и сел рядом с Немиром на колени. Лица не коснулся. Только положил ладонь на снег возле плеча. Потом снял с пояса свой маленький нож — тот, что взял для трав, верёвок и крови. Положил рядом с Немиром. Посмотрел на тело, и взял нож обратно.

— Н-нельзя, — сказал он глухо. — Нам ещё...

За курганным камнем застонал Радим. Живой, иуда. Мёртвые его изодрали, но не добили. Лицо полосами, грудь пробита, рука висит на обрывке кожи.

— Княжич... спаси...

Я подошёл и приставил нож ему под подбородок.

— Почему?

Радим сглотнул кровь.

— Морановичи…

— Это и так понятно. Сколько ваших на дороге?

— Много... И не только наши… Сами морановичи… велесовичи…

— Как ты узнал, где нас ждать?

— След... широкий. Мор. Поп. Мальчишка. Немой. Сани с черепом... Вас многие видели… на дороге… Я не знал… нас много… везде ищем…

Он закашлялся. Кровь потекла по подбородку.

— Таким следом... только слепого не привести…

— Ты присягал Меровичам.

— Слова... живым. Кость... Моране.

— Курганы должны были убить нас?

— Держать. Болезнь дозреет... Морана сама возьмёт…

Больше он ничего сказать не мог, только булькал кровью.

Я ударил ножом в его сердце. Он так и так умрет, а моему знаку не повредит запас смертей. Радим выдохнул. Знак принял смерть, как положено. Значит, снова заработал.

Я взял торо. Нужно было рубить головы мертвым. Микула уже не спорил. Просто, когда я поднял топор, он отвернулся. Потом заставил себя повернуться обратно. Волхв, если он настоящий волхв, должен смотреть в глаза своим страхам.

Мои руки дрожали не от жалости, а от усталости и морального истощения. И от того, что я понимал: если оставить тела целыми, Морана может сделать с ним то, что уже делала с другими. А Немир заслужил посмертный покой.

Леонтий стоявший рядом одобрительно кивнул.

— Лучше так. Рая небесного ему не видать, но и дьяволица языческая его не получит.

Я кивнул и ударил. Потом я рубил голову Радиму. Уже без всяческих сантиментов.

Сани было уже не спасти. Полоз сломан, борт треснул, ось ушла. Лошадь лежала рядом и не дышала. Череп с шеста валялся в снегу, забитый белым и красным. Из их обломков сложили костёр и положили Немира в середину. Радима — отдельно, на край, без почёта. Пусть обгорит как сумеет, остальное весной само сгниет.

Микула попытался сказать что-то над Немиром.

— И-именем Р-рода...

Речь не слушалась. После того удара по голове, заикание все еще не прошло, хотя парень и тренировался постоянно. Он сжал кулаки, из разрезанной ладони снова выступила кровь.

— П-пусть...

И всё. Слова будто отказывались выходить из его горла.

Тогда Леонтий прочел целую проповедь или длиннющую молитву над телом. Правда мы с Микулой совсем ничего не поняли, потому что говорил он на своем языке. Но Микула все равно благодарно кивнул, а мертвому Немиру, полагаю, было пофиг.

Я поджёг сани. Сухое дерево занялось быстро. Огонь пошёл по полозьям, борту, старым ремням. Дым поднялся прямо, потом ветер потянул его к курганам.

Череп у костра стукнул зубами от жара. Я поднял его, подумал и положил в огонь. Хватит. Череп больше не предупредит никого и никого на нас не наведет. Когда костёр догорел, мы собрали то, что могли унести. Много осталось: мука, овчины, часть оружия, часть трав, хоз инвентарь.

Кобыла Радима стояла неподалёку. Не ржала, не била копытом, не смотрела на курганы.

- Хорошая лошадка, - сказал я и похлопал ее по шее. Лошадь покосилась на меня черным глазом и всхрапнув тряхнула гривой. Ну, хоть не укусила, и то хлеб.

Микула сел впереди. Я — сзади, держа его одной рукой, а повод второй. Леонтий шёл рядом. Теперь старые курганы были для нас безопасны, и мы пошли на прямик. До Перводрева оставалось меньше двух дней пути.

Костяной знак Мораны Микула бросил в раскрытый курган перед уходом. Земля под ним просела и сомкнулась.

Уже вечером, когда курганы остались за спиной, Микула полез в карман за сухой тряпкой для все еще кровящей ладони. Медленно вынул руку. На ладони лежал костяной знак.

Тот самый, только чистый. Белоснежно белый, без малейших следов крови. Лишь в самой глубокой борозде темнела тонкая чёрная нить.