Октябрь незаметно перешёл в ноябрь, и по утрам мастерская выстужалась всё сильнее. Отопление работало плохо, кристалл обогревателя тоже не был рассчитан на зиму. Пришлось искать дедов плед.

Утром, умывшись и почистив зубы, я взял всю свою бухгалтерию и устроился за столом, набросив на плечи плед. Решил подбить итоги, прежде чем приступать к заказам. Пора было уже подсчитать, что я заработал за месяц.

Это можно было сделать и вчера вечером, но я решил, что бухгалтерией займусь с утра, на свежую голову.

Зажёг настольную лампу. Без неё столбики цифр расплывались в серой утренней полутьме, а ошибаться в арифметике я себе позволить не мог.

Доходы. Расходы. Разница. Снова доходы — теперь уже за весь месяц.

Я крупно вывел: ИТОГ, отложил карандаш и потёр переносицу. А не так уж и плохо выходит!

— Плохая примета, — язвительно сообщили у меня над левым ухом.

Я не вздрогнул. Привык за месяц.

— Доброе утро, Кузьмич.

— Деньги по утрам считать — к убытку, — продолжил ругать меня домовой. — Дед никогда так не делал. Сначала работа, потом расчёт. По вечерам, в тишине. Как положено.

Я скосил глаза. Кузьмич нависал над моим плечом с таким видом, будто застал меня за чем-то неприличным.

— Дед не имел долгов на шесть месяцев, — сказал я.

И вспомнил, что по факту — на девять. Улыбнулся про себя — пусть это останется тайной для Кузьмича. Не всё ему от меня тайное прятать, могу и я.

Кузьмич помолчал. Потом закряхтел, что на его языке означало что-то вроде: «Формально ты прав, но я всё равно недоволен».

— Мог бы хоть после завтрака посчитать, что ли, — буркнул он и беззвучно испарился в сторону обогревателя. Тоже замёрз, бедняга.

Я вернулся к тетради.

Значит, так. Доходы за первый месяц лучше, чем я ждал, но хуже, чем хотелось бы.

Выросли коммунальные платежи с их вечными коэффициентами на магическое оборудование.

Расходники съели треть: рунный лак, кристаллы-фиксаторы… А запасной нагревательный элемент для Лениной печи — это уже и вовсе отдельная история.

Ну да ладно. Ей тепло нужнее, чем нам с Кузьмичом. Тем более, что совместный заказ расходников позволил сэкономить.

Я вывел итог под чертой и уставился на него с удовлетворением.

При таком темпе долги я закрою месяцев за пять, если так же бодро пойдёт и дальше.

Срок, который мне дали — шесть. Из них месяц уже прошёл. Осталось, в общем-то, впритык. Без подушки, без запаса, без права на форс-мажор. Но, поскольку закон на моей стороне, то я просто разверну этих плательщиков, если не соберу нужной суммы. Хитрые какие, а?

А что, если я и за девять месяцев с долгами не справлюсь?

Риски были. И немалые.

Сломается что-то из оборудования — вылечу в минус. Заболею на неделю — та же беда. А если крупный заказ сорвётся…

Я вздохнул и плотнее укутался в плед. Топить можно было бы уже посильнее, но кристалл в тепловом артефакте я пока не менял — деньги берёг.

Ладно, хватит себя пугать. Всё у меня получится. Темп взят хороший, успею. Чего я в самом деле?

Открыл список заказов.

Очередь на ремонт была расписана на неделю вперёд.

Я дважды перечитал список. Одиннадцать позиций, часть с пометкой «звонил повторно», две — по рекомендации от Нины Георгиевны, одна рекомендация, неожиданная, от какого-то товарища Верочки. Судя по всему, она успела рассказать про лифт всему своему двору.

Дед в своё время держал запись на три недели, я слышал про это от Кузьмича. Три недели — это, конечно, легенда, почти фольклор. Зато неделя — уже реальность.

Радоваться я не спешил. Рановато было пока радоваться. Но что-то в груди всё равно сдвинулось. Как будто камень, который всё время лежал там немного наискось, лёг, наконец, как надо. Да, мне было всё ещё тяжело, но я привык к своему грузу, адаптировался.

Месяц назад я стоял в этой мастерской и в унынии смотрел на пыль, на сломанные инструменты и испуганного Кузьмича.

Расходников не было. Клиентов — тоже не было. И денег, понятное дело. Был только долг отца.

Сейчас диагностический стол по-прежнему не работает, и долг никуда не делся. Но я уже не тону. Плыву кое-как, но меня не затягивает на дно.

— Молоко у двери возьми, попей, — сказал Кузьмич от обогревателя. — Нина Георгиевна принесла. Постояла на крылечке да там и поставила, будить тебя не захотела, рано она сегодня. Тебе тоже полезно пить молоко.

— Спасибо, — рассеянно отозвался я.

Завтракать мне пока не хотелось.

— Не мне спасибо, — назидательно пробурчал Кузьмич. — Козе спасибо. И Степановым.

Я закрыл тетрадь и убрал её на нижнюю полку, где лежала конторская книга отца. Взял со стола кружку, вышел на крыльцо, забрал молоко, налил из банки и себе, и Кузьмичу. Молоко было ещё тёплым.

За окном просыпался Зареченск. Дворник разметал лужу, Степанова тащила куда-то упирающуюся козу. Лампа в витрине «Зелёной Аптеки» уже горела — Лена всегда открывала рано.

Через час явится Денис и придут первые клиенты. Пора за работу.

Я допил молоко, поставил кружку на подоконник и потянулся за фартуком.

Первым самостоятельным клиентом Дениса стал дядечка лет шестидесяти пяти в кепке с надписью «Рыбак — не пьяница» и с электрочайником подмышкой. Чайники нам приносили чаще всего.

Он заглянул в мастерскую в половине десятого с видом человека, который боялся, что будет закрыто. Но потом уверенно направился прямо к стойке приёма.

Я сидел за верстаком, делал вид, что читаю накладную, а на самом деле наблюдал за Денисом.

Парень сразу выпрямился, убрал за ухо карандаш, сказал:

— Здравствуйте, слушаю вас, — и только слегка при этом сглотнул.

Это хорошо. Неделю назад он бы ещё с минуту смотрел в стол, прежде чем поднять голову.

— Чайник вот у меня, — сказал дядечка и поставил агрегат на стойку так, будто это был вещественный аргумент в давнем споре. — Дух кипятка забастовал. Обиделся на меня! Греет, кипит, а сигнал не даёт. Молчит, зараза! А я привык уже в кухню идти на свист чайника. А он, значится, молчит мне назло!

— Давно забастовал?

— С понедельника, что ли… — задумался дядечка.

Денис кивнул, снял с чайника крышку, заглянул внутрь, поводил пальцем по рунной обвязке на донышке. Пробормотал что-то про «контакт с паровым каналом» и «усталость фиксатора». Пообещал, что через полчаса разберётся с поломкой.

Дядечка посмотрел на него без особой надежды: Денис был молод и не выглядел умудрённым опытом мастером.

Однако, к консенсусу они пришли. Дядечка уселся ждать, Денис стал возиться с чайником.

Через двадцать минут я услышал шипение.

Потом ещё.

Потом Денис сказал:

— Вот, всё готово, — таким голосом, словно не понял, как вышло, что чайник стартует сейчас с верстака в космос, как маленькая ракета.

Я поднял голову. Чайник испускал пар такими плотными клубами, что вполне можно было поверить в его космический старт.

Дядечка потрясённо смотрел на Дениса. Денис смотрел на чайник. Кузьмич, до этого момента дремавший на верхней полке среди мотков медного провода, приоткрыл один глаз.

Я встал из-за верстака.

— Дениска, — спросил я. — Сколько слоёв лака?

— Три, — ответил он неуверенно. — По инструкции нужно два, но я решил для надёжности…

— Понятно.

Я взял чайник, поставил его на верстак, провёл щупом по рунному кольцу. Паровой канал оказался не просто открыт — он был распахнут настежь, с запасом на промышленную котельную. Три слоя лака накрепко зафиксировали канал в максимальном положении.

Дух кипятка работал честно: кипение есть — пар давай. При такой загрузке он долго не выдержит. Да и свистка, опять же, не слышно.

Минут десять аккуратной расчистки, всего один слой лака поверх размягчённых двух, лёгкое поглаживание канала, и…

Чайник пыхнул негромко, довольно просвистел: мол, вскипело. И замолчал.

— Вот, — сказал я Денису. — Видишь разницу?

— Вижу, — вздохнул он и достал блокнот, чтобы записать мои пояснения.

Это уже было хорошо. Месяц назад он бы начал спорить, попробовал объяснить, почему три слоя лучше двух.

Дядечка молча забрал чайник, сунул мне двести рублей сверх счёта, за скорость, снова огляделся в дверях и исчез в утреннем свете.

Он и сам был похож на свой чайник — такой же надутый и с блестящей от пота лысиной.

Мы с Денисом переглянулись и рассмеялись.

Женщина со швейной машинкой явилась около полудня.

Машинка была старая, добротная, из тех, что переживут и трёх хозяев. Женщина несла машинку так, будто это была больная родственница.

Звали владелицу машинки Галина Ивановна. Она рассказала, что дочь выходит замуж через неделю, а платье ещё не дошито. Заговор на ровный шов сбился, и теперь машинка строчит зигзагом там, где должна идти прямо, а прямо — там, где должна зигзагом.

— Всё наоборот делает, — подытожила она. — Я совсем с ней измучилась. А у нас — свадьба на носу.

Я посмотрел на рунную дорожку под иглой. Там была классическая усталость якоря — символ «прямо» и символ «поворот» поменялись местами, вероятно после того, как кто-то попробовал перенастроить машинку самостоятельно.

— Кто-то трогал настройки? — быстро спросил я.

Галина Ивановна помолчала секунду.

— Зять, — она развела руками. — Помогал.

Всё встало на своё место.

Пока я смотрел машинку, аккуратно, с дедовскими щупами, потому что рунная дорожка была тонкой и старой, Галина Ивановна рассказывала про дочь, про зятя («хороший мальчик, просто руки не оттуда»), про платье из молочного шёлка, который они выбирали три месяца.

Я кивал, не отрываясь от работы. И думал о том, что на этой машинке пошили три поколения свадебных платьев, не меньше.

— Сделаю к завтрашнему утру, — сказал я. — Приходите часов в десять.

Галина Ивановна очень обрадовалась.

— Ровно в десять приду, — сказала она. — И пирог принесу. С капустой, хорошо?

Я не стал отказываться.

Подросток со скейтбордом пришёл около трёх. Был он лет пятнадцати, наушники висели на шее. Скейтборд парень нёс под мышкой с нарочитой небрежностью, однако было видно: переживает.

— Я тут… немного перепрошил гравитационные руны, — сказал он, выкладывая доску на стойку. — И теперь она едет только назад.

— Только назад?

— Ну… — задумался он. — Если оттолкнуться — едет назад. Если стоять — тоже как будто назад тянет.

Из угла, где Кузьмич устроился на ящике с запасными кристаллами, послышалось негромкое:

— Вот умники-то пошли.

Подросток оглянулся, но никого видно не было, только ящик и провода.

— Это… сквозняк, — сказал Денис с совершенно каменным лицом, чтобы не засмеяться.

Я отвернулся к верстаку, якобы за инструментом. Мне тоже было смешно.

Руны подросток переставил вообще без понимания. Знак «направление» развернул зеркально, знак «опора» нарисовал вверх ногами, и всё это залил рунным лаком. Вот же мастер-ломастер.

Я зачистил лак, восстановил руны, проверил.

— Не трогай больше, — сказал я, отдавая скейтборд. — Если хочешь что-то изменить — приходи, покажу, как.

Подросток взял свою доску в руки, погладил.

— А вы можете сделать так, чтобы она сама ехала? Без толчка ногой?

— Могу. Но будет дорого.

— Сколько?

Я назвал цену.

Он подумал.

— Ладно, — сказал он. — Когда накоплю — приду. Очень хочется.

И он ушёл, держа доску под мышкой.

После него наступило небольшое затишье, и мы сделали перерыв на кофе и бумажные дела.

Я сидел за верстаком с кофе и накладными, и краем глаза смотрел, как Денис пишет в свой планшет. Аккуратно — дата, имя клиента, название артефакта, тип неисправности, срок. Снизу приписка мелким почерком: «три слоя лака — не надо». И три восклицательных знака.

Раньше он записывал только тогда, когда я говорил, что это обязательно нужно записать.

Я одобрительно кивнул и отпил кофе.

Баба Нюра явилась без стука. Вечером, когда я уже отпустил Дениса домой.

В руках у неё была кастрюлька, обёрнутая старым вафельным полотенцем.

— Ты опять на кофе и печенье сидишь! — сказала она, без предисловий проходя к верстаку. — Не спорь. Я вчера у Клавдии была, она мне всё про тебя рассказала!

Я не стал спорить. Во-первых, это было правдой, сегодня я ел только печенье. Во-вторых, в мастерской уже аппетитно запахло борщом — домашним, с говядиной.

Кастрюлька приземлилась на угол верстака, рядом с лотком для сортировки кристаллов. Баба Нюра развернула полотенце, налила борщ в тарелку и без лишних слов поставила передо мной на верстак.

— Ешь.

Кузьмич в углу демонстративно отвернулся к стене. У него было своё мнение насчёт еды за рабочим верстаком, и он его не скрывал.

Баба Нюра присела на табурет, который стоит у нас для клиентов, сложила руки на коленях и приступила к местным новостям. Она всё про всех знала.

— У Семёновых второй внук родился, — сообщила она. — Три восемьсот, здоровый. Назвали Кириллом, хотя Нина Георгиевна хотела Павла, но нынешняя молодёжь никого не слушает. Петрович с третьего этажа опять залил Гусевых. Уже второй раз за осень. Говорит, кран не виноват — домовой шалит. А откуда у него домовой? Он же все пороги в своей квартире поменял.

Борщ был очень вкусный. Я сказал об этом, и Баба Нюра приняла комплимент с достоинством.

— Свёкла с огорода, не магазинная. Магазинная водянистая. — Она помолчала: — Лена-то из аптеки молодец. Я к ней за настойкой заходила в пятницу, а у неё в витрине как в понедельник порядок. Работящая девочка. Одинока-а-я.

Последнее слово было произнесено с особой интонацией — как бы вскользь, но с точностью хирургического щупа.

Я очень заинтересовался борщом. Там была свёкла исключительного качества. Домашняя, не магазинная.

— Что, нехорошая, скажешь, у неё аптека? — насела на меня Степановна.

— Да, хорошая аптека, — сказал я нейтрально.

— Хорошая, — согласилась Баба Нюра. — И хозяйка хорошая. Умная, аккуратная. И… — она сделала паузу, — молодая ещё. Ей, поди, лет двадцать пять?

— Двадцать семь, — сказал я и поймал себя на том, что сказал это зря.

Баба Нюра теперь лишнюю галочку против моего имени поставит. Откуда это я знаю про возраст Лены? Ай-ай…

Я углубился в борщ, чтобы замять тему.

Кузьмич в своём углу явно навострил сейчас уши. Домовые умеют делать вид, что не слушают, даже когда очень внимательно слушают.

Баба Нюра встала и начала собираться. Не торопясь взяла полотенце, оглядела верстак.

— Там ещё остался борщ, поужинаешь, — строго сказала она. — Кастрюльку завтра занесёшь. Не забудь только. — Она уже стояла в дверях, когда обернулась. — И вот ещё что. Клавдия тебя хвалила. Говорит: руки золотые у Тихонова-младшего. А Клавдия просто так не скажет.

Дверь закрылась.

Кузьмич прошлёпал мимо меня и убрал ложку с верстака. С молчаливым укором.

— Знаю, — сказал я. — Извини, поторопился. Есть очень хотелось.

Он фыркнул что-то неразборчивое.

На следующий день я, оставив Дениса в мастерской под присмотром Кузьмича, отнёс бабе Нюре пустую кастрюльку из-под борща и отправился за покупками. Давно уже надо было сходить.

«РунТехСнаб» занимал угловое помещение на первом этаже сталинки.

Вывеска здесь тоже была старая: латунные буквы, прикрученные к мрамору без всякой подсветки и магической анимации. И, нужно сказать, мне это нравилось.

Внутри пахло металлом, рунным лаком и чуть-чуть — старым деревом от торговых прилавков. Всё это настраивало на рабочий лад.

Я прошёл мимо стойки с кассиром — молодой парень, уткнувшийся в планшет, кивнул мне, не поднимая глаз — и двинулся в глубину зала.

Стеллажи здесь стояли плотно, как книги на полке у запасливого читателя. Щупы всех мастей, резцы, юстировочные ключи, держатели кристаллов, паяльники для тонкого рунного шва. Мерцали в прозрачных упаковках индикаторные пластины, теснились в коробочках калиброванные фиксаторы.

Я достал список из кармана и начал по нему работать.

Так-с… Рунный лак. Кристаллы-фиксаторы трёх размеров. Шлифовальные пластины (мелкое и среднее зерно). Полировочная паста для металла — самая лучшая, та, что не забивает рунную насечку. Ну и хотелось бы купить ещё один диагностический щуп.

Это всё я нашёл быстро, просто снимал с полок нужное. Расходники — дело привычки, тут думать не о чем.

Задержался только у стойки с резцами.

Набор среднего класса лежал в раскрытой коробке прямо на витрине. Семь штук, воронёная сталь, рукоять из тёмного пластика с удобной резиновой накладкой и световыми индикаторами.

Поразмыслив, я взял четвёртый номер — тот, которым чаще всего работаю — и провёл пальцем по плоскости. Баланс нормальный. Заточка приличная. Не дедовский, конечно, но очень неплохо.

Я положил резец обратно в коробку и двинулся дальше.

Подходящий диагностический щуп нашёлся в следующем ряду.

Остановился перед ним и некоторое время просто смотрел, оценивая.

Профессиональная серия «Рунмастер-3». Расширенный спектр: берёт и мановые потоки, и статику кристаллов, и тепловой фон. Корпус алюминиевый, не пластик. На конце — тонкий игольчатый щуп из технического серебра, с едва заметной гравировкой по всей длине для стабилизации сигнала. Без хаотичного дребезга на краях спектра, который всегда мешает на старых моделях.

Я перевернул упаковку и посмотрел на ценник.

Мысленно пересчитал. Получилась почти треть недельного заработка — с учётом того, что неделя выдалась неплохой. Треть. На один инструмент. Мда…

Я снова посмотрел на щуп.

Мой нынешний — казённый, с которым я работаю с первых дней — хорош для простой диагностики, но слепнет на краях спектра. Я это компенсирую опытом, более тонкими щупами и дедовым медальоном: чувствую руками, а смотрю «расширенным» взглядом.

Но это медленно. И на сложных заказах — тех, что начнут идти по мере роста репутации — мне будет нужна не только точность, но и скорость.

Плюс — кристалл-индикатор диагностического стола всё ещё не куплен, работаю вслепую. Этот щуп закроет сразу две проблемы: скорость и промежуточную диагностику, пока стол не в строю.

Ну и нагрузка на мастера будет меньше, а мастер — не железный.

Я вздохнул, но положил упаковку в корзину и пошёл к кассе.

— Итого восемь тысяч четыреста сорок два рубля, — сказал кассир, не отрываясь от экрана кассового терминала.

Я на секунду замер, пока цифра укладывалась в голове рядом с тем, что было заработано и что ещё предстоит выплатить. Потом кивнул и приложил карту.

Пискнул терминал. Чек выполз из щели.

«Инструмент — это не трата, это вложение, — сказал я себе мысленно».

Дед это знал и повторял: хороший резец работает двадцать лет, дешёвый — два года и пять нервных срывов.

Я ещё раз вздохнул, забрал пакет и пошёл к выходу из магазина.

На улице было ясно и холодно — ноябрь в Зареченске не церемонился. Я поднял воротник куртки и двинулся в сторону мастерской.

Идти здесь минут пятнадцать пешком. Я нарочно не сел в автобус, люблю этот маршрут: старый центр, мощёный тротуар, липы вдоль дороги.

А вот и витрина «МагСервис Плюс».

Они недавно опять переделали фасад. В витрине — ряд одинаковых артефактов в одинаковых коробках с одинаковыми ценниками. Поверх каждого ярко-красный стикер «АКЦИЯ».

Внутри маячили двое менеджеров в фирменных синих жилетках и что-то объясняли пожилой женщине, водя планшетом перед её лицом.

Я смотрел на них секунды три.

Женщина кивала, но по лицу было видно — не понимает, что ей впаривают. Менеджер говорил быстро, тыча пальцем в экран. Второй в это время уже тянул с полки коробку, чтобы вручить «покупателю».

После такого сервиса люди годами к ним не заходят. Купят ненужную вещь и больше ни ногой.

Я пожал плечами и пошёл дальше. У меня и без них забот хватало.

В пакете лежал щуп, который прослужит лет десять, если его не ронять, и расходники на ближайший месяц. Сумма в восемь с лишним тысяч всё ещё давила на нервы.

Зато пакет был тяжелее, чем казалось в магазине. И это было приятно.

Лена появилась в дверях мастерской уже под вечер.

Денис к тому времени уже ушёл, а я как раз прогнал последний заказ через новый щуп и решил, что заслужил пять минут тишины.

В руках у Лены был контейнер и термос.

— Я суп такой вкусный сварила, — сказала она без предисловий. — Много получилось. Решила и тебе занести.

Из угла мастерской донеслось отчётливое одобрительное кряканье. Кузьмич там что-то перебирал на полке, куда я положил сегодняшние покупки.

Я сделал вид, что не заметил, что где именно он роется.

— Спасибо, — сказал я Лене. — Проходи.

Стол, за которым я раньше ел, пришлось определить в рабочий для Дениса. Мы устроились на подоконнике.

Подоконник у нас широкий — дореволюционная кладка. Лена устроилась там с термосом, а я с контейнером и ложкой. Суп оказался наваристым, с копчёностями овощами и незнакомыми травками.

Вспомнил, что не ел с утра.

— Много заказов? — спросила Лена, обхватив кружку с чаем двумя ладонями.

— На неделю вперёд расписано. Денис сегодня два утюга принял и самостоятельно выдал. Без меня.

— Растёт.

— Растёт, — согласился я.

Мы помолчали. За окном моросил мелкий дождь.

Лена посмотрела в окно.

— Бабушка умерла, что жила вон в том доме, — сказала она. — Второй подъезд, третий этаж. Я к ней последние дни сама заходила, приносила травы. Вчера она мне сундучок подарила, деревянный, очень старый. А сегодня утром умерла. Я смотрю на сундучок и плачу. Глупо, наверное, мы же почти незнакомы. Она просто покупала у меня травы.

— Совсем не глупо. — Не зная, что сказать, я протянул руку и легонько пожал тонкое запястье Лены. — Просто покупатели — они тоже наши друзья.

Я доел суп. Поставил контейнер на подоконник и подумал, что давно не говорил с Леной вот так, без дела и без конкретной цели. Последние недели были сплошным потоком: заказы, документы, расходники, Денис с вопросами, Кузьмич с комментариями.

Лена всё понимала. Хотя я мог бы хотя бы иногда забежать на десять минут, рассказать, как завален работой.

— Ты извини, что я мало говорю. Вот дед умел чинить и разговаривать одновременно. Причём непонятно было, что главнее. Вещь принесут, он возьмёт в руки, начнёт осматривать и через минуту уже разговор заведёт. Про огород, про соседа, про то, какая в пятьдесят девятом году зима была. Люди уходили довольные, даже если вещь нельзя было починить. Потому что был разговор по душам.

Лена кивнула.

— У бабушки так же было. Придут за ромашкой, а уйдут через час, выговорившись. Она меня учила: сначала выслушай человека, потом травы ему подбирай. Иначе не поможет.

— Умные люди нас вырастили, — улыбнулся я.

— Умные, — согласилась она. — Жалко, что я не всему успела у бабушки научиться, поздно приехала. А ты почему вернулся в Зареченск?

— Так не бросать же семейное дело, — я кивнул на верстак. — Дед тут работал, потом отец. Теперь я за отца.

Лена улыбнулась мне, а я ей. В мастерской было так тихо и уютно, словно мы всегда сидим с ней по вечерам на подоконнике.

Я покосился в сторону стеллажа, потом в угол, где обычно дремлет Кузьмич, но везде было пусто.

Подумалось: надо же. Домовой-то тактичнее, чем я думал.

— Ну, мне пора, — сказала Лена и потянулась за крышкой контейнера. — Там у меня отвар на последней стадии, если пропущу — придётся всё начинать заново.

— Спасибо за суп.

Она кивнула и встала.

Дверь за ней закрылась мягко, без хлопка.

Кузьмич тут же появился и спросил:

— Суп хороший?

— Хороший, — ответил я со вздохом.

Кузьмич хмыкнул.

Чтобы чем-то занять себя, я взял новый щуп. Он сразу же удобно лёг в руку. Я покрутил его, приноравливаясь.

— Балуешься, — строго сказал Кузьмич.

Домовой уже сидел на краю верстака, свесив короткие ноги.

— Калибрую, — поправил я.

— Я же вижу, что это балование. Дед тоже так делал — новый резец купит, сидит, вертит. Говорил, мол, хорошему инструменту надо дать понять, кто тут хозяин.

— И что, помогало?

Кузьмич подумал, почесал за ухом.

— Деду — да. И тебе тоже, видать, помогает. Щуп тебя признал, вижу.

Я рассмеялся и достал тетрадь. Пробежал глазами — медленно, столбец за столбцом. Приход за месяц. Расход. Долг. Расход на расходники, на инструмент, на Дениса — хотя тут смешно говорить «расход», парень отрабатывал каждую копейку. Аренда. Коммуналка. Остаток.

При нынешнем темпе выплатить долг в срок почти реально. Не легко выйдет, конечно, не с запасом, но должно сойтись.

Я закрыл тетрадь и убрал её.

Дед, наверное, тоже вёл такие тетради. Или не вёл, а всё держал в голове, у него и без записей дело спорилось.

А отец вёл, я видел его записи: аккуратный почерк, колонки. И всё равно не смог уберечь мастерскую. Да и сам — тоже не уберёгся.

Лена спросила сегодня, а почему я вернулся в Зареченск? Не в смысле «зачем взял мастерскую» — это понятно, долги, наследство, — а именно «почему вернулся».

Я ответил что-то про отца. Это была правда, но не вся. Всю правду я и для себя не могу пока сложить в слова.

Лена не стала переспрашивать. Просто улыбнулась мне. Может, она догадалась, что я просто не сумею ей всё рассказать?

Потянулся к выключателю, чтобы отправиться спать в подсобку.

И остановился.

Верхний ящик верстака был прикрыт. Я его не открывал сегодня — некогда было, весь день в работе. Но я знал, что там лежит очень ценная вещь — плоский костяной овал на кожаном шнурке с рунной насечкой по краю. Дедов амулет!

Возникло ощущение — тревожное, а вдруг?..

Я шагнул к ящику, открыл с застучавшим сердцем и… Выдохнул: амулет был на месте. Почудилось.

Ну и нервный же я стал. Надо бы наметить себе хотя бы один выходной.

Потянулся, выключил свет. Спать. Утро вечера мудренее.

Но ведь я точно не открывал ящик! А кто его тогда открывал?