Денис пришёл ровно в восемь. Без планшета — это я оценил. Зато с термосом в одной руке и с воспалёнными глазами человека, который всю ночь не спал, а учился.

— Доброе утро, — сказал он с порога и тут же поправился: — Доброе же, да?

— Смотря для кого, — я убрал со стола кружку. — Ставь термос вон туда, вытяжку Зинаиды помнишь?

— Ту, что с окислёнными рунами?

— Она самая. Я вчера зачистил наполовину, твоя задача — дочистить вторую половину и активировать. Там три контура, средний — чуть сложнее остальных.

Денис кивнул с уверенностью человека, который эту тему сдал на пятёрку. Может, и сдал, но тут немного другое. Посмотрим, как справится.

Пока он подтаскивал стол, что стоял у окна, поближе к моему верстаку, устраивался там, раскладывал инструменты, я занялся грелкой Клавдии.

Это была старая советская электрогрелка с тканевым чехлом. Дух тепла в ней задремал уже давно, ворочался, но не просыпался: грелка включалась, ток шёл, а тепла — чуть.

Дед говорил, что с такими духами нельзя торопиться. Они не злые, просто уставшие.

Я положил грелку на верстак и начал тихо, без нажима работать с каналом. Мана шла мягко, чуть теплее, чем обычно, и я чувствовал, как где-то внутри корпуса начинает ворочаться что-то живое.

С полки донёсся тихий шорох. Это Кузьмич устраивался поудобнее, делая вид, что просто так пришёл. Из любопытства. Но именно в такой работе его помощь была просто неоценима.

Мана сразу стала как-то плотнее, и дело пошло. Я увлёкся и вздрогнул, когда за соседним столом что-то щёлкнуло и рассерженно зашипело.

— Блин, — сказал Денис.

Я не стал оборачиваться.

— Контур рассыпался?

— Третий. Я же всё правильно сделал! Последовательность та, прижим нормальный…

— Ага. А мана держится?

— Нет, — признал он.

Я обернулся, встал. Денис смотрел на вытяжку с видом студента, у которого правильный ответ расходится с условием задачи, и он подозревает, что виновато условие.

— Дед как-то рассказывал мне один случай, — начал я. — К нему принесли холодильник, где духа заело, и он никак не хотел морозить. Хозяйка злилась, говорила: «Он должен работать, я за него заплатила». Дед посмотрел и говорит: должен — это не к духу, а руна — не выключатель. Ты не включаешь её, ты с ней договариваешься.

Денис поднял взгляд.

— Это метафора?

— Это практика. Ты сейчас давишь на третий контур, он это чувствует и уходит. Попробуй не давить. Просто предложи ему свою дорожку.

— Как это — предложить руне?

— Покажи ей, что будет, когда она заработает. Вытяжка — она для чего? Тянуть воздух. Дай контуру это ощущение. Мол, вот так будет, когда ты всё исправишь. Понял?

Денис помолчал секунду с видом человека, которого попросили рассказать про дзен-буддизм на практическом занятии по физике. Потом вздохнул и снова взялся за щуп.

Я сел и вернулся к грелке.

Дух откликался медленно, как спросонья. Это нормально, главное не торопить. Я чуть усилил подачу маны и почувствовал ответ: слабое тепло разлилось под ладонью. Дух просыпался.

За соседним столом что-то тихо щёлкнуло.

— О, — сказал Денис. — А ведь держится.

— Угу, — ответил я.

С полки над верстаком донёсся звук, который у Кузьмича заменял одобрение: лёгкий шорох, будто ветер играл с бумажкой.

— Алексей Иванович, — спросил Денис минут через десять, когда уже выводил финальный контур. — А у вас у самого такое было? Чтобы не шло?

— Сергеевич, — поправил я его. — Можно просто Алексей. Постоянно такое бывает. — Я повертел грелку, ощупывая со всех сторон. Улыбнулся: дух пробудился, тепло ровное. — Однажды, — начал вспоминать я. — Вот так вот, как ты, я сжёг дедов утюг.

— Что значит — как я? — удивился Денис.

— Мне было лет двенадцать. Дед объяснял, как работает тепловой контур. Я послушал-послушал и решил, что можно ускорить процесс. Логика железная: если обычный нагрев занимает тридцать секунд, а я дам вдвое больше маны — будет пятнадцать. Дед вышел на минуту, я и попробовал.

— Ну?

— Утюг грелся семь секунд. Потом подошва треснула пополам. Знаешь, что было самое обидное?

— Что?

— Дед не кричал на меня. Посмотрел на две половинки утюга, помолчал и говорит: «Ну вот, теперь у меня есть повод купить новый. Давно хотел». И пошёл пить чай.

Денис засмеялся.

— Вот это он вас приложил! Лучше бы отругал!

— Ага. Я потом три дня читал о тепловых контурах, потому что чувствовал себя виноватым. Дед это умел.

С полки за спиной донёсся негромкий звук — что-то среднее между фырканьем и ворчанием. Кузьмич тоже помнил тот самый утюг.

— А дед у вас как — строгий был? — спросил Денис.

— Не особо. Аккуратный, точный. Ни одного слова не тратил лишнего.

Я взял электрочайник Нины Георгиевны. Горелую ману я выжег ещё вчера вечером — отработал слой за слоем, пока не осталась чистая рунная основа. Сейчас нужно было уложить новый контур и проверить, работает ли.

Провёл щупом по схеме — чисто. Ни остатков горелого, ни перекосов. Запустил контур, подождал, пока мана распределится.

— Готово, — сказал я сам себе, в основном.

— У меня тоже, — откликнулся Денис. — Все три контура держатся. Проверяйте.

Я встал, взял вытяжку, провёл щупом. Денис смотрел с напряжением человека, который сдаёт экзамен.

Контуры стояли ровно. Не идеально — средний чуть жёстче, чем нужно, но для работы сгодится. Для первого раза — так и вообще хорошо.

— Принято, — сказал я.

Денис выдохнул.

— «Принято» — это «хорошо» или «сойдёт»?

— Это «в следующий раз дай среднему контуру больше воздуха». — Я поставил вытяжку на полку. — Но сегодня Зинаида уйдёт довольная. И работе вытяжки это, в общем-то, не помешает. В общем, приемлемо.

Кузьмич с полки задумчиво молчал. Значит, тоже считал, что приемлемо.

Соседка Зинаида пришла за вытяжкой как к себе домой. Без звонка или стука — толкнула дверь и вошла, будто проверяла, не сбежал ли я за ночь.

— Где тут моя? — спросила она, оглядываясь с видом человека, который пришёл навести у меня порядок.

Денис протянул ей вытяжку.

Зинаида взяла, повертела в руках, хмыкнула и воткнула вилку прямо в розетку на стене мастерской, не спрашивая разрешения.

Вытяжка загудела ровно, низко.

Зинаида постояла, послушала. Молчала секунд пять — долго по меркам человека, который третий месяц живёт с неработающей кухонной техникой.

— Ну… вроде работает, поглядим, — сказала она наконец.

Я кивнул. Денис за моей спиной чуть слышно выдохнул.

Это была, похоже, высшая похвала у соседки. Я это как-то сразу понял.

А ещё понял, что особенно дорого стоит мнение именно таких скептиков.

Зинаида не бросилась сразу меня хвалить, но, один раз оценив работу, она и мнение сформирует железобетонное. И потом в обиду своего мастера никому не даст.

Клавдия пришла следом — в платочке, с хозяйственной сумкой-тележкой, которая, кажется, жила у неё с семидесятых годов прошлого века.

Грелку я вынес ей сам. Клавдия взяла её двумя руками и прижала к груди. Как живую.

Дух внутри, похоже, это почувствовал, из-под ткани пробился едва заметный мягкий жар.

— Тёплая, — сказала Клавдия тихо.

— Дух проснулся, греет теперь хорошо, — объяснил я. — Просто он у вас уснул. Думал, что больше не нужен. Теперь бодрый.

Клавдия посмотрела на меня поверх очков с добрым удивлением — наверное, не очень верила, что починю. Потом полезла в сумку и вытащила пакет — в нём было домашнее печенье.

— К чаю, сынок. Песочное.

Денис за моим плечом немедленно и совершенно беззастенчиво потянул носом.

Баба Нюра появилась в дверях с видом человека, который точно знает, что всё будет хорошо, но на всякий случай приготовился к худшему.

Её ночник я поставил на прилавок заранее, включил, чтобы сразу было видно: горит, цел.

Она его увидела и всплеснула руками.

— Ну, слава богу! А то я думала — всё, конец грибочку!

Баба Нюра, охая, забрала ночник, долго прижимала к себе — так же, как Клавдия грелку, — потом вдруг строго спросила:

— Ты сам-то поел сегодня?

— Пока нет. А на завтрак было печенье, — сообщил я честно.

Баба Нюра посмотрела на меня, потом на Дениса, на пакет с остатками печенья и произнесла: «Господи» тоном, которым обычно говорят «безнадёжные они, эти мужики, помрут же без нас, женщин». Махнула рукой и ушла.

Я испугался, что в следующий раз она придёт с кастрюлькой борща. Мол, тоже надо бы починить. Неисчерпаемая попалась.

Нина Георгиевна пришла за своими вещами последней.

Утюг и кофеварка уже стояли готовые, я их упаковал с утра, пока Денис зачищал клеммы вытяжки. Успел я починить и электрочайник.

Нина Георгиевна отдала мне молоко для Кузьмича, осмотрела приборы с профессиональной тщательностью, потрогала пятку утюга, заглянула в резервуар кофеварки, понюхала.

— Запаха гари нет, — сообщила она мне удивлённо. — Совсем нет, словно ничего и не горело.

— Горелую ману мне удалось вычистить, — пояснил я.

Нина Георгиевна кивнула и поставила сумку на прилавок. Из сумки появился термос — объёмистый, советский, с облезлым красным боком.

— Кофе сварила, — сказала она, как будто это было совершенно естественно. — Покрепче. Думала, устали.

Денис уставился на термос с выражением человека, которому только что сообщили хорошую новость.

Делать было нечего, и я достал кружки — свою и запасную, для Дениса.

Нина Георгиевна налила нам кофе, ловко, как фокусник, достала из сумки фаршированные блины в прозрачном контейнере. Устроилась на табурете у прилавка и сказала:

— Кушайте. Хороший у тебя помощник, Алексей Сергеевич. Старательный.

Денис немедленно обжёгся о кружку.

— Учится ещё, — согласился я дипломатично.

А сам подумал: «Неужели баба Нюра успела сообщить соседке, что мы не обедали?»

Денис ушёл в начале восьмого — усталый, довольный, с остатками печенья в кармане куртки.

На пороге обернулся.

— Завтра во сколько?

— Так же, в восемь.

Он кивнул и исчез в темноте октябрьского вечера. Я подождал, пока стихнут шаги на лестнице, закрыл дверь и запер за ним.

Из-за стеллажа донеслось недовольное:

— Реагентами от него пахнет. Этими… Химическими.

— Кузьмич, он студент-рунолог. Они все так пахнут.

— Дед-то твой тоже учился. А вот так не вонял истопно.

Я не стал спорить — в этом споре у меня не было никаких шансов. Дед — это наша икона, образец смыслов.

Работу мы с Денисом на сегодня закончили. Осталось инструменты разложить по местам: щуп — в кожаный чехол, резцы деда — в пенал, пенал — на третью полку слева.

Пересчитал дневную выручку. Негусто, но у меня же теперь не шесть месяцев, а девять, спасибо ЖЭКу.

В целом — работа идёт, три заказа закрыто, ещё один чайник в процессе, Денисова доля отложена в конверт.

Я спрятал деньги и подошёл к окну.

За окном Зареченск гудел привычно и негромко. У Лены в аптеке ещё горел свет — я видел тёплый отблеск в щели между жалюзи.

Чаю бы Лениного, подумал я. И, чтобы сесть с ней рядом, не торопиться, поговорить ни о чём.

Кузьмич кашлянул за спиной. Понял, о чём я думаю. Но я не обратил внимание на его недовольство.

Лена говорила как-то про между делом, что у неё есть алтайский чабрец, настоящий, не пакетированный. Можно заварить его как-нибудь вечерком в медном чайнике.

Чабрец я люблю с детства, дед всегда держал связку над верстаком, говорил, что запах помогает думать. Смешной он был иногда, всё-таки.

Восемь вечера — не так уж поздно для соседского визита. Через двор — две минуты пешком, свет в аптеке ещё горит. Значит, даже покупателей принимают.

Я снял с вешалки куртку, отодвинул засов, взялся за ручку двери и обнаружил усевшегося на пороге Кузьмича.

Я посмотрел на него. Он посмотрел на меня.

За окном мигнул фонарь. В аптеке напротив двигался знакомый силуэт. Лена, наверное, что-то раскладывала по полкам.

— Ну чего тебе надо? — спросил я домового.

И понял: плохой вопрос. Кузьмич отродясь не караулил меня у дверей, чтобы на двор не пускать. Он что-то ещё задумал, другое, очень важное для него, раз решился на такой саботаж

Я со вздохом повесил куртку обратно.

— Ну, — сказал я, — показывай, чего у тебя?

Кузьмич не ответил. Молча погладил стену у входных дверей, и я только тут разглядел маленькую узкую дверцу слева. Совсем маленькую, в половину моего роста.

Подвал? Откуда у нас подвал?

Ах, да… Лазил же я пару раз в детстве. А потом дед сказал, что забил вход. А оказывается, не забил, а зачаровал.

Кузьмич распахнул дверку. За ней была такая же узкая лестница. Домовой покосился на меня и зашагал вниз.

Лестница скрипела. Я держался за стену. Перил не было, а в подвале я бывал раза два да и то мельком, с фонариком, и вынес оттуда только общее впечатление: один хлам.

Оказалось — не только.

Кузьмич щёлкнул пальцами, и под потолком ожил пыльный светильник. Не электрический, судя по цвету. В нем жил световой дух, мелкий совсем, дремавший в стеклянном плафоне.

Вот тут я и понял, что подвал гораздо больше, чем мне казалось в детстве.

Вдоль правой стены шли полки с пустыми банками. Банки были закрыты пергаментом, некоторые с этикетками, выцветшими до полной нечитаемости. Вдоль левой — инструменты, которые я уже не надеялся найти живыми: тиски дедовские, наковальня маленькая, ящик с литейными формами. В дальнем углу стояло что-то, накрытое брезентом, большое, угловатое.

Кузьмич направлялся к дальней стене. Туда, где полки с банками упирались в угол.

Он остановился, протянул руку и… потянул весь стеллаж на себя.

Тот поддался неожиданно легко, почти бесшумно. Петли были старые, но хорошо смазанные. Значит, дед открывал тайник часто. Или Кузьмич.

За стеллажом с банками была ещё одна дверца.

Низкая, мне пришлось бы наклониться, чтобы войти. Скоба вместо ручки. И никакого замка, только засов.

Кузьмич отодвинул засов и взялся за скобу. Оглянулся на меня вопросительно.

Я молчал, не зная, что сказать.

Он открыл дверцу и отступил в сторону. Посмотрел на меня снизу вверх.

— Дед называл это Запретной Полкой, — сказал он. — Велел не трогать, пока не придёт тот, кто настоящий наследник. Кто понимает вещи. Вот ты и пришёл. Смотри теперь. Всё твоё.

Я нагнулся и шагнул.

За дверцей оказалась маленькая каморка. Узкая, метра три в глубину, облицованная старым кирпичом. Пахло там чем-то, что я не смог сразу опознать. Но не затхлым — точно. Какой-то особый магический запах.

Вдоль стен шли полки. На полках стояли какие-то вещи, плохо различимые в темноте. Видно было только, что вещей совсем немного. Десяток или чуть больше.

Светильник Кузьмича пробрался следом, зацепился за ржавый гвоздь над дверью и осветил нишу целиком. Я медленно провёл взглядом по полкам, отмечая непохожесть предметов ни на что мне знакомое.

«Ах, вот оно что! — осенило меня. — Это же артефакты!»

Я подошёл поближе. Некоторые из предметов были незакончены или разобраны на детали. Другие завёрнуты в ткань или в пергамент, видимо, работа над ними завершена. Рядом лежали схемы, свёрнутые в трубки и перевязанные шнурком.

В деревянных гнёздах нашлось несколько матовых кристаллов непонятного назначения. Рядом стоял маленький ящичек с пометкой дедовой рукой: «не кантовать».

На ближней полке, прямо у входа, лежал круглый предмет, размером с кулак, завёрнутый в кусок льняной ткани и перетянутый шпагатом. Под шпагат была просунута записка со словом: «Осторожно!»

Кузьмич бочком протиснулся мимо меня и встал у дальнего края полки. Руки сложил на животе, смотрел настороженно. Как хозяин в кладовой, куда пустил гостя, но ещё не решил — правильно ли сделал.

— Не бери без понимания, — сказал он коротко. — Подумай сначала. Примерься.

— Понял, — ответил я и прошёл дальше внутрь.

Воздух здесь был плотнее. Так бывает в местах, где долго и много работали с маной, а потом перестали. Она оседает и лежит слоями, как пыль, только невидимая.

Я решил осмотреть один из готовых предметов.

Потянул холщовую ткань, развернул. Под ней оказалось что-то похожее на компас. Круглый, с ладонь размером, из потемневшей меди. Стрелка кристаллическая, мутно-зелёная. Вместо сторон света по ободу шли руны.

Я присмотрелся. Часть рун я знал. Часть нет.

Подышал на компас, покрутил. Стрелка не шевелилась.

— Что он должен искать? — спросил я у Кузьмича.

— Дед не говорил. Только чертил и ворчал.

Я аккуратно вернул компас на место. Экспериментальное — это мягко сказано. Компас без ориентира, стрелка без цели. Или цель такая, которую я пока не в состоянии разглядеть.

Ладно.

Второй предмет.

Цилиндр из тёмного металла, чуть длиннее моей ладони. Запаянный наглухо — швов не видно, словно отлит целиком.

Я поднёс к нему пальцы. Мана внутри чувствовалась даже так. Плотная, сжатая, как пружина. Я слышал её не щупом, не инструментом — кожей. Лёгкое покалывание, давление. Опасное.

Убрал руку.

— Кузьмич, это что?

— Не знаю, — повторил домовой, и в кои-то веки это прозвучало честно, а не уклончиво. — Дед велел не трогать. Сам иногда стоял рядом, смотрел и уходил.

Я посмотрел на цилиндр ещё секунду и кивнул. Без понимания — не трогать. Это правило деда я готов был принять сейчас целиком и без возражений.

Третий предмет.

Ткань на нём была другая — не холщовая, а мягкая, бархатистая.

Амулет на кожаном шнурке. Простой плоский овал из кости или чего-то похожего на кость, с неглубокой рунной насечкой по краю. Гладкий камень в центре. Скромный круговой контур, ничего лишнего.

Я взял амулет, и он тут же ожил. Потеплел в ладони.

Тепло шло от насечки, от рун, и я почувствовал, как что-то лёгкое пробежало вдоль моего позвоночника. Снизу вверх, как палец по струне.

Я сумел не выронить амулет. Только крепче сжал и медленно выдохнул.

— Кузьмич?

— Вижу, — сказал домовой.

— Что он сделал?

— Признал тебя.

Я посмотрел на амулет. Тепло не ушло из него, он лежал на ладони и радовался мне.

— Дед не успел его закончить, — произнёс Кузьмич после паузы. — Каждая вещь здесь — это мысль, которую он думал. Идея, которую хотел воплотить. Он велел не трогать, пока не будет понимания. — Домовой помолчал. — Но амулет можно взять. Он тебя точно признал.

В последней фразе мне послышалась обида. Видно, Кузьмич сам пробовал взять амулет, но не вышло.

Я повертел амулет. Руны читались легко, но помнил я их не все. Диагностика… Отображение…. Что-то связанное со структурой маны, с её распределением в пространстве.

Дед сделал диагностический амулет? Или тут есть какой-то подвох?

Я посмотрел на оставшиеся предметы. Их было ещё семь. Каждый — с незаконченной мыслью внутри.

— Дед над всем этим работал один?

— Всегда один, — ответил Кузьмич. — По ночам, когда мастерская закрыта.

Я кивнул.

Амулет грел ладонь ровно и тихо, как будто уже давно ждал, чтобы его взяли, и наконец, дождался.

Надел его, чтобы не держать в руках. Тонкий кожаный шнурок лёг на шею удобно, будто нашёл своё место. Костяной диск лёг на грудь поверх свитера, и от него сразу потянуло теплом. Камень тоже засветился слегка, ласково так.

И тут воздух перед моим лицом вспыхнул!

Из темноты проступило нечто, похожее на тонкую паутину, только светящуюся: нити маны тянулись от стен, от полок, от самих артефактов, переплетались и расходились, пульсировали в разных ритмах.

Вся каморка открылась передо мной как схема из учебника: вот здесь мана застоялась, осела в углу. Там, у входа, она текла свободнее, почти весело. А вот у запаянного цилиндра — того самого, которого я пальцем не тронул и трогать не собирался — пульсировал узел. Напряжение в нём было как в скрученной пружине.

Я разглядел это за несколько секунд. Раньше у меня на это уходило минимум полчаса ручной диагностики.

— Ничего себе! — сказал я вслух. — Вот так амулет!

Кузьмич понял, что со мной происходит.

Хмыкнул:

— Дед всегда так видел. Без амулета.

«Без амулета, — повторил я про себя. — Значит, дед видел потоки маны так же, как я вижу трещины в корпусе. Вот оно, значит, как».

Тридцать лет он чинил вещи в этой мастерской, как самый обычный мастер. А сам…

Я взялся за шнурок и снял амулет.

Картина погасла.

Я убрал амулет в карман куртки. Теперь он мой, раз признал.

— Остальное не трогай, — предупредил Кузьмич. — Пока не поймёшь, не почуешь, зачем дед это начал.

— Хорошо, — ответил я.

Мы постояли ещё немного в подвальной тишине. Потом я развернулся и пошёл к лестнице. Медленно, стараясь не задеть ничего плечом в слабом пыльном свечении духа.

За спиной осталась Запретная Полка. И что-то большое, что дед не успел закончить. Запаянный цилиндр. Опасный, как бомба.

Я поднимался первый, Кузьмич пыхтел следом.

Мастерская встретила вечерним полумраком. Я щёлкнул выключателем, загорелась лампа над верстаком.

Сел на табурет, сунул руку в карман и вытащил амулет.

Он лежал в ладони — гладкий, тёплый, чуть тяжелее, чем должен быть предмет такого размера. Как будто в нём что-то ещё помещалось, кроме кости и камня.

Кузьмич устроился на полке справа. Молчал. Долго молчал, я даже подумал, что на сегодня разговоры закончились.

Но нет.

— Дед говорил, — произнёс он наконец, — что мастер видит вещь насквозь. Не щупом — нутром. Чует, что там и как. — Пауза. — Ты пока щупом. Но амулет тебя признал. Значит, есть в тебе что-то от дедовой силы.

Я не сразу ответил. Смотрел на камень в оправе. Он больше не светился, снова притворялся обычным.

— Спасибо, Кузьмич, — лучше ничего не придумалось.

— Не зазнавайся, — буркнул он.

Я усмехнулся и снова уставился на амулет.

— Зачем он это прятал? — спросил я, не поднимая взгляда. — Полку, артефакты… Зачем держать в подвале, если оно работает?

Кузьмич не сразу ответил. Я уже привык к этим его паузам. Он молчал, когда выбирал слова.

— Не прятал, — сказал он. — Берёг.

— В чём разница?

— Прячут от всех. Берегут — для кого-то. — Он устроился поудобнее. — Он знал: придёт кто-нибудь, кто не сломает. Доделает, доведёт до ума. Потому что поймёт.

Я поднял взгляд. Кузьмич смотрел на меня с надеждой.

— Он ждал меня?

— Он ждал мастера. Может, тебя. Может, твоего сына.

Я кивнул. Вот это, пожалуй, по-дедовски.

Я его помнил не так хорошо, как хотелось бы — крупные руки, запах канифоли и старого дерева, голос, который он не повышал никогда.

Это был человек, который умеет ждать. Который мог поставить незаконченный артефакт на полку и вернуться к нему через год.

Я подумал об измерителе маны из ящика. О пенале с резцами в тайнике. О Запретной Полке с её рядами незавершённых вещей — каждая накрыта тряпицей, каждая ждёт.

Всё это не было случайным набором. Это была надежда на то, что кто-то продолжит его труд, дело.

Дед не просто чинил утюги и чайники. Он создавал вещи, которых ещё не было в нашем мире.

Что именно пытался создать дед я пока не знал. Но сегодня амулет показал мне карту маны в подвале, и эта карта была слишком осмысленной, чтобы получиться случайно.

Я посмотрел на амулет ещё раз, потом осторожно положил его в верхний ящик верстака. Не в карман — это не игрушка. Но поближе, чтобы был под рукой, когда придёт время.

— Разберёмся, — сказал я.

Кузьмич тихо фыркнул.

— Дед тоже так говорил.

— Ну и?

— Сорок лет разбирался. — В его голосе не было злости. Только что-то похожее на усталую нежность. — Не успел.

Я помолчал.

— Тогда мне лучше не тянуть.

— Тогда тебе лучше сначала выучить то, что он успел оставить. — Кузьмич зевнул, широко и беззастенчиво, обнажив острые зубы. — И выспаться. Без хорошего сна умные мысли не приходят.

Я засмеялся устало.

— Это ты сам придумал или дед учил?

— Дед. Всему дельному учил дед.

Я встал, потянулся так, что хрустнуло в плечах. За окном было уже темно — настоящая октябрьская темнота. Фонарь на столбе раскачивался от ветра, кидал пятно света на мокрый асфальт.

Я погасил лампу над верстаком. Мастерская осела в полумрак. Через двор, в окне «Зелёной Аптеки», горело тёплое жёлтое пятно. Ночник, наверное.

Я постоял секунду.

Завтра. Чай с Леной — всё завтра.

— Спокойной ночи, Кузьмич.

— Иди уже, — ответил он из темноты. — Нечего пялиться в чужие окна.

Я улыбнулся. Что бы он понимал в таких делах?