Раскладушка скрипнула, когда я повернулся на бок, и этот звук разлетелся по всей подсобке. Я лежал ещё секунду, не открывая глаз, прислушиваясь к тишине мастерской.

Было тихо, только за дверью кто-то тихонько ворчал.

Кузьмич. Значит, утро.

Я сел, провёл ладонью по лицу. В щель между занавесками просачивался серый осенний рассвет. Не такой мутный, как вчера, без дождя.

Я прислушался: а вдруг ещё капает? Но было тихо. Лишь где-то на улице прогудела маршрутка. Дождь кончился — хороший знак.

Встал, натянул свитер прямо поверх футболки, в которой спал сегодня.

Подсобка дышала холодом: батарея в ней не работала, её срочно нужно было менять. Спасал тепловой артефакт в углу. Маленький, бочонком, с рунами по ободу. Но заряд в нём сел уже до самого донышка. А ведь впереди зима.

Вот же ещё проблема — надо бы подумать про отопление. Спать в холоде, конечно, полезно, но только до определённого градуса. А потом можно и простудиться.

Я вышел в мастерскую.

Кузьмич стоял у верстака и смотрел на него с таким видом, как будто тот был виноват во всех его жизненных невзгодах. Сам домовой выглядел чуть лучше, чем вчера: менее серым, что ли. Словно мой приезд сбил с него немного пыли.

С домовыми так и бывает. Без хозяев они зарастают шерстью и грязью, пока не превращаются в какой-нибудь пыльный комок.

Но если хозяин вернулся вовремя — домовой постепенно приводит себя в порядок. Это, видимо, происходило сейчас и с Кузьмичом.

— Пусто, — сообщил он мне без приветствия. — Ничего не вижу! Ни одной подозрительной капельки!

— Доброе утро, Кузьмич, — поздоровался я.

— Кому доброе, — буркнул он. — А как по мне — так и злее некуда. Молоко обещал? Ну и куда оно убежало? Спряталось под верстак?

Домовой сунулся под верстак, потом заглянул под самую нижнюю полку. По-моему, он переигрывал.

Ну не было вчера в соседних «Продуктах» свежего молока, только позавчерашнее. Бежать куда-то ещё было уже поздно, и придумал, как решить проблему иначе.

— Будет тебе молоко, — прищурился я.

— Опять завтра? — насупился Кузьмич.

Я хитро улыбнулся и пошёл туда, где стоял старый электрочайник с залатанным рунным контуром на боку.

Нажал кнопку. Чайник крякнул и загудел.

— Сегодня будет молоко. Ровно в полдень. Потерпи ещё немного. Ты же не маленький уже домовой? Годков-то тебе уже сколько? Сто пятьдесят? Двести?

Кузьмич недовольно засопел, но отошёл в сторону — дал мне возможность подойти к верстаку.

Вчера вечером я просто составил весь нужный инструмент на верстак. Теперь стал раскладывать его для работы, так, как привык. Пенал с щупами — слева. Набор резцов — в центре, на куске замши. Старый паяльник с рунной насадкой — справа. Насадка выглядела хорошо, только окислилась чуть по краю, это я сегодня поправлю.

— Этот хороший, — сказал Кузьмич, кивнув на паяльник, — дед сам насадку перетачивал. Три раза.

— Знаю, видно по следам.

— Ишь ты, какой глазастый. — Домовой подошёл ближе, вытянул шею. — Паяльник ещё дедов отец покупал. До войны. Это, если ты не понимаешь, давно.

— Понимаю. Я про это читал.

— Это очень хороший паяльник, — сказал Кузьмич, и в голосе его была та особая интонация, которая бывает у людей, когда они говорят «хороший человек». — Греет ровно, насадка не пляшет.

Я взял паяльник, взвесил в руке. Тяжёлый, ручка отполирована до блеска. Поставил его обратно.

Чайник щёлкнул. Я насыпал заварку и налил кипяток в кружку.

— А резец, — продолжал Кузьмич, как будто только и ждал паузы, — вот этот, с красной меткой — ты его не трожь. Сломаешь. Руки не те.

Я поднял резец, на который только что указал Кузьмич. Тонкий, гравёрный, для самой мелкой рунной работы.

— Руки именно те, что надо, — сказал я спокойно. (Не обижаться же на домового). — Просто я пока к этому резцу не привык. Это разные вещи.

— Это одно и то же! — заспорил домовой.

— Нет. — Я покрутил резец, посмотрел на кончик. Не очень затуплен, хорошо. — Когда я только пришёл в мастерскую после колледжа, наставник сказал мне то же самое. Что руки, мол, не те. Через полгода он сам попросил меня пересобрать индукционный контур в его собственном сейфе. Как думаешь, что я сделал?

Кузьмич молчал.

— Я починил, пересобрал.

— Хвастаешь, — недоверчиво сказал домовой.

— Отчитываюсь. — Я положил резец на место и взял кружку. — А ты? Вот чего ты меня ругаешь зазря? Ты в этой мастерской так и собрался один сидеть? Без дела, без молока? — Я отхлебнул чай. — Зачем ты вместо того, чтобы помогать мне, начинаешь нудеть про «не те» руки? Не умею чего — так помоги! Домовой ты или нет?

Кузьмич поджал губы.

— Ничего я не начинаю нудеть. — Он насупил лохматые брови. — Предупреждаю только. Дед с этим резцом работал тридцать лет, прежде чем перестал его ломать.

— Видишь, и дед с чего-то начинал.

Я посмотрел в окно. На улице под серым небом по серому асфальту тащился серый дядька с тележкой. Тополь у дома напротив стоял весь тёмный и голый, и последние листья лежали на земле грязной кашей.

«И чего я сюда приехал? — закралась вдруг подлая мысль. — Неужели не нашёл бы себе работы в Москве?»

— Буду помогать, — сказал вдруг Кузьмич.

Я обернулся.

— Чего?

— Ты сказал: помогать надо. — Домовой смотрел на меня с достоинством существа, которое сделало важное признание. — Сказал?

— Ну, сказал.

— Ну так вот. — Кузьмич сложил руки на груди. — Я — домовой. Я буду тебе помогать.

Я поставил кружку. Протянул ему руку — как протягивают напарнику.

— Тогда договорились.

Он посмотрел на мою руку. Подумал. Положил сверху свою, с сухими хваткими пальцами.

— Но помогать буду, только когда принесёшь молока, — уточнил он. — Когда убедюсь, что обещание выполняется.

— Договорились, — согласился я.

И Зареченск за окном вдруг показался мне уже не таким серым.

На этот раз стук в дверь был лёгкий и неторопливый. Так стучат люди, которые знают, что им откроют.

Я оторвался от верстака, где возился с инструментами, и пошёл открывать.

Кузьмич, дремавший на подоконнике в виде небольшого серо-пыльного вихря, чуть оживился, но не материализовался — выжидал.

На пороге стояла баба Нюра.

Анна Петровна Савельева, первый этаж, второй подъезд соседней пятиэтажки. Я помнил её с детства. Она приносила пирожки деду в мастерскую, когда он ей что-нибудь чинил.

Баба Нюра постарела, конечно, но держалась так же прямо. В руках она несла авоську с чем-то тяжёлым.

— Слышала, вы открылись? — сказала она вместо «здравствуйте». — Вот, кандидата на ремонт принесла.

Я опустил глаза. Из авоськи на меня смотрел самовар.

Старинный, медный, пузатый, с гравировкой вдоль тулова. Баба Нюра держала авоську бережно, как переноску с котом.

Я принял самовар из рук в руки и поставил на прилавок.

Сразу бросилось в глаза, что руны по нижнему ободу полустёрты, а местами и вовсе слились в неразборчивый росчерк. Патрубок с одного бока был чуть оплавлен — видно, что в какой-то момент мана пошла не туда.

И запах настораживал. Застоявшийся запах горелого кристалла — старый, въевшийся.

— Третий год как не греет толком, — сказала баба Нюра, вставая рядом и глядя на самовар с таким видом, словно речь шла о заболевшем родственнике. — То еле тёплый, то булькает как-то не по-людски. Уж я ему и травки подкладывала, и заговор переписала у одной знакомой — нет, не берёт.

— Когда покупали?

— Так ещё прадед мой покупал. — Она помолчала. — Здесь и чинили, между прочим. У Ивана. Он знал, что с такими ветеранами делать. В новую-то мастерскую его не берут. Говорят, дешевле другой купить. А он же — как член семьи.

Я осмотрел патрубок, подцепил крышку, заглянул внутрь. Всё ясно — заела накипь. Кристаллический осадок по стенкам, где мана оседала годами, задубел и прикипел к меди. Тут проще выбросить, это да.

Из угла донеслось покряхтывание домового и его тихие причитания:

— Ишь как досталось самовару… Иван бы его три дня делал. Не спеша, с умом. А ты, молодой? Неделю поди возиться будешь?

А потом Кузьмич взял, да и проявился. Но не сам собой, а принял облик маленького сутулого старичка в потёртом жилете.

Баба Нюра скосила на него взгляд и кивнула, как старому знакомому. Неужели домовой и при деде вот так выходил?

Я не стал отвечать Кузьмичу. Потрогал руны пальцем: металл под ними был чуть шершавый, как бывает, когда рунная вязь стареет неравномерно.

Спросил бабу Нюру:

— Вам когда нужно его починить?

— Да хорошо бы сегодня, — сказала она. — Я без него — как без рук. Да и соседки вечером спросят, где была? А что я им расскажу?

Вот это было уже интересно.

Если самовар вернётся в срок и работающим, к вечеру об этом узнает половина подъезда. Первый заказ, первый отзыв. А второго шанса создать правильное первое впечатление, как известно, не бывает.

— Значит, буду стараться сделать всё как можно быстрее, — сказал я, подсчитывая в уме.

Кузьмич скептически хмыкнул.

— Зайдите через пару часов, — сказал я бабе Нюре. — Посмотрю, что там внутри, и скажу, что к чему и во сколько будет готово.

Баба Нюра посмотрела на меня, потом на самовар, потом снова на меня.

— Ладно, — сказала она без лишних слов. — Пирожки пока тебе напеку. Верно сказали, что не женился ты в городе. Там-то можно, говорят, без хозяйки в доме. А как у нас будешь жить? Как же ты тут один?

Пока я думал, что на это ответить, дверь за бабой Нюрой закрылась.

Я уставился на самовар, не понимая, с чего начать. Чинить в нём надо было примерно всё.

— Неделю будешь возиться, — подначивал меня Кузьмич.

— Хоть ты не зуди, а? — ответил я и взял щуп.

Самовар был ужасно старым. Из тех, что честно работают тридцать лет, пока однажды не ломаются разом. На медных боках — слой окиси, на носике — след от давней пайки.

Чужой жизни в нём накопилось столько, что я почти чувствовал это через перчатки.

Поставил его на верстак, достал щуп. Пятый, что из пенала деда.

Длинная медная игла с рукоятью из берёзы была немного тяжелее, чем я привык, но чуткая. Приложил кончик к боку самовара, закрыл глаза и стал слушать.

Картина собиралась медленно, как осадок в стакане воды. Кипятильный контур шёл от основания — три кольца рун, вложенных одно в другое. Внешнее держалось. Среднее — почти. А вот внутреннее…

— Узловой символ поплыл, — сказал я вслух. — Перегрев. Судя по характеру — не однажды самовар перегревали, а регулярно. Раз десять кипятили досуха беднягу, не меньше.

За спиной что-то скрипнуло. Это Кузьмич подкрался и устроился на верхней полке стеллажа, там, где раньше стояли банки с лаком. Сидел и смотрел с видом человека, который пришёл принимать экзамен.

— А патрубок? — спросил он. — Неужто работает?

— И патрубок тоже едва дышит. Держит ману с утечкой. Поэтому и грел долго: половина энергии уходила в воздух.

— Хм, — сказал Кузьмич. — А делать чего решил?

— Буду восстанавливать внутреннее кольцо, перекладывать патрубковый узел. Потом полный прогон — проверю, не потянуло ли чего следом.

— Дед бы делал иначе, — не согласился Кузьмич. — Через обратный прогон. Он сначала нагружал цепь от конца, смотрел, где просядет.

Я знал этот метод — быстро, наглядно, почти без инструментов.

— Можно бы и так, — ответил я. — Да пока нечем. У деда был диагностический стол, и он видел всю цепь сразу, как схему. У меня же — только щуп и руки. Если я сделаю обратный прогон вслепую — могу упустить слабое место между узлами. Тогда самовар сгорит совсем. Мой способ длиннее, зато точнее.

Кузьмич коротко хмыкнул. Это было похоже на согласие.

Я взял резец.

Узловой символ — это не просто закорючка на металле. Это структурная точка, через которую магический контур собирается в единое целое. Когда он плывёт от перегрева, руна не исчезает — она деформируется, и цепь начинает работать криво. Восстанавливать руну приходится миллиметр за миллиметром. Но к кропотливой работе мне не привыкать.

Я гравировал медленно. Резец скрипел и грелся, медная стружка завивалась тонкими рыжими спиральками.

Наконец рунный узор стал чётким.

— Теперь нужен лак, — сказал я и потянулся к полке.

Но оба тюбика, что там стояли, оказались засохшими. Один полностью, второй наполовину, с затвердевшей пробкой у носика.

Я покрутил тюбики в руках, вскрыл оба, выдавил остатки из второго в крышку от банки, добавил две капли разбавителя и начал растирать деревянной палочкой.

Консистенция вышла неправильной — слишком густой.

Ещё капля. Ещё немного растереть. Наконец консистенция стала привычной, с такой мне и приходилось работать.

Взял обрезок меди, провёл тонкую полосу. Лак лёг ровно. Высох через полминуты. Сойдёт.

— Самодеятельность, — буркнул Кузьмич с полки.

Залез на верхотуру и надзирал теперь оттуда за мной.

— Экономия, — поправил я. — Большая разница.

Аккуратно нанёс лак на восстановленный символ. В один слой. У свежей гравировки поры открытые, лак ложится хорошо.

Поднёс горелку, дал просохнуть, потом снова взял щуп.

Внутреннее кольцо собралось, а вот переход к патрубку давал лёгкий разброс маны.

Я вздохнул и начал проходить резцом второй круг гравировки.

Кузьмич на полке не шевелился, только сопел иногда.

За окном двор жил своей жизнью: время от времени раздавались чьи-то шаги, хлопала дверь подъезда, где-то далеко завёлся и уехал мотоцикл.

А потом цепь вдруг заработала.

В какой-то момент щуп перестал находить изъяны. Внутреннее кольцо, среднее, внешнее — все три заработали ровно.

Я распрямил спину и с облегчением опустил щуп. Включил контур.

Руны на боку самовара вспыхнули медным светом — слабым, как угли в гаснущем костре. Вода в патрубке начала прогреваться — я чувствовал это через ладонь, прижатую к боку.

Улыбнулся: а ведь получилось!

Без диагностического стола, с самым скромным инструментом. Да и повозиться пришлось всего часа два с небольшим. Молодец я, однако!

Кузьмич на полке долго молчал. Потом слез, подошёл к верстаку, посмотрел на самовар снизу вверх.

— Ровно нагрев идёт, — сказал он наконец, тщательно пряча одобрение.

— Ровно, — согласился я.

Начал раскладывать по местам инструменты. Резец, щуп, крышка с остатками лака — всё на полку. Мелкий мусор от ремонта смахнул щёткой.

А Самовар стоял на верстаке, словно свадебный генерал, и гудел ровно и музыкально. Руны на его боку светились магическим медово-жёлтым светом. Заклинание кипятка сидело на месте как влитое, узловой символ держал распределение тепла без единого перекоса.

Я вытер руки ветошью.

Не идеально, конечно, сделал. Идеально было бы с нормальным кристаллом-фиксатором рун, а не с тем огрызком, что я нашёл на третьей полке. Но всё равно хорошо.

Вскоре в дверь постучали.

— Открыто! — крикнул я.

Баба Нюра вошла в клубах осеннего воздуха — с улицы тянуло мокрым листом и дымом от чьей-то трубы. Она была в том же платке, что и утром, только поверх кофты добавился передник с кармашками — видно, заглянула ко мне прямо из дому.

— Ну как? — спросила она с порога, ещё не видя самовара.

— Уже готов, — сказал я и посторонился.

Баба Нюра подошла к верстаку. Посмотрела на самовар и всплеснула руками. Потом наклонилась, прищурила один глаз, сверяя свечение рун с каким-то внутренним эталоном, известным только ей. Приложила ладонь к боку самовара. Подержала.

— Греет-то как ровно, — сказала она, не столько мне, сколько самовару. — Словно помолодел на двадцать лет.

— Вода ровно сто градусов, — подтвердил я. — Там раньше была горячая точка у основания носика — теперь её нет. Утечки по контуру тоже нет.

Баба Нюра, не убирая ладони, потянула носом и вдохнула немного пара.

Я не удивился. Для неё это был осмысленный ритуал проверки, выработанный за десятилетия, и он стоил любого моего щупа.

— Да, — сказала она наконец и убрала руку. — Вот так всё и должно быть. Иван так же чинил. Чтобы как новенький.

Что-то тёплое кольнуло у меня под рёбрами.

Я не ответил — просто кивнул.

— Сколько с меня? — Баба Нюра уже тянулась к кошельку, пухлому и застёгнутому на кнопку.

— Восемьсот рублей, — сказал я. — Работа плюс один компонент, который я взял из запасов.

По меркам района это было скромно. По меркам «МагСервис Плюс» — смешно.

Я знал прайс конкурентов: они бы взяли за такую работу две с половиной тысячи. Да ещё триста за диагностику и ещё что-нибудь за срочность, если бы клиент торопился.

Баба Нюра открыла кошелёк и стала выкладывать купюры. Ровно восемьсот рублей сотками.

Потом спохватилась и полезла в авоську. Вытащила пакет с пирожками и небольшую баночку тёмного стекла с жестяной крышкой.

— Это варенье, — сказала она строго. — Не вздумай отказаться. Клубничное, сама варила. А пирожки — с поздним щавелем.

Я посмотрел на баночку и пирожки. В животе заурчало.

— Спасибо, Анна Петровна. Как же я могу отказаться от клубничного-то варенья?

— Кушай на здоровье, — улыбнулась она.

Я убрал деньги в ящик стола. Баночку переставил на подоконник, а пирожки прижал к животу. Сейчас они туда и отправятся!

Баба Нюра упаковала самовар в авоську.

— Пойду Клавдии расскажу, — произнесла она уже у двери. — И Зинаиде с Львовной. У них тоже старых вещей накопилось. У Зинаиды, слышала, вытяжка колдует третий месяц — то включается, а то нет.

— Буду рад помочь, — сказал я. — Пусть заходят.

— Зайдут, — пообещала баба Нюра с уверенностью человека, который лично проследит за тем, чтобы клиентов у меня прибавилось.

Дверь закрылась.

Восемьсот рублей, баночка клубничного варенья, пирожки со щавелем…. И самое ценное — фраза «Иван так же делал».

И хорошо-то как стало сразу. Светло на душе. А сейчас и желудку устрою праздник. Это же надо — пирожки со щавелем, как в детстве.

— Ты три итерации сделал на узловой символ, — произнёс осуждающе Кузьмич.

Я обернулся. Домовой смотрел на меня с прищуром. Целился. Ждал, что отвечу в своё оправдание.

— Ну и что? — спросил я, пожав плечами.

— Дед делал за две, — пояснил он и опять стал меня разглядывать.

Я подождал. Молчание у Кузьмича всегда было частью фразы. Он явно собирался сказать что-то ещё.

— Но лак ты хорошо развёл, — подытожил наконец домовой.

Я медленно выдохнул.

Мешочек с пирожками грел живот. Кузьмич меня похвалил. Первый клиент ушёл довольный. Пора и покушать.

После пирожков и чая с вареньем я взялся за создание журнала заказов.

Взял тетрадь, карандаш и линейку, расчертил пару страниц, сделав колонки: дата, заказ, материалы, время на ремонт, сумма, примечания.

Дед всегда вёл журнал от руки. И отец тоже. Я мог бы создать электронную таблицу, но захотелось продолжить традиции.

Закончив чертить, я написал:

«12 сентября. Самовар бытовой, заговор кипяток-люкс, модель „Ярославль-3“. Повреждение: осыпание рунного слоя на нагревательном контуре, блокировка контура осадком. Материалы: рунный лак (5 мл), медная проволока (30 см), щуп № 5. Время: 2 часа 20 минут. Сумма: 800 рублей.»

Восемьсот рублей. От восьмисот сорока семи тысяч долга осталось восемьсот сорок шесть тысяч двести. Математика была беспощадной и одновременно — забавной. Пути в тысячу ли начинаются с первого шага. Кто-то же умный это сказал. Скорее всего, тот, кто никогда не чинил самовары.

Я положил ручку и взял вторую тетрадь, которой суждено было стать журналом для расходников.

Рунного лака хватит от силы на два-три несложных заказа, потом придётся покупать. Лак шёл по семьсот рублей за флакон в «МагДепо», и это была самая дешёвая марка, от которой потом слоились руны при перепадах температуры. Хороший лак стоил от полутора тысяч.

Хорошо хоть медной проволоки в мастерской осталось достаточно. На самовар ушло меньше, чем ожидал, так что отцовского запаса пока хватит.

Резцы. В наличии все размеры. И это огромный плюс.

Кристаллы-фиксаторы… Ноль. Ни одного. Отец расходовал запасы и не пополнял — понятно теперь почему.

А без фиксаторов я мог работать только с простыми схемами, где удерживающий контур можно было заменить тройным прогоном проволоки. Это работало, но медленнее. И не для всего.

Заточку резцов можно делать самому — точильный камень был, я вчера видел его на нижней полке. Повозиться, правда, придётся. И с самыми тонкими не факт, что справлюсь. Хотя тонкие и нужны редко.

С лаком и фиксаторами сложнее: срочно требуются деньги.

Но первые деньги уже есть. И скоро будут ещё клиенты, я же видел, как загорелись глаза у бабы Нюры.

— Молоко! — раздалось из угла тихое и с укором.

Я не повернул голову.

— Сказал же — в полдень.

— Почти полдень. Часы вон смотри, что показывают.

Я посмотрел на часы. Было одиннадцать сорок три.

— Без семнадцати полдень, — уточнил я. — Ещё семнадцать минут.

Тихое сопение из угла выразило всё, что домовой думал о подобной точности.

— Обещал-обещал, — проворчал он. — А нетути.

— Обещал. Или скоро само придёт, или сбегаю принесу. Мне просто надо сначала закончить с журналом. Подожди, я уже почти всё записал.

— Пишешь и пишешь, — продолжал сердиться домовой. — Дед тоже всё писал. А молоко бесконечно парным не будет. Остынет оно.

Это было неоспоримо. Я быстро дописал последний столбец и закрыл оба журнала. Положил их рядом.

И тут в дверь постучали. Немного робко, но настойчиво.

Я открыл. На пороге стояла женщина лет пятидесяти с тяжёлой холщовой сумкой и лёгким смущением на лице.

Это была Нина Георгиевна, соседка из дома напротив. Её я тоже помнил с детства: она всегда выходила во двор в одном и том же клетчатом переднике. Сейчас передника не было, но лицо было всё такое же — круглое, доброе и слегка озабоченное.

Она вошла, огляделась с интересом: как это я тут один живу?

Кузьмич спрятался, но я краем глаза поймал едва заметное шевеление тени под верстаком.

— Вот, — Нина Георгиевна полезла в сумку и выставила на стол литровую банку. — Как вы вчера и просили, прошлась по соседям. Дневной дойки, от Степановых из третьего подъезда, они держат козу. Каждый день можно будет брать или через день, как вам удобно. Семьдесят рублей баночка.

Потом она достала утюг — советского ещё вида, увесистый, с выщербленной пяткой — и кофеварку. Кофеварка была новее, но пострадала серьёзней: на крышке темнел потёк и пахло горелой маной.

— У меня дома много таких вещей накопилось, — вздохнула она. — Всё откладывала. Потом ваш папа закрылся, а в новую мастерскую пошла — так мне за утюг столько насчитали, что я решила: пускай лежит. Дорого у них.

— В «МагСервисе» по прайсу дерут, — согласился я. — Давайте посмотрю.

Мы договорились быстро и, как мне показалось, к взаимному удовольствию. Она пообещала раз в два дня приносить от Степановых молоко. Козье, что Кузьмичу, по моим догадкам, должно понравиться больше. Ну а я буду чинить её вещи без очереди.

Нина Георгиевна расцвела, пообещала завтра же принести чайник и сломанный будильник с рунным звонком. Ушла довольная, аккуратно притворив за собой дверь мастерской.

Я поставил банку с молоком на угол верстака и позвал:

— Кузьмич? Ты куда пропал?

Тишина.

— А у меня для тебя подарок. Молоко. Козье. Парное. От Степановых. Как и обещал, ровно в полдень.

Тень под верстаком качнулась. Выбрался Кузьмич — маленький, лохматый, с видом существа, которое ни в каком молоке решительно не нуждается.

Я налил ему в блюдце молока и пошёл ставить чайник.

Когда оглянулся, блюдце уже было у Кузьмича в руках. Я заварил чай и поставил на стол клубничное варенье.

Эх, жаль пирожки кончились! Их всего-то было шесть штук — румяных, кисло-сладких.

Думал — наелся, а час прошёл — ещё бы столько же съел. Заговорённые они были, что ли?

— Завтра покажу тебе, где резцы, — произнёс Кузьмич негромко, не поднимая взгляда от блюдца. — Те, что дед держал для самой важной работы.

Я улыбнулся.

— Спасибо.

Больше я ничего не добавил, и он тоже промолчал.

Занят был мой домовой — молочные усы отращивал. Пенка-то пышная у парного молока.