Ночевать я решил прямо в мастерской, в гостиницу не поехал.

Квартиру отец продал, наверное, пытался покрыть долги. Но дед и в хорошие времена часто оставался ночевать в мастерской, почему бы мне не попробовать?

Раскладушку я нашёл в подсобке — там же, где дед её и оставил, судя по всему, лет двадцать назад.

Пружины ныли как голодный кот. Одеяло пахло нафталином и ещё чем-то неуловимым, стариковским, домашним. Я лежал, смотрел в потолок, где даже в темноте угадывались подтёки от старой протечки, и слушал, как Зареченск засыпает за окном.

Думал об отце и о деде. Вспоминал наши споры, когда я собрался ехать покорять Москву. Дед ругался, а отец поддержал меня, сказал, что, возможно, у меня свой путь, не связанный с семейным делом. А ещё сказал, что если мне судьба работать тут, в мастерской, то я обязательно вернусь.

Я тогда посмеялся: что значит судьба? Ерунда же! Я был полон амбиций, мечтал заявить о себе во весь голос, надеялся, что большой мир примет меня.

Он и принял. Повертел, прожевал и выплюнул. И вот я опять дома, в семейной мастерской. Только ни деда, ни отца больше нет.

За этими мыслями я и заснул, под утро.

Проснулся от того, что кто-то колотил в дверь. Стук был громкий, тяжёлый и даже какой-то наглый.

Я встал, поморщился — спина отозвалась ожидаемо, — натянул джинсы и пошёл босиком открывать.

За дверью стоял курьер в форменной куртке с эмблемой МИББ — Магической Инспекции Бытовой Безопасности. Это был совсем ещё молодой парень с планшетом и выражением лица человека, которому осталось развезти ещё двадцать таких же конвертов.

— Тихонов Алексей Сергеевич? — спросил курьер, глянув в планшет.

— Он самый.

— Заказное. Распишитесь. — Он сунул мне в руки планшет, ткнул пальцем в нужную строчку и прошипел сквозь зубы: — Я бы на вашем месте отказался от такого сомнительного наследства.

— Спасибо, в советах пока не нуждаюсь.

Я взял стилус. Чуть помедлил, потом размашисто расписался.

Курьер строго посмотрел на меня, потом на подпись и вручил мне конверт.

Конверт был плотный, с гербовой печатью: двуглавый орёл в рунном круге и надпись «МИББ» строгим казённым шрифтом. Такие конверты приходят, когда государство решило, что пора взыскать с тебя сразу за все грехи.

Курьер тут же ушёл, не прощаясь. А я положил конверт на верстак, надел рубашку и поставил греться чай.

Кузьмич тоже проснулся, вылез из-за шкафа и затаился у батареи. Тихо так сидел, боялся даже пошевелиться. Только сопел, жалея то ли меня, то ли мастерскую.

Мне некогда было разбираться в его настроении, потому что я уже вскрыл конверт.

Внутри лежал официальный бланк с тремя печатями. Читалась легко, потому что казённый язык в таких вещах прямой, как лом.

— «…задолженность по коммунальным платежам, арендным обязательствам и государственным сборам на объекте по адресу…» — я читал вслух, почти механически, как читают инструкцию. — «…общая сумма долга составляет восемьсот сорок семь тысяч рублей… срок погашения — шесть месяцев с момента уведомления… в случае невыполнения — арест движимого и недвижимого имущества и опечатывание помещения…»

Ну, движимого у меня и арестовывать нечего, разве что босые ноги. А вот недвижимое… Это ведь наша семейная мастерская!

Восемьсот сорок семь тысяч…

Я дочитал до конца, хотя дальше шли только реквизиты для оплаты и контактный телефон горячей линии. Сложил бумагу. Бросил её на верстак.

Кузьмич горестно вздохнул и снова затих. Стало слышно, как на улице идёт дождь. За окном по стеклу ползла вода.

Восемьсот сорок семь тысяч. Полгода. В активе — мастерская без клиентов с треснутым диагностическим кристаллом, точильный станок без ремня, и руны, которые поплыли ещё при отце. Ну и «МагСервис Плюс» в двух кварталах, на месте лавки Степаныча, с блестящей витриной и корпоративной гарантией высококачественного ремонта.

Я посмотрел на Кузьмича и сказал бодро:

— Ну что ж, теперь у нас есть расписание на полгода!

Домовой что-то проворчал себе в бороду, но чуть придвинулся к верстаку. На сантиметр, может на два. Незаметно, как будто само собой получилось.

Чайник закипел, и я налил себе чаю.

Восемьсот сорок семь тысяч — это цифра, с которой не поспоришь. Это не «плохо идут дела» и не «надо бы поднажать». Это конкретный счётчик, на который тебя посадили, конкретный срок, конкретные последствия. В каком-то смысле даже удобно: думать не надо, всё уже решено за тебя. Либо выплачиваешь всю эту сумму, либо у тебя конфискуют мастерскую.

И сразу все заботы — долой. Отберут мастерскую, нечего будет и восстанавливать.

Я посмотрел на письмо, такое белое и безобидное на вид. Потом на старые стеллажи, на треснутый кристалл диагностического стола, отливающий тусклым розоватым светом.

Дед строил эту мастерскую. При нём она славилась на весь Зареченск.

Отец держал мастерскую, как мог, сколько мог. У него тоже была репутация хорошего мастера.

Полгода — это много, если знаешь, что делать. Это почти ничего, только если стоишь на месте и смотришь на бумажки с печатями МИББ.

Я допил чай и поднялся.

— Начнём с анализа ситуации, — сказал я, ни к кому особо не обращаясь.

Кузьмич не ответил. Но и к батарее не отвернулся. А ведь мог бы вообще убежать сейчас от меня. Если бы не поверил, что я справлюсь. Ну что ж, хотя бы домовой мне верит и надеется на меня.

Коробку с бумагами отца я нашёл там, где и ожидал, — под стойкой приёмки. Она была задвинута в самый дальний угол.

Картон успел набухнуть от сырости, уголки расползлись. На боку рукой отца было выведено синим маркером: «ДОКУМЕНТЫ. НЕ ВЫБРАСЫВАТЬ».

Да я и не стал бы выбрасывать, пап.

Поставил коробку на верстак. Кузьмич деловито перебрался поближе и уселся на край табурета с видом существа, которому совершенно не интересно, что там внутри. Оно просто посидеть рядом пришло.

— Можешь не притворяться, — сказал я. — Вижу же, что тебе интересно.

— Я и не притворяюсь, — буркнул Кузьмич и поболтал ногой. — Просто сижу.

Открыл коробку. Набита она была доверху.

Первый слой бумаг показался привычным. Даже немного успокоил своей понятностью и скучной объяснимостью. Тут были накладные от «МагКомп Снаб» за компоненты — за последние полтора года суммы явно ужались, позиций стало меньше. Квитанции за аренду — оплачено, оплачено, оплачено, и вдруг… дырка на три месяца, потом снова оплачено, но уже с пометкой о пени.

Что тут ещё? Коммуналка. Налог на профессиональный патент. Страховка на оборудование, которое не обновлялось лет восемь.

Я сразу раскладывал бумаги по стопкам: поставщики, аренда, налоги, коммуналка.

Всё плохо, но всё понятно. Мастерская умирала вяло, медленно. Так умирают маленькие мастерские, когда рядом открывается большой блестящий конкурент с корпоративным ресурсом и ценами ниже себестоимости.

Это знакомо и объяснимо. Тем более, что цены конкурент потом повышает, когда задушит мелких частников.

Потянулся за следующей стопкой.

Три квитанции лежали, скреплённые вместе. Видно, что отец сам их собрал. Это были штрафы МИББ.

Я развернул первую квитанцию: «Нарушение п. 4.2.1 Правил маркировки бытовых артефактов. Отсутствие актуального ЕМР-кода на диагностическом оборудовании».

Оформлено всё было как полагается: дата, подпись инспектора, печать. Штраф — семь тысяч рублей.

Вторая квитанция: такое же нарушение, тот же пункт, но другой инспектор. Через неделю после первой. Одиннадцать тысяч — повторное.

Третья: ещё через неделю. Снова другой инспектор. Снова тот же пункт! Восемнадцать тысяч — систематическое.

Я положил все три квитанции перед собой и уставился на них.

Так не бывает. Я достаточно проработал в этой сфере, чтобы знать: когда МИББ фиксирует нарушение, они выдают предписание об устранении. Ты устраняешь — акт закрыт. Если не устраняешь, тогда следующий штраф.

Но одно и то же нарушение, зафиксированное тремя разными инспекторами с интервалом в неделю?.. Это уже не контроль, это же подстава какая-то!

— Кузьмич? — позвал я.

— Чего? — неохотно откликнулся домовой.

— Скажи, к отцу что, три раза за месяц приходили из МИББ? Разные люди?

Домовой ответил не сразу. Я краем глаза увидел, как он стал чуть меньше — не физически, а как-то сдулся, осел.

— Приходили, — буркнул он наконец. — Плохие люди, злые.

Я кивнул и стал дальше разбирать бумаги.

Снова пошли неинтересные чеки, расписки… Письмо, которое заинтересовало меня, обнаружилось в самом низу. В белом конверте с логотипом «МанаКристалл Дистрибьюшн».

Это был наш постоянный поставщик. Я вытащил, развернул: «Уважаемый Сергей Иванович, настоящим уведомляем о прекращении поставок в адрес ИП Тихонов С. И. в связи с пересмотром логистической политики компании. Приносим извинения за неудобства».

Это называется — отказали без объяснений.

«МанаКристалл» — не рядовой поставщик. Они работали с дедом ещё до того, как отец принял мастерскую. Почти двадцать лет сотрудничества. И вдруг — «пересмотр логистической политики».

Я перевернул конверт. Там была сложенная вчетверо бумага — черновик. Отцовский почерк, быстрый, наклонный. Несколько строчек, потом зачёркнуто, снова строчка, снова зачёркнуто.

«Уважаемый Виталий Борисович, я понимаю, что на вас оказывается давление, и я не держу на вас зла, но прошу хотя бы объяснить…»

Зачёркнуто.

«Виталий Борисович, мы знакомы восемнадцать лет, и я думаю, вы имеете право знать, что я знаю, что…»

Зачёркнуто.

«Я понимаю, что вам сделали предложение, от которого…»

И всё. Дальше — пусто. Письмо так и не было дописано.

Я долго смотрел на эту последнюю фразу.

Бумага была дешёвая, офисная, и зачёркивания от шариковой ручки продавили её насквозь.

Представил себе, как отец сидел здесь, за этим же верстаком, и пытался написать письмо человеку, который бросил его после стольких лет сотрудничества. Писал, зачёркивал, снова писал… И не мог подобрать нужных слов.

Я сложил письмо и черновик отца в конверт. Положил рядом с тремя квитанциями МИББ.

— Похоже, его топили, — сказал я негромко.

Кузьмич насупился. Маленький, серый, с колтунами в шерсти, он мрачно смотрел на коробку с бумагами.

Я накрыл бумаги ладонью. Эх, была бы такая магия, чтобы раз — и ничего этого больше не было!

Шесть месяцев. Восемьсот сорок семь тысяч плюс проценты. Поставщик, которого запугали, наверное, так, что он слился. Инспекторы, которых натравили на мастерскую. И где-то за всем этим маячила блестящая витрина «МагСервис Плюс».

Я сложил три квитанции и письмо в отдельную папку и потянулся.

Спина хрустнула — напомнила, что я провёл за столом часа два, не меньше. Бумаги отца умели съедать время.

— Кузьмич, — сказал я в пространство. — Мне нужно срочно открывать мастерскую, начинать работу, деньги сами себя не выплатят. Кристалл быстро не починить, значит сейчас нужен хотя бы универсальный диагностический щуп. Из тех, что в мастерской — только три более-менее исправны, и они — для локальных поломок. Этого мало для нормальной работы. Без универсального щупа открываться нельзя. Ведь были же запасные, да? Эй?

Ответом мне была тишина. Потом из-под верстака донеслось сердитое шевеление.

— Да слышу, — проворчал домовой, однако, не сдвинувшись с места. — Слышу я всё. Не глухой ещё.

— Ну тогда вспоминай, где дед хранил запасной инструмент? Без универсального щупа я не смогу толком принять ни одного заказа. Принесёт клиент утюг с заклинанием температуры, и что мне тогда делать? Угадывать, где у него руны поплыли? Руками щупать? — попытался я надавить на домового.

В памяти у меня было что-то смутное. Я знал, что дед где-то держал запасные щупы, мог бы сам поискать.

Но было важно, чтобы и Кузьмич включился в работу. Если он не будет помогать, то справиться мне будет намного сложнее.

Кузьмич высунул нос из-под верстака. В полутьме мастерской он выглядел как насупленный клубок — мелкий, серый, с растрёпанной шерстью, которая постепенно расправлялась, но не желала пока лежать ни в какую сторону.

— Дедовы щупы, — сказал он с расстановкой, — не для любых рук.

— Знаю.

— Зна-а-ешь, — передразнил он, но без злобы. — Все вы всё знаете. Отец твой тоже вот зна-а-л. Взял однажды без спросу третий щуп, сунул в бытовой холодильник с перебитой мана-цепью… Так щуп потом три дня молчал. Дед неделю с отцом не разговаривал.

Я не стал спорить. Спорить с Кузьмичом — всё равно что спорить с печкой: тепла не прибавится, а обжечься можно.

— Ну, принеси, а? — попросил я.

Кузьмич долго смотрел на меня маленькими тёмными глазами, в которых отражалась единственная рабочая лампочка над верстаком. Потом вздохнул так, будто его просили не щуп принести, а гору передвинуть.

— Молодые, — пробормотал он себе под нос, отлепляясь от верстака. — Всё торопятся. Всё им сейчас подавай, сию минуту, немедленно. — Он поковылял к шкафу, припадая на левую ногу. Остановился перед полкой, где теснились несколько жестяных банок с полустёртыми надписями. — Их дед берёг. Не знаю зачем. Я не спрашивал.

Я подошёл и стал читать надписи на банках. «Состав № 7», «Флюс к. 1983», «Пропитка — не трогать». Последнее было подчёркнуто дважды и обведено кружком.

Пока я рассматривал банки, Кузьмич отыскал деревянный пенал. Тёмного дерева, без украшений, с латунными петлями. На крышке были выжжены инициалы: «И. Т.»

Я взял пенал и осторожно открыл.

Внутри, в гнёздах из промасленного войлока, лежали шесть щупов — разного калибра, от тонкого как спица до увесистого, с гранёной рукоятью. Каждый был завёрнут в промасленную тряпицу.

Я развернул крайний и довольно улыбнулся: металл был чистым, ни пятнышка ржавчины. Отличный универсальный щуп! То, что надо!

Потом я вытащил пятый, покрутил в руках. Кончик чуть окислился, но это пустяки.

Шестой щуп я помнил наощупь, это был дедов любимый. Рукоять отполирована ладонями до блеска, металл потемнел от времени, но магически не выдохся: я чувствовал лёгкое покалывание в пальцах — щуп работал.

— Пятый и шестой в отличном состоянии, — сказал я. — Остальные надо бы, наверное, перекалибровать.

— Угу, — отозвался Кузьмич.

Я обернулся. Домовой стоял у верстака, смотрел на любимый дедов щуп в моей руке, и глаза у него слезились.

— Дед им всегда сначала слушал, — сказал Кузьмич негромко. — Не универсальным, а этим. Говорил — чуткий больно. Потом чинил.

Я ничего не ответил. Так бывает, что в руку ложится не самый ходовой инструмент, это и от мастера немного зависит.

Щуп согрелся в руке. Покалывание не прекращалось, как будто щуп спрашивал меня: ну что, готов к работе, новый мастер?

— Готов, — сказал я вслух. — Сейчас будем с тобой решать, что начнём чинить из оборудования мастерской. Только список составлю.

Блокнот нашёлся в нижнем ящике стола — дедовский, старый. Первые страниц тридцать были исписаны убористым почерком деда: схемы, какие-то формулы, которые я пока не стал читать. Потом шли свободные листы.

Поначалу я думал взять чистый блокнот, но потом взял этот, дедовский. Мне показалось это правильным. Я же не с нуля начинаю, я продолжаю дело отца и деда. А потому открыл блокнот на первой же чистой странице, написал сверху «Что чинить» и разделил лист на три столбика: «сегодня», «завтра», «дорого, потом».

Потом взял щуп и пошёл по мастерской — медленно, по часовой стрелке, как учил отец.

Диагностический стол встретил меня немым укором.

Я уже видел его вчера, знал, что с ним всё плохо, но при дневном свете стало хуже.

Индикаторный кристалл в центре рабочей панели был полностью нерабочим — трещина шла наискось, от правого верхнего угла к левому нижнему.

Щуп взвизгнул, когда я поднёс его к трещине — мана текла через разлом бесконтрольно, рассеивалась в воздух. Оставалось только утилизировать этот кристалл.

Я потыкал в края трещины пальцем, зная заранее, что это бессмысленно.

Кристалл заменить очень недёшево. Диагностические кристаллы третьего класса точности, а там у деда явно не ниже, стоят столько, что первые две недели работы уйдут исключительно на него. А может, три недели.

«Заменить диагностический кристалл», — написал я в третий столбик и для порядка дописал в скобках: «пока буду работать щупом».

Это, конечно, гораздо медленнее. Вдвое медленнее, чем с автоматической диагностикой. Но можно.

Точильный станок оказался в целом живым: шкив на месте, крепления не разболтались, рабочая поверхность без сколов. Только ремень перетёрся. Он лежал тут же, скрученной кожаной петлёй.

Я поднял его, покрутил в руках и отправил в коробку на выброс.

Запасной ремень нашёлся быстро. Поставить его — это дело десяти минут.

«Заменить ремень», — написал я в первый столбик.

Потёкшие рунные панели на стенах я осматривал долго. Подходил к каждой, читал контуры, прикладывал щуп. Из восьми три явно поплыли: символы не стёрлись, но края потеряли чёткость. Диффузия от долгого простоя. Мана без нагрузки медленно расползается, контуры теряют форму.

Ничего страшного, это лечится. Нужен резец, терпение и вечер времени.

Резец у меня подходящий есть, и жало у него целое, хоть и не самое острое. Терпение тоже найдётся.

«Восстановить рунные панели», — записал я и пометил: «критично — три панели, западная стена и угловая».

Вентиляционная решётка под потолком смотрела на меня с видом виноватым и несчастным. Я подтащил стул, встал на него, поднёс щуп, и он захлебнулся, зашёлся в высоком нервном треске, прямо как дозиметр.

Магический фильтр был забит намертво. Кристаллическая пыль — побочка любой работы с рунными компонентами — осела внутри плотным слоем, слежалась, скрепилась остаточной маной в нечто среднее между войлоком и камнем.

Работать с расплавленными компонентами при таком фильтре — всё равно что паять в наглухо закрытой комнате. Фонит, и фоновый шум маны забивает точные измерения. Да и на нервы этот шум здорово давит.

Срочно чистить. Тут откладывать — себе дороже.

— Это сегодня, — сказал я вслух и слез со стула.

Записал в первый столбик, в графу «сегодня». Работа грязная, зато никакой дополнительный инструмент не требуется — тряпка, скребок да две руки.

Я прошёлся ещё раз по периметру, уже не столько проверяя, сколько запоминая.

Пятно сырости в левом углу — надо понять, откуда. Штукатурка над окном пошла трещинами — чисто косметика, не магия. Розетка для зарядки мано-аккумуляторов хлопает крышкой — петля разболталась, отвёрткой поправить — дело пяти минут. Тоже сегодня успею.

Я писал убористо, но всё равно вышло два листа того, что сегодня же нужно чинить.

— Ничего. Скоро мастерская снова будет работать, — пообещал я себя.

Из угла донеслось задумчивое ворчание.

Я обернулся. Кузьмич сидел на верхней полке стеллажа, обхватив колени руками. Смотрел с недоверием.

— Будет! Можешь не сомневаться! — твёрдо сказал я ему.

Взял щуп, блокнот и пошёл в подсобку за комплектующими и инструментами — пора было начинать ремонт.

Запасной ремень лежал в третьем ящике, завёрнутый в обрывок газеты за две тысячи восьмой год. Кто-то когда-то аккуратно свернул его кольцом. Может, дед. Может, отец.

Я потратил пять минут только на то, чтобы понять, в какой последовательности надевать ремень на шкивы, и ещё десять — на то, чтобы ремень не соскочил. А потом болт крепления, который я примерно на четвёртой попытке всё-таки уронил, улетел под стеллаж с характерным издевательским звоном.

Я мрачно уставился на стеллаж.

Из темноты под нижней полкой что-то негромко звякнуло, и болт появился на свет. Сам собой аккуратно выкатился прямо к моей ступне.

Я поднял взгляд. Кузьмич стоял у стены, сложив руки на груди, и смотрел в сторону с видом человека, который ничего не делал и всё отрицает.

— Спасибо, — сказал я.

Он только хмыкнул.

Станок запустился с третьей попытки — сначала кряхтел, как старый холодильник, потом вошёл в ритм и потянул ровно, привычно, с тем самым низким гудением, которое я помнил с детства.

Это был звук работающей мастерской. Правильный звук.

Я рассмеялся. Кузьмич посмотрел на станок. Потом — на меня. Задумчиво почесал лохматую шевелюру.

— Видал? — спросил я. — А ты сомневался.

Вентиляционный фильтр я снял со второй попытки — первая закончилась тем, что я едва не получил корпусом по лбу. Я же мастер, а не уборщик, где бы я наловчился?

Фильтр был забит кристаллической пылью так, что напоминал войлочный валенок: серо-синеватый, плотный, чуть искрящий по краям.

Дождь, к счастью, уже закончился. Я вынес фильтр во двор и хорошенько выбил. Пыль повалила облаком и засветилась на скупом осеннем солнце: каждая крупинка давала крохотную вспышку. Остаточная мана. Старая, застоявшаяся, но ещё живая.

Прошёлся для верности скребком, протёр тряпкой: красота!

— В старые времена собирали такую ману, — осуждающе произнёс Кузьмич, когда я вернулся в мастерскую. — Дед продавал её аптекарям. За хорошую цену.

Я покосился в окно, на облако пыли, которое уже оседало на мокрую землю во дворе.

— А сейчас её продают?

— Сейчас всё покупают готовое. В пакетиках. — Кузьмич обиженно засопел. — И молоко тоже в пакетиках продают.

Чёрт! Молоко! Я же обещал купить ему молока из-под живой коровы! Это чёртов курьер выбил меня, и я совсем забыл про своё обещание домовому.

Но не бросать же всё и не бежать за молоком прямо сейчас? Схожу потом, когда сам проголодаюсь. А пока работаем.

Пообещав себе сходить за молоком позже, я совсем забыл про свой «увлекающийся» характер. Работать я мог от зари до заката, забывая про обед и ужин. А в мастерской нужно было сделать так много…

За верстак я принялся уже в сумерках. Контур освещения над верстаком — первое, что мешало работать нормально. Руны просели от времени. Лампы моргали, давали холодный мёртвый свет, от которого через час начинали болеть глаза.

Закрывающую панель с контура я снял аккуратно, положил на верстак, покрытый чистой ветошью.

Работа была медитативной. Резец шёл по старым канавкам, я только направлял — чуть сильнее там, где руна стёрлась, чуть мягче там, где линия сохранилась.

Рядом лежал щуп — шестой, дедов любимый, с тёплым зелёным огоньком.

После каждого сегмента я прикладывал его к панели: проверить, не ушла ли новая линия в сторону, не пересекается ли с соседней? Пересечения — это короткое замыкание в лучшем случае. В худшем — выбитые руны по всей цепи.

Кузьмич устроился на углу верстака. Сидел, поджав ноги, и с умеренным скепсисом следил, как движется резец.

Я работал, не обращая внимания на этот его скепсис. Всё-таки стаж у меня большой, знаю, что делать. И нечего так смотреть.

Щуп мигнул зелёным — чисто.

Следующий сегмент…

Наконец, работа была закончена, и я поставил панель на место. Подождал секунду. Включил контур.

Лампы над верстаком загорелись, и свет пошёл тёплый и ровный. Такой, при котором не устают глаза и не кажется, что работаешь в морге.

Кузьмич зажмурился, как кот на солнце. Медленно, с видимым удовольствием.

Я только тут и сообразил, что мастерская, должно быть, жила на этом моргающем белом свете уже несколько месяцев, мучая домового.

Со вздохом облегчения убрал резец и щуп на место.

И тут же забурлил живот. Я не только про молоко для Кузьмича забыл. Я и поесть забыл. А в мастерской — ни крошки. Нужно срочно бежать в магазин.

Накинул куртку и вышел на крыльцо. Дверной замок щёлкнул за спиной с привычным сухим звуком — этот звук я помнил с детства.

Чистый воздух наполнил лёгкие, потянуло дымком, прелыми листьями. Как же всё-таки хорошо в Зареченске!

Осень пахла мокрым асфальтом и дымом: кто-то жёг листья в соседнем дворе, нарушая, вероятно, сразу три городских постановления.

Вывеска наша висела над дверью немного криво, буквы «Т» и «а» — сильно облезли. Покрасить или заменить?

Покрасить дешевле и честнее — это ведь дедова вывеска.

— Добрый вечер.

Я обернулся.

По тротуару шла девушка примерно моего возраста — в тёмно-зелёном пальто, с матерчатой сумкой на плече, из которой торчал пучок сухих трав: валериана и что-то смолистое.

Соседка, наверное. Из «Зелёной аптеки».

— Добрый, — отозвался я.

Она остановилась, с улыбкой посмотрела на вывеску, потом на меня. Шатенка, тоненькая, лёгонькая, как пёрышко.

— Неужели мастерская открывается? — спросила она. — Я видела свет в окне, подумала — не грабители ли?

— Не грабители. Алексей Тихонов. — Я кивнул на табличку. — Внук.

— Елена Морозова. — Она чуть наклонила голову. — Мы по соседству. «Зелёная аптека».

— Видел вашу вывеску. — Я подумал секунду и предложил: — Заходите, если что-то сломается. Или если клиенты спросят, я уже принимаю заказы.

Елена посмотрела на меня с лёгким интересом. Так оценивают именно соседей: а вдруг пьющий или музыку громко включает?

— Хорошо, — сказала она. — Если понадобится — загляну. Удачи.

И пошла дальше.

Кожаные сапожки на удобном каблуке, струящийся плащ…

Я постоял ещё немного, глядя ей вслед. Потом вздохнул и пошёл в магазин. Нужно было закупиться продуктами.

Я теперь тут живу, так что, надо думать о жизни.

И где-то найти Кузьмичу живого молока, а то опять будет вздыхать.