Автобус высадил меня на остановке «Улица Берёзовая» родного Зареченска и укатил, обдав сизым выхлопом. Так чадят старые движки на дешёвых кристаллах.

Я остался стоять на потрескавшемся асфальте с сумкой через плечо. Всего-то у меня и осталась одна эта сумка. В ней как раз помещался итог двадцати семи лет жизни: несколько рубашек, набор отвёрток с рунными насадками (я не сдал его на прежней работе из принципа), да свидетельство о смерти отца в синей пластиковой папке.

Столичная жизнь осталась позади. Вместе с сокращением и письмом из отдела кадров: «Уважаемый Алексей Сергеевич Тихонов! Ваша должность оптимизирована. В двухмесячный срок вы должны…»

Из-за этой самой «оптимизации» я даже на похороны не смог приехать. А потом ещё пришлось дорабатывать два месяца, закрывать личные дела.

Отец не обиделся бы на меня. Он и живой умел уходить тихо, не отвлекая людей от дел.

Как вышло, что он — сильный и крепкий — умер вот так, вдруг? Почему ни разу не позвонил и не написал мне, что болел?

Сердце, конечно, штука коварная. Но ведь и инфаркт не настигает человека совсем без причин. Отцу было всего пятьдесят. Я уже знал от юриста про долги и просроченную лицензию, но ведь всё это можно было как-то решить?

Поздно я взялся рассуждать. Теперь уже ничего не поправишь.

Вздохнул, закинул сумку на плечо и пошёл вглубь родного района. По знакомым с детства улицам к мастерской деда, отца, а теперь и моей.

Здесь всё было знакомо до боли. Всё те же панельки — серые, в подтёках, с балконами, застеклёнными вкривь и вкось. Рядом — тихие улочки частного сектора — пёстрого и старенького.

На балконе третьего этажа углового дома по-прежнему стояла клетка с механической птицей. Сосед дядя Гена завёл её когда-то вместо живой, и пичуга начинала петь всякий раз, когда мимо проходил кто-нибудь с маной выше среднего.

Сейчас птица молчала. То ли заряд кончился, то ли руны просели — лет десять прошло с тех пор, как я уехал из родного города.

По пути зашёл в магазин «Продукты. 24 часа». Он всегда стоял тут, на углу, только вывеску обновили. У входа старушка торговала с ящика картошкой и чесноком.

Купил кое-какой еды, чай, сахар и пакет молока, куда ж без него? Хотя… мастерская три месяца уже стоит без хозяина. Может, и не понадобится мне молоко.

Я вышел из магазина и остановился как вкопанный. Там, где раньше ютилась лавочка мастера-часовщика Степаныча, теперь сияла стеклянная витрина. Поперёк фасада тянулась набившая оскомину надпись: «МагСервис Плюс». Ваш быт под защитой'.

Так вот оно, значит, как. «МагСервис», значит, добрался и до Зареченска.

Меня вышвырнули, а сами уже тут как тут?

Ладно, посмотрим ещё, кто кого. Тут дед мой работал, отец работал. И меня вам, гадам, не выжить!

Только сейчас я наконец кое-что понял про неожиданную смерть отца.

Не долги его убили и не просроченные лицензии. Виновата была вот эта стеклянная витрина с круглосуточной гарантией и горячей линией. Не смогла мастерская тягаться со столичным гигантом. И смириться с этим отец не смог.

Я кивнул сам себе и быстро зашагал дальше. Свернул в знакомый двор, заросший клёнами и крапивой.

Ремонтом тут и не пахло, скорее запустением. Качели облезли до арматуры, песочница превратилась в клумбу для сорняков, нахохленные голуби обсели лавочку и посматривали на меня с подозрением.

Мастерская размещалась в полуподвале старого четырёхэтажного дома, втиснутого между панелек. Она почти не изменилась. Дед делал всё крепко, на века.

Правда, железная дверь, когда-то окрашенная в зелёный цвет, совсем облупилась и стала рыжей. Охранял её навесной замок, тяжёлый, с подтёками бурого. Давно не открывали, сразу видно. Сколько ж я тут не был?

Молодой я был, глупый. В столице учиться хотел. Ушёл из родного дома и дверью хлопнул. Бросил всё, что двумя поколениями наработано. Не подумал, что мастерская без меня не выживет.

Я поднял глаза на вывеску над дверью. Когда-то она была новенькой: благородное тёмное дерево, золочёные буквы.

Сейчас от золота остались едва заметные чешуйки, а буквы выцвели. Но читалось всё ещё хорошо: «Тихонов и сын. Ремонт артефактов».

Я достал связку ключей и вздохнул. Изо рта повалил пар. Хоть сейчас и начало октября, к вечеру слегка подморозило. Осень в Зареченске и раньше была злая.

— Ну… здравствуй, — сказал я негромко. — Принимай, что ли, блудного мастера?

Вставил ключ в замочную скважину, провернул, но… замок не поддался.

Подёргав ключ, я понял, что язычок цепляется за что-то внутри.

Поломки не было, я бы ощутил её руками, я же всё-таки мастер. Ключ и замок — это тоже своего рода артефакты. Мне приходилось такое чинить.

Но в данном конкретном случае виновата была не поломка. Сам замок не хотел признавать меня за хозяина.

Вот, значит, как? Я повертел ключ в руках. А ведь он даже не отцов, а дедов. Я помнил этот деревянный брелок с выжженным оберегом от воров. Дед его сам резал.

— Ну открывайся же, это свои! — прошептал я.

Со второй попытки, но замок всё-таки сдался. Узнал, собака такой.

Дверь подалась тяжело, нижним краем процарапав по полу. В лицо дохнуло застоявшимся пыльным воздухом. Мне показалось, что мастерская стояла заброшенной не месяцы, а долгие годы.

Я постоял на пороге, немного робея, а потом шагнул внутрь.

Пыль лежала вокруг ровным слоем. Серое одеяло пушилось на верстаке, на стеллажах, на полу. Свет из окна, мутного от грязи, падал косой полосой, и в этой полосе медленно кружились пылинки.

Дедов верстак стоял, как и раньше, у дальней стены. Длинный, в шрамах от паяльника. Под пылью, угадывались инструменты: лупа на штативе, тиски.

Слева тянулись стеллажи и шкафы с десятками выдвижных ящичков. На каждом была наклейка с надписью дедовой рукой: «Кристаллы, D-класс». «Проволока медная». «Резцы по руне».

Я открыл один из ящиков. Внутри, в гнёздах, действительно лежали резцы по руне, целый десяток. Инструменты были на месте, что уже хорошо. Правда, затупились они совсем, но сколько-то ещё поработают.

Медленно пошёл вдоль стеллажа, ведя ладонью по ящикам. Серая пыль собиралась под пальцами в валик, и я стряхивал её на пол.

Дошёл до диагностического стола, который примостился в углу. Большой, на массивных ножках, со встроенным кристаллом-индикатором по центру.

Это было сердце мастерской. Сюда клали артефакт, и кристалл показывал, где у него течёт мана, где спеклись руны, а где истощился заряд.

Я наклонился к столу, смахнул пыль с кристалла и обомлел: трещина!

Она тянулась через весь кристалл. Глубокая, до самой сердцевины, а внутри кристалла просматривалась мутная белизна.

Артефакт умер. Его теперь не починить, только менять, а индикаторный кристалл такого размера и чистоты стоит как подержанная машина.

— Ну, а чего ты ждал? — спросил я сам себя.

Голос в пустой комнате прозвучал глухо, как чужой.

Точильный станок стоял рядом со столом. У него, как назло, порвался приводной ремень. Лопнул давно: концы успели задубеть и завернуться. Без ремня станок — просто железная тумба.

Ладно, ремень заменить — копейки, сделаю за десять минут, был бы запасной. А вот кристалл — это уже месячная выручка. Если бы была у меня ещё эта самая выручка.

Я выпрямился и потёр лицо ладонью. На пальцах осталась пыль, на лице, наверное, тоже. Плевать.

Списка того, что придётся отремонтировать, у меня ещё не было, но в голове он уже складывался: кристалл заменить, ремень заменить, контуры — все до единого вскрыть и почистить, проводку проверить…

И тут я увидел фотографию.

Она висела между стеллажом и окном, в простой деревянной рамке, под стеклом. И стекло почти не запылилось, будто его кто-то иногда протирал.

На фото трое стояли у верстака. Дед в своём кожаном фартуке, прожжённом на животе: руки в боки, борода лопатой. Справа совсем ещё молодой отец, а рядом с ним, прижатый к дедову боку, я. Мне тогда было лет восемь, наверное. Одет я был в фартук, как настоящий мастер, глядел уверенно, улыбался.

Как же давно это было.

Я молча стоял перед фотографией. Пыль танцевала в косой полосе света, тишина давила на уши. Слёз не выступило, не так меня воспитали отец и дед.

— Ладно, — произнёс я наконец. — Ладно, прорвёмся. Я же приехал.

Снял рамку со стены, протёр стекло рукавом и поставил на верстак. Пора было браться за уборку.

Но только закатал рукава, как в углу за стеллажами что-то завозилось и зашуршало.

Ну, наконец-то. Жив, курилка!

Я быстро нашёл в шкафу блюдце. Сполоснул под краном. Вода пошла ржавая, потом просветлела — хорошо. Вытер блюдце многострадальным рукавом. Налил молока из пакета.

Дальше нужно было следовать ритуалу.

Я поставил блюдце на подоконник, поклонился порогу, сел на табурет и стал молча ждать. С нечистью без вежливости никак нельзя.

Тишина в мастерской сделалась плотной, как вата. Где-то на улице прошумела машина, забрехала собака. Я сидел и ждал.

Прошло, наверное, минут пятнадцать, а может, двадцать. Может, зря я сижу? А вдруг шорох просто почудился мне?

Я начал считать варианты. Если домовой ушёл, это плохо, конечно, но не полная катастрофа. Если угас — хуже, нужно будет срочно оживлять мастерскую, искать нового маленького хозяина. А сумею ли я его найти?

Ну, где же он? Ну, не мог же он так быстро угаснуть?

Бесхозный дух без хозяина, без живого присутствия в доме, держится год, ну, два от силы.

Дед умер три года назад. Отец… А вдруг домовой вообще не принял его за хозяина?

Я смотрел на блюдце и думал: вот сейчас встану, вылью молоко и уеду. Если домовой ушёл или умер, мастерская тоже умерла. Зря приехал. Ничего тут уже не починить.

И тут за стеллажом с запчастями тихонько шаркнуло. Едва слышно. Будто кошка шебуршится.

Я затаил дыхание.

Из-за стеллажа высунулась рука. Маленькая, грязная. За ней — всклокоченная борода, в которой запуталась паутина.

Блеснули глаза. Они напоминали два уголька, а в них — ни капли радости.

Домовой Кузьмич смотрел на меня так, словно не узнавал или совершенно поставил на мне крест. Неужели, совсем позабыл или обиделся на людей?

Он был меньше, чем я помнил. Весь какой-то усохший, серый от пыли. Шерсть на загривке свалялась. Только глаза были всё те же — острые и недобрые, всё подмечающие.

— Кузьмич, хозяин приехал, — тихо сказал я.

Домовой выбрался из своего угла, где его просто так и не разглядишь, встал, опираясь спиной о шкаф, скрестил руки на груди. Мрачно оглядел меня сверху донизу. Хмыкнул недоверчиво.

— Явился-не запылился, — выговорил он наконец. — Отец у его помер, мастерская вся погнила, крыша течёт, руны осыпались. А он, значится, тут как тут.

Я мог рассказать в свою защиту многое. Что меня держала работа за тыщу вёрст. Что отец сам отмахивался, говорил по телефону «всё нормально, сынок», а я, дурак, верил. Что про долги узнал только от нотариуса.

Всё это было правдой, но домовой всё равно не поймёт. Для него это чужое.

Я молчал. Чего оправдываться? Жизнь такая, какая она есть. Главное, я вернулся, и теперь мастерская снова будет работать.

Наконец борода Кузьмича дрогнула, угольки глаз скользнули на блюдце.

— Пакетное, — буркнул он, и в этом одном слове было всё его презрение к новому веку. — Дед живое носил. С рынка, от Дарьиной коровы. Тёплое ещё. А ты — пакетное.

— Какое было, — ответил я. — Завтра поищу тебе живого.

Он фыркнул. Прошлёпал к подоконнику — мелкими, шаркающими шажками, чуть припадая на левую ногу. Влез по ножке табурета, перебрался на подоконник. Постоял над блюдцем, принюхался, скривил мордочку.

И всё-таки придвинул блюдце к себе. Подтянул поближе, к самой груди, словно боялся, что отниму.

— За-а-втра, — повторил он, не глядя на меня. — Говорить-то ты горазд. Все вы, люди, говорить гора-а-зды.

Но молоко не выпустил. Сидел, обняв блюдце, маленький, пыльный. В косом луче от окна было видно, как медленно разглаживается на его загривке свалявшаяся шерсть.

Я выдохнул. Впервые за весь этот день.

— Завтра, Кузьмич, — повторил я. — Завтра принесу живого молока.

Казалось бы, ну как можно любоваться на недовольного домового? Но я сидел и с улыбкой смотрел, как Кузьмич ворчит, но пьёт молоко.

— Давно последний клиент был? — спросил, когда он поставил блюдце.

Кузьмич почесал за ухом. Загнул указательный палец.

— Осенью приходили, было такое. Старуха с верхнего, утюг ей чинили — заклинание разгладки село. — Он загнул второй палец. — Потом мужик приходил с гравировкой на ноже. Отец отказал, сказал — не его профиль. — Третий палец Кузьмич загибать не стал. Нахмурился. — А потом… потом отец дверь закрыл. И больше не открывал никому.

— Совсем?

— Совсем. — Домовой развёл маленькими ручками. — Сидел вон там, где ты сейчас сидишь. Бумаги эти людские читал. День читает, ночь читает. Телефон звенит, а он его не берёт. Опять звенит — не берёт. Я ему подсовывал — он отодвигал. Он и тебя звать не хотел.

Я покивал молча. Сказать домовому мне было нечего.

— Он и чай перестал пить, — добавил Кузьмич обвинительно. — Раньше всегда чайник кипятил. А под конец — нетути. Холодный чайник стоял.

Я ещё раз кивнул. Ну что тут скажешь?

Мы долго сидели с Кузьмичом молча, думая каждый о чём-то своём. Дневной свет за окном потихонечку угасал, в мастерской становилось сумрачно, и только глаза домового поблёскивали двумя угольками.

Я поднялся и включил свет. Нашёл ведро, тряпку и веник.

— Так ты взаправду надолго приехал? — недоверчиво удивился Кузьмич.

Голос был по-прежнему ворчливый, колючий, но было понятно уже, что домовой очень соскучился по людям и глубоко в душе очень рад мне.

Намочив тряпку, я первым делом стёр пыль с верстака. Под ней проступило старое тёмное дерево, отполированное руками трёх поколений. Тёплое на ощупь, даже как будто живое.

— Насовсем я приехал.

Кузьмич фыркнул громко, презрительно, будто я сморозил глупость.

— Ага. Насовсем он приехал, как же. Все так говорят. А потом молоко скиснет — и нету вас. — Он сполз с полки, кряхтя, отряхнул невидимую пыль со штанов. — Тут ремонта на год. Оборудование село, руны поплыли.

— Ремонт начну прямо завтра, — пообещал я.

— За-автра, — проворчал домовой и добавил совсем тихо, так что я едва расслышал: — Лучше бы завтра молока принёс свежего.

— Будет тебе молоко, Кузьмич. Утром. А сейчас надо заняться порядком. Как мне тут спать, в такой-то пыли?

Домовой не ответил, да я пока и не ждал от него никакой помощи.

Подошёл к стеллажу и начал уборку с верхней полки. Методично, как учили отец с дедом. И порядок наводил, и проверял, где какой инструмент лежит.

Ещё один рунный резец обнаружил в фетровом чехле, замотанном бечёвкой. Костяная рукоять потемнела, но цела — ни трещины. И сталь хорошая, родовая.

Потом нашёлся набор щупов-диагностов. Семь штук, в потёртом кожаном свёртке с петлями. Наконечники окислились, мана сквозь них пойдёт с шумом, как вода сквозь ржавую трубу. Лишь шестой, самый тонкий, для рунных капилляров — живой и чистый, будто вчера из лавки.

Мерный кристалл на маноёмкость лежал на средней полке в коробочке с ватой. Достал его и сразу увидел трещину, что шла наискось через всю грань.

Сердце ёкнуло: таким без калибровки мерить, что с кривой линейкой дом строить.

Но приложил кристалл к щупу, погонял по контуру капельку остаточной маны из собственного пальца, и кристалл откликнулся ровно. Калибровку он всё-таки не растерял.

— Это дед его уронил, — неожиданно возник за спиной Кузьмич.

Я улыбнулся и продолжил протирать и разбирать полку. Не выдержал Кузьмич, включился в работу. Будет ему завтра парное молоко.

Паяльник обнаружился на нижней полке, в самом углу. Старый, ламповый, с серебряным жалом. Дед мне на него в детстве даже дышать не давал.

Я воткнул шнур от паяльника в сеть, и через минуту жало налилось теплом. Работает!

Вот так, за уборкой, я дошёл до самой нижней полки. И там, за коробкой с бракованными кристаллами и мотком медной проволоки, обнаружил небольшой деревянный ящик тёмного дерева с латунными уголками.

На крышке была вырезана монограмма: «И. Т.». Иван Тихонов. Дед.

Я повертел ящик в руках, попробовал открыть крышку, но ничего не вышло. Ящик был заперт, да ещё и особым ключом. Дед такое любил: закрыть и зачаровать.

— Кузьмич! — позвал я. — А где ключ?

Домовой вдруг настороженно насупился.

— Потерялся ключ, — буркнул он, глядя в сторону. — Не знаю, куда это он мог деться. Давно дело было, забыл всё.

Вот оно, значит, как. Всё ещё не доверяет мне, значит, Кузьмич. Секреты у него от меня… Ладно. Потом разберусь.

Я поставил ящик на место.

Кузьмич облегчённо засопел и принялся вытирать с полки несуществующую пыль.

Я почесал щёку с уже пробивающейся щетиной. Ну-с, подведём первые итоги.

Резец заточить — это час работы, да и не всякий заточишь в домашних условиях. Мда…

Три хороших щупа… Их хватит на диагностику самого простого: холодильники, чайники, утюги.

Кристалл рабочий, мерить можно, осторожно, с поправкой на трещину.

Паяльник — настоящее золото, такого теперь не делают.

Плюс мои рунные отвёртки.

На базовый ремонт — на то, чтобы прокормиться, — этого хватит. Не разгуляешься, но и с голоду не помрёшь.

А вот диагностический стол… С ним-то что делать?

Обернулся к столу — стоит у дальней стены, мёртвый, тёмный, рунная плита затянута пылью, индикаторы погасли. Без диагностического стола мне было никак нельзя. Если поломка простая, руками да щупами причину найду. А в сложном буду тыкаться вслепую, гадать, по чём зря.

— Стол надо починить первым! — сказал я вслух.

Кузьмич презрительно шмыгнул носом.

— Эк размахнулся, — проворчал он. — На что ремонтировать-то будешь? Денег-то нетути. Я ж считать обучен. Я при Иване весь приход-расход в уме держал, пока он бумажки терял. За один твой гравёр — пол-лавки у Морозовых купить можно.

— Да знаю я, знаю.

Я не стал спорить с Кузьмичом. Спорить с домовым о деньгах — всё равно что спорить с весами о собственном весе. Они правы, и от этого не легче.

— Ничего, начнём с того, что есть, — ответил я. — Наведём чистоту. Что-то заработаем и починим стол. Ну да, не сразу, конечно, починим, но со временем всё получится.

Чтобы слова не звучали пустой бравадой, я снова взялся за тряпку.

За спиной стало подозрительно тихо.

Я решил было, что Кузьмич обиделся и ушёл дуться в свой угол. Но потом вдруг в углу зашуршало что-то и стукнуло.

Я оглянулся. Оказывается, это домовой вернулся с веником из ивовых прутьев.

Не глядя на меня, он молча взялся мести от угла к порогу. Я хмыкнул и тоже углубился в уборку.

Так мы с ним и работали — я наверху, он внизу. Тряпка скользила по дереву, веник шуршал по полу, и эти два звука дружно сходились где-то посередине мастерской.

За окном постепенно синело, потом загустело до фиолетового.

На стекле зажглись отражения двух ламп — нашей и чужой, той, что стояла через дорогу. В Зелёной Аптеке тоже ещё не спали.

Я выжал тряпку в последний раз, разогнул спину и оглядел мастерскую. Славно поработали! Верстак аж блестит!

Кузьмич домёл до порога, аккуратно подбил кучку мусора к щели под дверью и оставил так, будто к утру она сама на улицу уйдёт.

Может, и уйдёт. У него свои порядки.

Аккуратно прислонив веник к стене, домовой буркнул в темноту, не глядя на меня:

— Молока бы, эх… Дом без парного молока — ну какой это дом!

— Завтра, — отозвался я. — Будет тебе завтра самое настоящее парное молоко.

Он хмыкнул и неспешно, вразвалочку ушёл спать. Дошагал до угла и растворился в полутьме, словно его и не было.

Мне же отдыхать было ещё рано. Большую пачку бумаг разобрать требовалось. Отцовы долги.

Или на завтра их отложить? Я же с дороги, да и уборку вон какую осилил.

Глаза начали предательски слипаться, но я вдруг почувствовал, что надо бы всё-таки разобрать сегодня бумаги.

Завтра проблем добавится. Придут ещё бумаги из МИББ. Где-то в этом городе уже лежал на чьём-то столе наш адрес, и кто-то ставил под ним печать.

Я решительно встал. И решительно… пошёл искать раскладушку.

«Завтра, — сказал я себе. — С бумагами — завтра. Иначе я тут сидя усну. Ничего страшного не случится, если бумаги полежат до завтра».

Никуда они не убегут. Разберусь и с этим.