Сделав последнюю запись, я закрыл ноутбук.

В мастерской было тихо. Это была именно та тишина, что приходит в конце долгого рабочего дня, когда все дела завершены и можно заслуженно отдохнуть и расслабиться.

Я встал, потянулся до хруста в спине, щёлкнул тумблером рабочей лампы.

В мастерской сразу стало темно и сонно. Только уличный фонарь бросал на пол косую полосу света да светилась витрина аптеки.

Сняв фартук в подсохших пятнах рунного лака, я повесил его на крюк у двери в подсобку.

Улыбнулся сам себе. День выдался насыщенный. Но все проблемы — и внутренние, и внешние, мне удалось разрешить.

Прошёл в подсобку, закрыл за собой дверь и только тогда включил свет.

Умылся, достал чистую рубашку. Надел, застегнул пуговицы. Взглянул в маленькое зеркало над мойкой. Вполне пристойный вид.

Потушил свет и тихонько выбрался в мастерскую.

— Куда это ты собрался?

Кузьмич сидел на верстаке и нюхал воздух с видом эксперта, которому принесли на оценку сомнительный образец.

Эх, не удалось мне уйти, не потревожив домового. Всё-то он чует!

— К Лене, — нехотя сказал я. — Позвала на чай.

— На ча-ай, — протянул Кузьмич.

— Именно, — отрезал я и набросил на плечи куртку.

— Чистую рубашку надел, — не успокаивался Кузьмич. — Ну-ну.

Я застегнул куртку и оглянулся.

— Кузьмич. Это просто приглашение на чай.

— Да-да, конечно. Просто чай, просто поговорить. — Он покачал головой с видом человека, который пережил на своём веку достаточно «просто чаёв», чтобы относиться к ним скептически. — Иди уже. Нечего топтаться.

Я толкнул дверь и вышел на улицу.

Воздух был холодный. Такой и нужен, чтобы прогнать из головы последние мысли о работе.

Окна аптеки призывно светились жёлтым, но витрина и вывеска над дверью уже погасли.

На крыльце я остановился на пару секунд. Потом позвонил в дверь.

Секунда, другая, и за матовым стеклом появилось фигура.

Лена вышла открывать в переднике — тёмно-зелёном, рабочем, с карманом, из которого торчал угол пакетика с травами.

— Пришёл, — улыбнулась она.

— Пришёл, — согласился я.

Мы оба на секунду застряли — она в дверях, я на пороге. Потом Лена, смутившись, отступила в сторону и сделала жест: заходи.

Я зашёл.

Аптека вечером выглядела иначе, чем днём. Стало тише и как-то уютнее. И аромат… Что-то печёное.

— Пирожки? — спросил я.

— И шарлотка, — улыбнулась Лена.

Мы прошли в комнатку, которую я раньше не видел — наверное, принимал за подсобку.

По сути, она ею и была. Узкая, с одним окном в стену соседнего дома, с плитой у стены и небольшим холодильником.

Мебели здесь было по-минимуму. Стол на двоих, две табуретки. Полки с книгами и связками трав. Никакой парадности, только скромность и домашний уют.

Я сел на табуретку, и в желудке у меня заурчало.

На блюде лежали румяные пирожки. Рядом стояла шарлотка на деревянной доске. Золотистая, присыпанная сахарной пудрой. Ну и обещанный чай — заварочный чайник, две кружки, вазочка с вареньем.

Я посмотрел на стол, потом на Лену, которая снимала передник и вешала его на крючок у плиты. Она явно меня ждала. Пирожков напечь — это занятие на полдня. А тут ещё и шарлотка.

— Вытяжка работает? — спросил я, потому что надо было с чего-то начинать разговор.

— Работает, — с улыбкой ответила Лена, поворачиваясь ко мне. — Даже не слышу её теперь. Раньше гудела, я уже привыкла, а тут вдруг тихо стало. Посматриваю теперь на неё — работает или нет.

— Это нормально. Когда что-то долго работало неправильно, правильная работа кажется подозрительной, — пояснил я.

Она села рядом и разлила по кружкам чай.

— Как у тебя дела с поставкой? Семён Аркадьевич не подводит?

— Вроде нормально всё, — сказал я. — Только больно уж он немногословный.

— Это его стиль. — Лена поставила передо мной кружку с чаем. — Говорит мало, но делает всё обстоятельно и аккуратно. Я сначала думала, что он странный человек. А потом привыкла и поняла, что это лучший вариант из всех, с кем я работала.

— Сколько вы с ним работаете уже?

— Три года.

Она подвинула ко мне блюдо с пирожками. Я взял один, толстобокий и румяный. Откусил. Он был с сочной мясной начинкой.

— До Семёна Аркадьевича у меня был другой поставщик, — рассказывала Лена. — Крупный, с хорошим ассортиментом. Потом выяснилось, что он подписал соглашение с «Природным Корнем». Это такая большая сеть, они сейчас везде. Поставщик не отказал мне, но появилось условие: приоритет им. Мне начали задерживать поставки, потом партия пришла наполовину некомплектной. Объяснили, что форс-мажор. — Она взяла кружку с чаем двумя руками и сделала глоток. — Семён Аркадьевич не работает с сетями принципиально. Говорит, что нет стабильности в качестве.

Я кивнул — рот был занят пирожками.

— Вкусно! — выдохнул я наконец.

— Бабушкин рецепт. — Голос у Лены был ровный, но в нем появились грустные нотки. — Она говорила, что чувствует тесто. А я вот — только учусь.

— Твоя бабушка долго держала аптеку?

Лена покачала головой.

— Это длинная история. — Она отпила чай.

— Я никуда не спешу, — тепло улыбнулся я и взял ещё один пирожок.

Третий, кажется, или уже четвёртый. Вкусные. Да и я был голодный. День выдался хлопотным, и тело вспомнило про голод только сейчас, за столом.

Лена не без удовольствия глядела, как я расправляюсь с пирожками.

Блюдо быстро пустело. Это сколько же я уже пирожков слопал?

Чтобы скрыть нахлынувшее вдруг смущение, спросил:

— У тебя на полке за стеклом старые артефакты стоят. Я ещё в первый раз заметил.

— Бабушкины, — сказала она.

— Продаёшь? Ну, раз на витрине…

— Нет. Я даже не знаю, как некоторые из них работают. Просто стоят. Напоминают о ней.

Я кивнул. Такое я понимал без объяснений.

Лена поднялась, дошла до плиты, вернулась с ножом и двумя блюдцами. Стала резать шарлотку.

— Бабушка была лекаркой, — рассказывала она. — Лечила неофициально, в деревне не спрашивали про лицензии. Знала, какие травы от чего помогают. Часть этих знаний она мне передала, а часть умерла вместе с ней, я не успела записать. — Лена положила кусок шарлотки на блюдце. — Её рецепты я восстанавливаю по памяти, по крупицам, по немногим записям. Экспериментирую, проверяю. Три года на одну мазь от суставов ушло.

— Это та, которую ты Зинаиде давала?

Про мазь я от самой Зинаиды слышал, когда чинил ей утюг. Мазь ей очень понравилась.

— Угу. — Лена пододвинула блюдце ко мне. — Ешь, это шарлотка. Она особая.

— Особая? А почему?

— Туда бадьян добавлен, магический, — сказала Лена неожиданной серьёзностью. — Бабушкин секрет. Она говорила: кто хотя бы кусочек съест, на следующий день мудрее становится.

Я посмотрел на блюдце, потом на Лену.

— Это бабушка так шутила, или это реально работает?

— А ты попробуй? — подзадорила меня Лена. — Завтра сам проверишь.

Я попробовал. Яблоки, ваниль, чуть-чуть корицы… И что-то незнакомое, наверное, бадьян.

— Хорошая шарлотка, — сказал я и пошутил: — Мудрость вот прямо чувствую, как приходит ко мне.

— Вот завтра и проверим, — покивала Лена.

Она налила ещё чаю.

— Мудрость — штука коварная, — продолжила, не меняя тона. — У «Природного корня» через квартал выставлен стенд с зельями. Открылись они в августе. Цены на тридцать процентов ниже моих. Будь я умнее, уже продала бы аптеку. А бабушкина мудрость говорит, что аптека нужна городу. Но работать всё труднее.

— Клиенты уходят?

— Уходят. — Она сделала глоток. — Те, кому важнее цена. Потом возвращаются — с аллергией, с сыпью, один с отёком вернулся. Но я не говорю: «Видите, я же предупреждала».

— Это правильно.

— Это сложно, — поправила она негромко. — Правильное редко бывает лёгким. Крупные сети хотят, чтобы мы сами не выдержали и закрылись. Тогда им не надо будет ничего делать официально — ни судов не будет, ни жалоб. Сами устанем и уйдём.

Я слушал и мысленно кивал. Схема была знакома, она была та же, что и с моей мастерской. Перекупить поставщика, уронить цены и ждать.

Потом цены можно будет и задрать вдвое — конкурентов-то не станет.

А на меня давят ещё и проверками. Чтоб начал сомневаться — стоит ли работать, не проще ли закрыться, зачем вообще вся эта борьба?

Лена посмотрела на меня.

— Ты часто думаешь о том, а правильно ли ты живёшь? Нужна ли городу твоя мастерская?

— Бывает, — честно сказал я. — Обычно вечером, когда устал.

— И что делаешь?

— Ложусь спать. — Я пожал плечом. — Утром всё равно встаю и открываю мастерскую.

Она усмехнулась.

— И я так же делаю.

Мы помолчали.

Лена отрезала мне ещё кусок шарлотки. Сама не съела ни крошечки, талию, наверное, берегла.

— Ты говорил, что твой отец закрыл мастерскую сам?

— Это я поначалу так думал. Теперь понимаю — его вынудили закрыть мастерскую, потому он и умер. Не умел сдаваться.

Лена вздохнула.

— На мастерской был долг, — продолжил я. — Серьёзный. Да ещё и проценты капали. А мне он ничего об этом не говорил. Тянул, делал вид, что справляется. Я звонил, а он: «Всё нормально, работаем». А потом вдруг телеграмма о смерти, долг, закрытая мастерская, и Кузьмич без молока.

Кузьмича я упомянул машинально. О нём я сразу не подумал, конечно. Иначе бы как-нибудь выкрутился и приехал пораньше.

— Сначала я рассердился на отца, — вздох вырвался сам собой. — Думал: ну что за человек. Есть же проблема — скажи, разберёмся. Я уже работал, мог помочь, хотя бы деньгами. Ну или приехал бы. Вдвоём бы справились. Но он молчал и помощи не просил. Наверное, это трудно для сильного человека — просить помощи.

Я посмотрел на тарелку, на остатки шарлотки с мудростью и с магическим бадьяном. Есть уже не хотелось, но уж больно вкусно пахло.

— А теперь уже не злишься? — спросила Лена.

— Теперь у меня у самого есть мастерская. И давление. И бумаги, в которые смотришь и думаешь: вот тут можно было бы решить все проблемы одной подписью. Продал бы мастерскую, и стало бы тихо. — Я помолчал. — Наверное, отец тоже долго держался. Просто в какой-то день силы закончились.

Лена молчала, подперев рукой щёку, и в этом молчании было больше поддержки и сострадания, чем в иных словах.

Я не сказал про письма, про подпись Виталия Борисовича, про то, что схема очень похожа на ту, что сейчас разворачивается со мной. Не хотел я выглядеть слабым перед ней.

За окном совсем стемнело. Шарлотка была съедена, чай почти остыл.

Разговор как-то незаметно соскользнул с отца на жизнь в городе. Мы начали говорить про район. Про то, как он изменился.

— Раньше здесь была такая тишь, — вспоминала Лена. — Я в детстве у бабушки ночевала. Ни огней от магсинтезаторов, ни этих реклам с летающим текстом. Просто фонари. А сейчас «МагСервис» на углу до одиннадцати работает, витрина моргает каждые пять секунд. — Она улыбнулась устало. — Бабушка не узнала бы наш район.

— Мой дед, говорят, знал здесь каждого жильца поимённо. — Я покрутил в руках кружку. — Кузьмич иногда говорит: вот Иван чинил то-то такому-то с третьего этажа, у него ребёнок болел, дед сделал скидку. Как будто не мастерская, а… Ну, я не знаю. Клуб единомышленников?

— Аптека раньше тоже такой была, — сказала Лена. — Бабушка всех помнила. Кто от чего лечится, кому что помогает. Я когда открывалась — боялась, что теперь всё будет не так. Что люди привыкли к корпоративным аптекам, к доставке, к «заказать онлайн — получить через час».

— И как?

Она засмеялась — коротко и немного удивлённо.

— Баба Нюра в первую же неделю принесла мне варенье. Черносмородиновое, с кардамоном. Сказала: «Ты теперь наша».

Я тоже засмеялся.

— И мне она варенье приносила.

Мы помолчали. За витриной прошла машина, полоса света скользнула по потолку — медленно, как секундная стрелка.

Я скосил взгляд на окно. За стеклом была темнота. Уже не сумерки, а настоящая ночь. Фонарь на столбе у тротуара горел ровно, и вокруг него лежал аккуратный жёлтый круг света.

— Поздно уже, — сказал я немного удивлённо.

Лена посмотрела на часы на стене — небольшие, круглые, с тёмным циферблатом. Слегка приподняла брови.

— Почти одиннадцать.

— Я и не заметил, как время прошло.

— Я тоже.

Она встала первой, убрала посуду со стола. Я поднялся и помог ей отнести всё к раковине.

Потом Лена накинула кардиган, запахнула его поплотнее и пошла к двери. Я двинулся следом.

Дверь аптеки открывалась внутрь. Лена потянула её, придержала, и мы оказались на маленьком пятачке между двойными створками — там, где лежит коврик с рунной защитой от уличной пыли.

Мы замерли на миг, словно хотели что-то ещё друг другу сказать.

А потом я вышел и обернулся.

Лена стояла в дверях. Смотрела мне вслед и не уходила. Прядь волос выбилась из-за уха.

Я остановился.

— Спасибо за ужин!

Вышло уж слишком официально. Я это услышал, и Лена услышала тоже: дрогнул уголок губ.

— Пожалуйста, — сказала она серьёзно и добавила: — Приходи ещё. Обязательно приходи.

— Приду, — пообещал я.

Сошёл со ступеньки на тротуар. Лена всё ещё стояла в дверях — я это чувствовал спиной. Потом… замок тихо щёлкнул.

Я шёл в сторону мастерской и не думал ни о чём. Ну или о многом сразу — так, что мысли не успевали оформляться в слова.

Дверь открыл тихо. Это была привычка, выработанная за годы жизни в общежитии и коммуналках: ночью не греметь и не топать.

Внутри было темно. Кузьмич в углу не шевелился. Я не стал включать верхний свет. Нащупал выключатель настольной лампы на верстаке и щёлкнул им.

Снял куртку, повесил на крючок. Сел на табурет.

Журнал лежал на краю верстака, я всё так же продолжал дублировать в него записи о клиентах. Я взял его, открыл наугад и попал куда-то в середину, на запись про холодильник с Набережной улицы, кристалл охлаждения, заводской брак в схеме дренажа. Три строки мелким почерком.

Смотрел на них и думал не о холодильнике.

Вспоминал, как Лена рассказывала про свою бабушку. Как та вела тетрадь рецептов от руки, с поправками на полях, с пометками вроде «не при луне» или «только летний аир».

Как аптека досталась Лене — бабушка умерла, никто из родни не хотел связываться с родовым делом, а Лена взялась. Плана у неё не было. Просто она не смогла позволить аптеке закрыться.

Так же, как и я не позволил закрыться мастерской отца. Мы оба оказались здесь не по бизнес-плану, а потому что не смогли бросить дело семьи.

Нужно было как-то сказать об этом сегодня за чаем, о нашем с Леной сродстве душ. Но подходящие слова не шли ко мне даже в тишине мастерской.

Может завтра на меня подействует бадьян из шарлотки, и я всё-таки сумею сформулировать то, что внутри?

Я закрыл журнал.

Из угла донеслось сонное сопение. Такое размеренное, словно Кузьмич старательно изображал крепкий сон.

Я усмехнулся себе под нос. Встал, прошёлся по мастерской до окна, постоял.

Окно аптеки светилось, а потом погасло.

Лена уснула. Пора и мне на боковую.

Утром я проснулся раньше будильника, да ещё и с какой-то весенней бодростью.

Это само по себе было событием. Чем ближе подступала зима, тем труднее становилось вставать. Обычно будильник истошно орал дважды, и только на третий раз я поднимался.

Но на этот раз я открыл глаза, посмотрел в потолок и понял, что спать больше не буду. Уже мудрее стал, что ли, от Лениной шарлотки?

Выглянул в окно: за окном — серое ноябрьское утро. И окошко в аптеке уже светится — Лена тоже поднялась в раннюю рань.

Кузьмич таинственно молчал в своём углу. То ли притворялся, что спит, то ли правда дремал — его не разберёшь.

Я оделся, накинул куртку, сунул ноги в ботинки и вышел на улицу. Обещал вчера, что до завтрака принесу Кузьмичу молока. Ну и узнаю, отчего нам его перестали носить, ведь деньги-то я хозяйке исправно платил.

Оказалось, что Мария Степановна, хозяйка коз, приболела — простуда. Поэтому вчера молоко не принесла, но сегодня уже настрополила помогать внука, мальчишку лет десяти. Мол, теперь он будет приносить молоко, если я не против.

Я сказал, что внуку буду только рад. Взял литровую банку с только что надоенным молоком и отправился в мастерскую.

Вернулся. Поставил банку на верстак.

Из угла донеслось довольное ворчание, но Кузьмич не показался. Разленился так, что даже молока не хочет?

Я фыркнул и поставил чайник.

Пока он грелся, достал тетрадь. Не журнал заказов, а ту, в которой вёл расчёты. Можно было цифры и в ноутбуке посмотреть, но в тетради мне нравилось больше. Записи я вёл и там, и там. Последние были за конец ноября.

Раскрыл тетрадь на последней странице, нашёл итоговую строку.

Октябрь плюс ноябрь. Два месяца. Иэ-эх…

Сумма получалась красивая, я дважды пересчитывал. Ровно половина долга отца. Четыре месяца до конца срока! Если темп сохранится — закрою с запасом!

Я посидел немного с этим знанием. Где-то внутри, под рёбрами, было такое тихое — не радость даже, а скорее удовлетворение.

Чайник щёлкнул и отключился.

Я заварил чай. Сел на табурет. За окном мастерской тихо сыпалась морось. Не дождь и не снег, а что-то непонятно-ноябрьское, но всё равно очень тёплое и дающее надежду.