Денис пришёл в начале девятого.

Открыл дверь, кивнул мне, снял куртку, повесил и молча подошёл к верстаку. Достал из ящика простую диагностическую схему, принялся разбираться.

— Доброе утро, Алексей Сергеевич, — сказал он, не поднимая головы.

— Доброе. Чай?

— Потом.

Я усмехнулся про себя: задело парня, задумался.

После истории с усилителем Денис переменился. Не то чтобы прямо повзрослел, но суетиться стал меньше. Перестал говорить первое, что приходит в голову, начал сначала смотреть на заказ и в учебник, а потом руки тянуть.

Я наблюдал за ним с удовольствием: приятно смотреть, когда другие работают.

На душе у меня было спокойно. Пороговый знак над дверью, обновлённый и ясный, грел как солнышко. А вчерашняя шарлотка вполне позволяла обойтись без завтрака.

Денис вдруг словно бы догадался, о чём я думаю. Поднял голову, посмотрел на косяк.

— Ярче стал, — констатировал он. — Силу, наверное, набирал постепенно, а теперь полностью вошёл в силу.

— Угу, — согласился я.

Денис вернулся к схеме. Я допил чай, потом взялся за новый заказ — стал диагностировать микроволновку.

Где-то около половины десятого Денис отложил работу и спросил:

— Алексей Сергеевич, а вы журнал заказов видели?

— М? — поинтересовался я.

— Там даже без сверки доходов-расходов понятно: если такой темп сохранится ещё на три-четыре месяца, то долг вы закроете.

— Верно, — согласился я.

Он помолчал немного, но продолжил.

— А потом что будет?

Я внимательно посмотрел на Дениса. Он спрашивал серьёзно, видимо, задумался о своей судьбе.

— Потом будет потом, сначала закроем долг, — сказал я.

Денис усмехнулся коротко.

— Понятно.

— Это не отмазка, — добавил я. — Просто я пока сам не знаю, что дальше. Пока долг висит — гадать бессмысленно. Закроем — тогда и думать будем.

Он кивнул. Согласился или принял к сведению. Но задумался. У него же диплом, ему сейчас постоянная практика нужна.

За окном усилилась морось. Козье молоко на верстаке давно остыло, но домовой так и не появился из своего угла.

Около одиннадцати под окнами остановились двое в форменных куртках МИББ.

Один держал планшет, другой — пухлую папку. Оба были деловитые, наглые, с непроницаемыми лицами людей, у которых есть полномочия к нам вломиться.

— Денис, — позвал я негромко.

— Вижу.

Мы оба смотрели в окно, не делая лишних движений, словно боялись спугнуть этих гангстеров от «МагСервиса».

Первый — тот, что с папкой — подошёл к двери и взялся за ручку. Потом застыл, как человек, который вдруг забыл, зачем шёл. Повернул голову к напарнику. Тот смотрел на него непонимающе.

Они постояли секунд пять. Разглядывая друг друга.

Потом, не сговариваясь, развернулись и пошли обратно.

Я моргнул, не веря глазам.

— Они ушли? — спросил Денис.

— Кажется, да.

— Просто взяли и ушли?

— Ну, ты же видел.

Мы проводили проверяющих недоумёнными взглядами.

Оба дошли до угла дома, остановились. Переглянулись. Постояли немного — и пошли обратно к мастерской.

— Нет, не ушли, — поправился Денис.

— Угу.

На этот раз проверяющие подошли увереннее. Тот, что с планшетом, даже что-то нажал на экране — наверное, открыл предписание.

Его напарник снова взялся за ручку двери. Снова замер, как будто забыл, куда шёл.

Планшет в руках первого проверяющего медленно опустился.

Они постояли немного, потом развернулись и снова ушли.

Из угла, где обычно сидел Кузьмич, донёсся тихий сдавленный звук. Что-то между кашлем и смешком.

Денис прикрыл рот ладонью. Плечи у него мелко тряслись.

— Тихо, — сказал я.

— Молчу, — сказал он, давясь смехом.

— Молчи не так громко.

Денис закивал и уставился на верстак с видом человека, который разглядывает диагностическую схему с нечеловеческой сосредоточенностью. Схема, судя по всему, была очень смешной, потому что лицо у него так и кривилось в улыбке.

Я посмотрел на знак над дверным косяком. Ничего особенного, старый дедовский рисунок. Я его обновил, а потом добавил один слой от себя, Кузьмич подсказал материал — золото. Получилось, как мне показалось, аккуратно. Живое такое золото.

Судя по реакции проверяющих, даже более живое, чем я рассчитывал.

Снаружи двое в форменных куртках снова стояли у угла мастерской. Один что-то говорил, другой кивал. Потом они оба посмотрели на нашу дверь, потом друг на друга.

Я вздохнул, снял куртку с вешалки и вышел к ним.

Они как раз делали третий заход — неуверенный, с остановкой на полдороги.

Когда я появился в дверях, оба остановились окончательно. На их лицах промелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Добрый день, — сказал я. — Чем могу помочь?

Тот, что с папкой, кашлянул и выдвинулся вперёд.

— Мы из МИББ. Плановая проверка, предписание номер…

Он назвал номер. Я подождал, пока он договорит.

— Понятно, — сказал я. — Позвольте взглянуть на предписание?

Он протянул планшет. Я прочитал всё внимательно.

— Плановая проверка? — уточнил я.

— Да.

— По закону плановые проверки проводятся раз в полгода, — сказал я спокойно. — Мастерская работает с начала октября. Плановая проверка у нас уже была. Следующая, как я понимаю, в апреле. У вас есть основание для внеплановой? Жалоба или предписание надзорного органа?

Тот, что с планшетом, посмотрел на меня, как на приведение. Потом — на планшет. Потом снова на меня.

— Но нам нужно… — начал он и замолчал.

Напарник с папкой тоже молчал. И пауза получалась уже длинноватой.

— До свидания! Рад был с вами познакомиться, — сказал я максимально доброжелательно. — Если появятся вопросы — заходите. Мастерская работает до семи. Документы в порядке, журнал веду, компоненты с сертификатами. Всё покажу без проблем.

Я демонстративно попрощался и пошёл в мастерскую.

За спиной послышались удаляющиеся шаги. Кажется, сработало на этот раз!

Дверь я притворил тихо, сейчас главное было не заржать в голос.

Денис поднял голову от верстака. Лицо у него было идеально невозмутимое. Таким лицом можно орехи колоть.

— Ушли? — спросил он, косясь на дверь.

— Окончательно, — улыбнулся я.

— Акт составили?

— А на каком основании?

— А запись? Запись сделали?

Я помотал головой, уговаривая себя мысленно: «Не ржать, Леха, не ржать. Какой пример ты подашь Денису? С проверяющими расслабляться нельзя. Начнёшь над ними глумиться — тут они тебя и подкараулят».

Денис покивал с умным видом. Потом всё-таки фыркнул, зажимая ладонями рот. Пацан ещё, никакой выдержки.

Из угла Кузьмича донеслось почти неприличное для домового хихиканье.

— Знак порога! — сказал я наставительно, с уважением поглядев на дверной косяк. — Вот ты, Кузьмич, говорил «сойдёт»?

— Говорил-говорил, — подтвердил Денис.

— А сделали-то мы намного лучше, чем «сойдёт».

Я посмотрел на косяк ещё раз. Знак не светился и вообще не подавал виду, что причастен к происшествию. Тихий, дедовский, чуть тёмный по краям от старого лака. Новая позолота. Ничего лишнего.

Но что-то в нём было, оказывается. Что-то, что говорило пришедшим с недобрым умыслом: здесь не ваше место, вы это сами понимаете, ступайте прочь.

— Ладно, — сказал я с чувством глубокого морального удовлетворения. — С этим закончили. Чай будешь? А то убежал вчера. Набегался?

— Теперь — да, — ответил Денис. — Набегался. Буду!

Я поставил чайник. За окном ноябрь переминался с ноги на ногу — серый, промозглый. Но в мастерской было тепло. И Кузьмич в углу возился с чем-то своим, тихо и довольно.

Полдела было сделано. Это я про деньги, что удалась заработать.

Но я уже знал, что на этом в МИББ не остановятся.

Денис нашёл в сети вирусное видео про нашу мастерскую примерно через час после того, как проверяющие ушли.

— Алексей Сергеевич, — сказал он таким голосом, каким говорят, когда не знают — смеяться или плакать. — Вы это уже видели?

Я отложил паяльник и подошёл к нему.

Денис держал телефон так, чтобы экран был виден и мне.

Видео снял кто-то с противоположной стороны улицы. Судя по качеству — со смартфона, без штатива.

Дрожащая рамка, осенний серый фон, мастерская чуть в стороне, но достаточно чётко. Двое в форменных куртках МИББ подходят к двери. Останавливаются. Переглядываются. Отходят. Потом возвращаются. Медленно-медленно, как будто сами не уверены зачем и куда им надо идти. Снова стоят. Снова уходят. На этот раз за угол.

Сорок семь секунд видео.

И уже больше двухсот комментариев под ним.

— Читать? — спросил Денис.

— Давай, — вздохнул я.

Он пролистал вниз.

— «МИББ не может войти в мастерскую, это вам не участок»… «пороговое заклинание сильнее инспекции, запишите»… «Тихонов — настоящий волшебник, а не то что некоторые»… — Денис запнулся. — Дальше много смеющихся рожиц. И вот это: «Видели, как они переглянулись? Это называется магический стыд».

Из угла донёсся тихий довольный звук. Кузьмич притворялся, что возится с чем-то своим, но уши торчали вперёд.

Я сдержанно рассмеялся. Потому что про «магический стыд» было реально смешно. И видео было смешное. И переглядывание двух людей в форменных куртках перед дверью маленькой мастерской в спальном районе — тоже было смешное, если смотреть со стороны.

Примерно три секунды мне было весело, а потом дошло, что творится сейчас в ММББ.

— Не репость, — сказал я.

Денис опустил телефон.

— Да я и не собирался.

— Хорошо. И друзьям скажи, чтобы не тегали нас под этим. Пусть смеются, но без нашего участия.

Он кивнул и не стал задавать вопросов. Взрослел, Денис. Месяц назад спросил бы: «Почему?» Сейчас понял сам.

Объяснение тут простое. Публичное унижение МИББ — совсем не победа.

Это горящий факел, который лежит перед бочкой с бензином. Можно смотреть, как он горит. Можно даже про себя радоваться. Но подходить и раздувать — слишком опасно.

Я вернул телефон Денису и пошёл к верстаку.

Обернулся:

— Просмотров сколько?

— Тысяча двести. Это всего за два часа.

— Районный паблик?

— Районный. Но уже репостнули в городской.

Вот это было хуже. Районный паблик — это соседи, которые знают нас и которые в целом к нам расположены. Городской — аудитория, у которой нет к нам никакого отношения, зато есть куча всяких разных «мнений».

И среди этих мнений обязательно найдётся кто-нибудь, кто напишет жалобу на ММББ или на меня. Просто так, из вредности.

— Кхе-кхе, — позвал Кузьмич.

Я обернулся.

Домовой сидел на краю нижней полки — маленький, тёмный, будто вылепленный из старого дерева. Смотрел он не на меня, а в сторону двери. Лицо было довольное, но в маленьких тёмных глазах застыла опаска.

— Что? — спросил я тихо.

— Они не успокоятся, — сказал Кузьмич. — Которые приходили.

— Знаю.

— Порог сейчас крепкий, — сказал Кузьмич и помолчал немного. — Но крепость — дело не вечное. Они будут щупать и искать, где потоньше. Там и пролезут.

Я посмотрел на дверной косяк, где теплился знак порога.

— Найдут? — спросил я.

Кузьмич ответил не сразу.

— Дом я пока держу, — сказал он наконец. — Но я один тута. А этих — много. Чую — найдут лазейку.

Денис перестал нажимать кнопки на телефоне. Тоже слушал наш разговор.

— Ладно, — сказал я. — Предупреждён — это вооружён. Будем смотреть внимательнее.

Это прозвучало обыденно, без пафосных речей про то, что мы устоим. Делов-то: проверяем компоненты, ведём журнал, не даём проверяющим повода.

Я взял паяльник и занялся делом. Кузьмич вернулся в свой угол. Денис убрал телефон и тоже сел к верстаку.

За окном потемнело. Четыре часа дня, а уже сумерки. Ноябрь на исходе, почти зима.

Тысяча двести просмотров. Вот это мы попали…

Поставщик Семён Аркадьевич приехал ровно в половине восьмого, как и договаривались. Он был маленький, плотный, в пуховике защитного цвета, с тремя ящиками в тележке на колёсиках.

Стукнул в дверь, я открыл, и он втащил тележку через порог.

Мастерская формально была уже закрыта, но дверь я за ним запирать не стал: проверить товар и накладные — дело недолгое.

— Принимайте, Алексей Сергеевич.

— Сейчас приму, — отозвался я, пожалев, что отпустил Дениса, с ним было бы сподручнее.

Денис ушёл час назад. Я проводил его до двери, выслушал про контрольную по рунному синтаксису послезавтра и пожелал не завалить.

Он пообещал не заваливать таким тоном, каким говорят «скорее всего завалю, но надежда есть».

В мастерской было тихо — только возня Кузьмича на верстаке и гул ноябрьского ветра за стеклом.

Я открыл накладную.

Семён Аркадьевич разложил ящики на полу у порога и встал рядом, сложив руки за спиной.

Мы с ним сработались за эти недели: он молча ждал, не торопил, а я не тянул. В результате расчёт шёл быстро и без недоразумений.

— Рунный лак, три флакона. — Я отметил в накладной. — Кристаллы-фиксаторы, упаковка двадцать штук — одна, две… три упаковки. Хорошо. Резцы?

— Вот тут, в бумаге завёрнуты. Второй и четвёртый номер, по три штуки каждый.

Я развернул. Резцы лежали ровно, лезвия блестели. Новые.

— Порошок охлаждения?

— Два пакета. И добавил изолирующую ленту, сказали же в прошлый раз, что заканчивается.

— В накладную внесли?

— Само собой.

Я нашёл строку. Внесено, цена указана. Семён Аркадьевич был человеком аккуратным, это я оценил с первого же заказа.

— Всё сходится, — сказал я. — Деньги переводить сейчас?

— Можно и сейчас, можно завтра до двенадцати, как вам удобнее.

— Мне лучше сразу.

Потянулся за телефоном. В этот момент он и зазвонил. Лена.

Я поднял палец, мол, секунду, и шагнул к верстаку, где лежал телефон, отвернувшись от ящиков.

Семён Аркадьевич кивнул и уселся на табуретку.

— Да, привет, — улыбнулся я, услышав голос Лены.

— Ты ещё не спишь?

— Принимаю товар. Семён Аркадьевич приехал.

— Ну тогда не буду мешать. Просто хотела сказать, что завтра с утра новая партия настойки будет готова. Если нужен консервирующий раствор, у меня есть лишний флакон.

— Пригодится.

— Хорошо. Тогда до завтра.

— До завтра.

Разговор занял меньше минуты. Я перевёл деньги Семёну Аркадьевичу, он проверил телефон, кивнул и потащил пустую тележку к выходу.

Мы попрощались на пороге. Я закрыл за ним дверь и задвинул засов.

Ящики, которые привёз Семён Аркадьевич, стояли у самой двери. Там я их и оставил. Завтра всё разберу. Сегодня ещё нужно было заполнить оба журнала — рукописный и электронный.

Устал я сегодня. Да что я — даже Кузьмич уже задремал в своём углу. Было слышно его тихое, почти неразличимое сопение.

День с утренними гостями из МИББ, которые ходили кругами у порога и никак не могли войти, вытянул из домового больше, чем он признал бы вслух.

Утром я начал с разбора ящиков. Перенёс их поближе к верстаку, поставил один на другой.

В первом был рунный лак. Я отправил его на нужную полку.

Во втором — кристаллы-фиксаторы, три упаковки. Их я сложил в ящик под верстаком, там для них место.

Резцы — в пенал. Порошок охлаждения — в нижний шкаф. Изолирующая лента — на крючок рядом с паяльником.

Работа была привычная, руки делали её сами.

Взялся за последний ящик.

Сверху лежал небольшой бумажный пакет без маркировки. Я развернул его. Внутри был кристаллический порошок сероватого оттенка, мелкий, как мука. Знакомый запах — что-то рунное, вяжущее.

Я повертел пакет в руках. Ничего похожего в накладной не было.

«Семён Аркадьевич что-то забыл вписать?»

Я поставил пакет на полку рядом с порошком охлаждения и взял телефон — позвонить ему, уточнить.

И тут в дверь постучали.

Я отпёр дверь и сразу узнал двух вчерашних проверяющих. Сегодня позади них стоял третий. Он был постарше, в пальто, с папкой под мышкой. Старший инспектор, наверное. У него было нехорошее такое лицо.

Порог они на этот раз перешагнули без задержки.

Я придержал дверь, пропуская. Знак на косяке молчал.

— Инспектор Горохов, МИББ, — представился старший, показывая удостоверение. — Внеплановая проверка по жалобе потребителя. — Он раскрыл папку и положил на стойку лист. — Ознакомьтесь.

Я ознакомился. Жалоба была написана аккуратным женским почерком — про компоненты с сомнительным происхождением, про неуверенность в качестве работ. Подпись внизу: Лариса Николаевна Тихомирова, улица Садовая, дом восемнадцать. Это было совсем рядом.

— Можем начать осмотр? — спросил Горохов.

— Пожалуйста, — разрешил я.

Двое помладше двинулись по мастерской с привычной деловитостью — проверяли журналы, заглядывали в ящики. А Горохов сразу пошёл к стеллажу с расходниками, как человек, который знает, куда идёт.

Остановился у второй снизу полки. Взял с неё небольшой бумажный пакет. Тот самый, без маркировки.

Развернул. Осмотрел. Достал из папки прозрачный пакет для улик, поместил содержимое, запечатал.

— Кристаллический порошок без маркировки ЕМР, — сказал он. — Фиксируем.

О том, что этот пакет я нашёл утром на ящиках и его не было в накладных, говорить было бессмысленно — Горохов уже писал акт.

Его рука двигалась ровно, привычно — человек составляет акты каждый день и не тратит на это лишних нервов. Двое его помощников закончили с журналами и стояли у двери.

Кузьмич заворочался в своём углу.

Я покосился на него. И тут он кашлянул.

Негромко, почти беззвучно — сухой, короткий звук. За всё время, что я его знал, ни разу не слышал ничего подобного.

— Тихонов, — сказал Горохов, подвигая ко мне бумаги. — Подпишите акт.

Я начал читать. Медленно, строку за строкой. Горохов ждал.

— Подпишу с возражением, — сказал я.

— Ваше право.

Я вписал от руки в нижней части: «С актом не согласен. Указанный компонент не является частью поставки и не вносился мной в оборот. Прошу проверить происхождение».

Подписался. Поставил дату и попросил:

— Копию, пожалуйста.

Горохов достал из-под копирки второй экземпляр — у него всё было заготовлено. Протянул. Убрал папку под мышку.

— По результатам проверки комиссия рассмотрит вопрос о приостановлении действия лицензии, — сообщил он. — Уведомление получите в установленный срок.

— Понял, — сказал я.

Они ушли. Дверь закрылась. Знак на косяке по-прежнему молчал.

Я стоял с копией акта в руках.

Кузьмич опять начал кашлять — тихо, надсадно. Звук был сухой, нехороший, как будто что-то зацепилось внутри и никак не могло выйти.

В доме завелась чужая вещь. И дом это почувствовал.

После полудня явился Денис. Контрольную он написал успешно, но настроение я ему тут же испортил.

Виктор Палыч пришёл следом. Без звонка, что само по себе было неприятным знаком.

Мастерская была открыта, и он тихонько вошёл, замялся на пороге.

Денис в это время был в подсобке — я отправил его разбирать ящики с расходниками. Хорошая работа, спокойная. Ему сейчас такая была нужна, а то он требовал всем звонить и со всеми ругаться.

Виктор Палыч снял шапку.

— Есть разговор, — сказал он.

Я отложил журнал и кивнул на табуретку у верстака. Виктор Палыч сел, положил шапку на колени.

— Жалобу написала Лариса Николаевна, — сказал он без предисловий. — Из третьего подъезда. Третий этаж, крайняя квартира.

Я и сам это знал, а потому только кивнул в ответ.

— Муж у неё в МИББ работает, — продолжил Палыч. — Не инспектор, а что-то по документообороту. Его вызвали к начальнику и объяснили, мол, если хочет, чтобы к нему не было вопросов, пусть жена подпишет заявление. Уже готовое. Ей оставалось только подпись поставить.

— Понятно, — сказал я.

Голос звучал ровно. Я это заметил и немного удивился себе. Потому что внутри уже накопилось что-то холодное, тяжёлое, с острыми краями.

Они взяли человека, который не имел ко мне никакого отношения. Использовали его страх. Нормальный человеческий страх за семью, за рабочее место.

— Она знает, что я знаю? — спросил я.

— Нет. Я ей ничего не говорил.

— Правильно.

Виктор Палыч помолчал. Потом достал из портфеля распечатку в несколько страниц, скреплённых степлером.

— Я набросал план возражения, — сказал он, выкладывая бумаги на верстак. — Я не юрист, но с бумагами работаю лет сорок уже. У тебя есть три основания: первое — жалоба составлена лицом, которое не является клиентом мастерской, что нарушает порядок инициирования внеплановой проверки. Второе — в предыдущих актах осмотра данный компонент не зафиксирован. Третье — временной разрыв: поставка вечером, проверка утром, промежуток — восемь часов. Ночных часов, не рабочих. Формально немаркированный порошок поступил к тебе только сегодня и не мог пройти оформление.

Я взял листы. Пробежал взглядом. Палыч писал чётко, без воды, с правильными номерами статей. Не знаю, откуда он их взял: может, погуглил ночью, может, у кого-то спросил.

— Добавлю ещё один пункт, — сказал я.

— Добавляй, конечно.

Я взял ручку и дописал, что компонент не был внесён в электронный журнал, где фиксируется каждый заказ, каждый расходный компонент, поставщик, накладная, дата. Там нет ни одного незарегистрированного компонента. Ни одного пробела, кроме заказа бабы Нюры, и то я потом дооформил с объяснением. Журнал вёлся с первой недели — это можно проверить.

Я вписал это аккуратно и передал лист обратно Палычу.

Он прочитал. Кивнул.

— Хорошо. Давай будем писать чистовик.

Мы работали минут двадцать. Палыч диктовал, я писал.

Он знал, как строится официальный документ, я знал, что именно нужно объяснить. Получалось складно и даже убедительно, хотя я не очень верил, что это поможет. Ведь дело было не в документах, а в страстном желании «МагСервиса» прикрыть мастерскую.

Из подсобки донёсся негромкий стук — Денис передвигал ящики.

А потом в углу зашёлся кашлем Кузьмич.

Виктор Палыч поднял голову. Посмотрел в угол.

— Домовой? — спросил он.

— Он, — сказал я. — Болеет.

Виктор Палыч не удивился.

— В нашем доме тоже был домовой, Липуня, — сказал он. — Давно. После ремонта в девяносто восьмом ушёл. Мы тогда плинтус по дурости поменяли — он и ушёл.

Я посмотрел на Кузьмича, он не отреагировал. Показался, но сидел, ссутулившись.

— Поправится? — спросил Виктор Палыч.

— Не знаю, — сказал я честно.

Это была правда. Я не знал, что за болезни бывают у домовых. Видел, что ему плохо, понимал, что это не простуда, не случайный сквозняк.

В доме была чужая вещь. Вещь, которую сюда принесли намеренно, с недобрым умыслом. Иммунитет порогового знака не сработал, и дом заболел.

Палыч сложил бумаги, выровнял стопку.

— Возражение обязательно подавайте сегодня, — сказал он. — Пока не пришло официальное уведомление о приостановке лицензии. Потом будет сложнее — придётся оспаривать уже состоявшееся решение, а не предупреждать его.

— Сегодня же подам, — пообещал я.

Он встал. Надел шапку. Помедлил у двери.

— Лариса Николаевна не виновата, — сказал он негромко. — Просто чтоб вы понимали.

— Я понимаю.

Он кивнул — коротко, по-военному, и вышел. Дверь закрылась.

Я смотрел на стопку бумаг на верстаке. За окном было серо. Белый день, а света уже почти не осталось.

Из подсобки снова донёсся стук, из угла — кашель. Сухой, надсадный.

Я встал, налил в блюдечко молока и поставил рядом с Кузьмичом.

Он грустно посмотрел на блюдечко. Потом на меня.

— Сегодня разберёмся, — сказал я.

Домовой кашлянул ещё раз и отвернулся. Я ни разу не видел его таким.

— Кузьмич, — позвал я негромко.

Он кашлянул.

— Объясни мне? — попросил я. — Пороговый знак работает. Как они прошли, эти гады, которые пакетик подкинули?

— Пороговый знак не видит злого умысла в своих.

— То есть? — удивился я. — Какие они, нафиг, свои?

— Пороговый знак чует чужих. С худом, с завистью, с умыслом против дома. — Домовой помолчал и вздохнул. — Своих он не трогает. Своему мастерская открыта, даже если он тебя убивать пришёл.

Я понял.

— И если свой принёс чужую вещь намеренно — порог не остановит, да?

— Пороговый знак — не судья, — сказал Кузьмич. — Судья человек. Если один человек признал другого своим, тот имеет право входить в дом.

Я прошёлся вдоль верстака, вспоминая вчерашний вечер.

Семён Аркадьевич привёз три ящика. Ящики стояли у порога. Дверь была не заперта.

Я всё проверил, а потом отвлёкся на звонок Лены. Буквально на минуту.

Однако, за Семёна Аркадьевича мне поручилась Лена.

Но ведь мог кто-то приоткрыть дверь и сунуть пакетик, пока я разговаривал? В теории — мог.

— Кузьмич? — спросил я, не оборачиваясь. — Ты видел, кто заходил вчера, пока я товар принимал?

— Нет, — сказал он. — Не видел я. Старый стал.

Я обернулся. В слезящихся глазах домового была тоска.

— Я не заметил, — сказал он тихо. — Видел только, что в дом зашли свои. Не стал смотреть, кто.

Я так и плюхнулся на табурет. Вот оно как: смотрел и не видел. Чудно же устроено у домовых зрение!

— Дом болеет, — сказал Кузьмич. Голос был совсем слабый. — Когда свой предаёт — дом это чувствует.

И тут я вспомнил.

Дед рассказывал про болезни домового, и я слышал это краем уха в детстве, не думая, что когда-нибудь пригодится. А ещё был наговор для домового, когда тот занедужит.

Даже не заклинание, а просто слова, которые надо говорить над угощением. Деревенский, старый наговор.

Я взял блюдце с молоком, накрыл его ладонью и сказал негромко, по памяти, иногда путаясь в словах.

— Хозяин дома, дом тебя-меня держит, дом тебя-меня помнит, возьми молоко от сердца — не от страха, пей на своё-твоё здоровье.

Кузьмич посмотрел на меня с удивлением.

Потом взял блюдце, медленно, аккуратно начал пить. Выпил до половины. Поднял голову. Кашлянул, но уже короче, без хрипа в конце.

— Немного полегчало, — сказал он.

— Немного — это уже хорошо, — сказал я. — Найду гада — совсем вылечишься.

Я взял бумаги со стола и стал одеваться. Возражение надо было подать сегодня, это Палыч сказал правильно.

А завтра я начну искать того, кто из своих оказался чужим.