Глава 9

По Татищевым батюшке приходился мой жених правнучатым братом и был мне, следовательно, дядей. По нашим понятиям о родстве думали, что нужно архиерейское разрешение: жених ездил — не умею сказать — к викарию ли, или к самому митрополиту, и когда он объяснил, в чем дело, то ему сказали, что препятствия к браку нет и разрешения не требуется. Батюшка жаловал мне в приданое по сговорной записи: 200 душ крестьян в Новгородской губернии, в Череповском уезде, и приданого на двадцать пять тысяч рублей серебром. В том числе были бриллиантовые серьги в 1500 ₽; нахт-тиш серебряный в 1000 ₽, столовое и чайное серебро, из кармана на булавки 2500 ₽ Подвенечное платье у меня было белое глазетовое, стоило 250 ₽; волосы, конечно, напудрены и венок из красных розанов — так тогда было принято, а это уже гораздо после стали венчать в белых венках из флёрдоранж.[1]

Из дневника почтенной дамы

У него получилось.

Я видел ещё зелёную тень. И слышал грохот бубна. И чувствовал горячие Мишкины пальцы, крепко сжимавшие моё запястье.

А потом меня потянуло куда-то в сторону.

Короткий полёт.

Удар.

Тяжесть невыносимая. И вонь, что вливалась в нос. И я закашлялся, махнул рукой, пытаясь от этой вони избавиться.

— Вот хорошо… Савелий, ты меня слышишь?

— Слышу…

Проходило.

Тяжесть — это не сверху. Это собственное моё тело, которое снова показалось неудобным.

— Лежать! — резкий окрик Николя заставил меня замереть. — Вы добегаетесь, что я вас в принудительном порядке в целительский сон отправлю!

Я вытянулся и открыл глаза.

Так… белый потолок. Ну, скажем так, очень неоднородно белый. Красили его широко, с размахом, поэтому побелка легла пятнами. Между мной и потолком люди.

Тимоха.

Метелька.

Николай Степанович, от которого, собственно говоря, и воняет. То есть не от него, а от его пальцев, точнее даже от ватки, которую он в этих пальцах сжимал.

— Что…

— Ты просто упал, — сказал Метелька. — И всё. Лежишь и не шелохнёшься.

— Я же говорил, что вам рано вставать! — Николя мрачно засунул ватку в карман халата. Он же ж провоняется. — И теперь глубоко раскаиваюсь, что…

— Дело не в вас, — я потрогал башку, в которой ещё гудел бубен. — Это Мишка… ну, точнее бубен его. У него получилось. Ну, он душу звал. А я вроде как тоже откликнулся и ушёл туда. А потом вернулся. И да, Николай Степанович, скажите, а человек, которого зовут Гавриилом Петровичем, вам, часом, не знаком?

— Гавриил… как вы…

— Встать можешь? — Тимоха протянул руку, и я вцепился в неё. Чтоб, собственные пальцы слушались не слишком хорошо. Да и вообще меня, говоря по правде, потрясывало. Такое вот мерзкое чувство, когда с холода попадаешь в тепло, но тело ещё не соображает, и отзывается мелкой дрожью.

Мишка прав.

Пора с этим завязывать, а то ведь доиграться недолго.

— Погоди, я пока посижу.

С другой стороны, меня подпер Метелька. И вот от него потянулось иное тепло, живое, такое, которое уняло дрожь. Я с трудом удержался, чтобы не обнять его.

Да уж, Громов, ты и вправду к краю подошёл.

Ничего.

Подошёл и подошёл. Постою и отойду.

— Быть того не может, — Николай Степанович покачал головой. — Да это невозможно…

— Что невозможно? — Тимоха, видя, что меня трясёт, просто сел рядом и обнял. Огромные его ручищи показались почти такими же горячими, как Мишкины пальцы там.

— Гавриил Петрович Роземский. Если это он. Но других я не знаю. Однако он не целитель. У него дар слабый. Очень слабый. Не повезло. Отец был целителем и не из последних… известный в своё время. И род тоже известный.

— Был?

— Почему? Род и сейчас остался. Но… отец Гавриила Петровича в своё время совершил поступок, который его родители не одобрили. Женился. И без позволения, и жену выбрал… неподобающую, — Николай Степанович взял меня за руки.

И снова щекотно.

Щекотно и хихикать хочется.

— У него уже имелась невеста… к слову, Пётр Гавриилович занимался вопросами эпидемий, что возникали после прорывов. И не только человеческих. Сколь знаю, в то время случилась страшная засуха, которая привела к смертям многих крестьян. И не только от голода… люди теряли разум. Много недоброго творилось. Вспыхнули мятежи. Пошёл слух, что дарники желают уморить простых людей. Пришлось вводить войска. А где кровь, там и прорывы… с ними справились, но пошла другая напасть — эпидемии. Вот тогда Государь и повелел Гильдии разобраться, пригрозив, что в ином случае лишит её привилегий.

Тепло и целительская сила помогали.

— Пётр Гавриилович Роземский тогда вызвался добровольцем. И уехал. А вернулся уже с супругой. Предъявил разрешение на брак, выданное командиром части, при которой он числился…

Я потихоньку приходил в себя.

— Но родители не одобрили.

— Даже сейчас возникают сложности. А уж тогда… девушка была миловидной. Но простой. В том смысле, что не являлась дворянкой. Вроде бы как. Она ничего не помнила ни о семье, ни о прошлом. Последствия травмы. Но собой была миловидна, явно получила неплохое домашнее образование.

— Этого не хватило, да? Роземские не впечатлились?

— Глава рода потребовал, чтобы девицу услали в монастырь. Это, конечно, вызвало бы слухи, но не такой скандал, который случился, когда известие об этой женитьбе облетело Петербург. О, это был изрядный скандал. А разрыв помолвки, причём сделанный столь… вызывающим способом, оскорбил один известный род. И моментально из героя Пётр Роземский превратился то ли в безумца, то ли в блаженного. Заговорили, что он был приворожён или даже принуждён к этой женитьбе. А его упрямое желание сохранить брак лишь убеждало общество в правоте этих домыслов. При том, что родные согласны были и на развод, пусть бы и стал он пятном на репутации. Более того, ввиду существенной разницы сословного положения супругов — а девицу всё-таки приписали к мещанскому сословию, ввиду невозможности доказать её дворянское происхождение, развод удалось бы получить довольно быстро. Но Пётр упорно отказывался. Возможно, дело удалось бы и замять. Со временем общество утратило бы к этой истории интерес.

— Но? — я, наконец, задышал нормально.

— Но появился некто… извините, не вспомню фамилию, хотя Гавриил Петрович и называл, — Николя продолжал делиться силой, хотя необходимости в этом не было. — Палюшин? Пелюшин? Главное, что он заявил, будто бы Роземская — это вовсе не мещанка, но беглая крепостная, которая принадлежит ему.

М-да, ситуация, однако.

— Что якобы она — горничная его дочери Дуняши, воспитывалась вместе с хозяйкой, а потому обучена и манерам, и языкам. И что она была отправлена с его же дочерью, когда начались беспорядки. И что обоз подвергся нападению. Он полагал, будто и дочь, и все, кто с ней был, погибли… в общем, история вышла донельзя трагичной. Роземский признал, что разграбленный обоз был. И мертвые. И девушку сочли таковой. Её ударили по голове, удар расколол череп, лицо залило кровью… именно тогда Роземский и испробовал впервые свой способ восстановления оболочек мозга. Мало кто способен его повторить.

А потом влюбился в спасённую, которая то ли была хороша, то ли существованием своим грела его самолюбие.

— И после удара она лишилась памяти. А он не знал, что девушка — крепостная. Трагедия.

И трагедия эта, чувствую, крепко повлияла на всю историю. Вот тебе и роль личности. Никогда не угадаешь, какая именно личность эту роль сыграет, чтобы по-настоящему.

Чтобы всю историю перетряхнуло.

— Дело мало не дошло до суда. Пелюшин или Полюшин требовал вернуть собственность. У него были и те, кто опознал девицу. Дать ей волю он наотрез отказывался. Возможно, цену пытался увеличить, а может, желал отомстить за смерть дочери. Кто ж теперь знает. В дело пришлось вмешаться лично Его Величеству. Если бы Роземский согласился расторгнуть брак, всё прошло бы легче.

И пошло бы иначе, пожалуй.

— Но он, как рассказывал Гавриил Петрович, отличался изрядным упрямством. Впрочем, это черта многих успешных целителей. Не знаю почему…

Николя убрал руки.

— Император сам выкупил девушку. Ему-то, как понимаете, отказать не посмели.

Понимаю.

Одно дело какой-то там то ли князь, то ли наследник. И другое — император.

— Девица получила вольную. Потому как положение складывалось двусмысленное…[2] Однако Роземский вынужден был покинуть Петербург. Отец не стал отрезать его от рода, но объявил, что состояние здоровья Петра таково, что он никак не может стать наследником.

— А кто может?

— Его младший брат. На этом связь Роземского с семьёй была разорвана. Гильдия тоже выразила своё недовольство, ограничив право на занятие целительской практикой. Его метод раскритиковали, а после и вовсе признали идею пробивать в черепе дыру для снижения внутреннего давления безумной. Хотя через два десятка лет другой целитель предложил подобную методику и получил право назвать её своим именем. Роземский этого уже не застал. Он удалился куда-то в приграничье, где и жил. Там же появился и Гавриил Петрович, и три его сестры. Девушки дара не унаследовали, а вот Гавриилу Петровичу кое-что досталось. Хотя важен не дар, но отцовские ум и упрямство. Пётр Роземский погиб при прорыве под Городней, когда Гавриилу Петровичу исполнилось пятнадцать. Он многое умел, но всё же не был готов стать во главе семьи, когда случилось несчастье. Он рассказывал, что матушка его тоже слегла от горя и вскоре последовала за мужем.

А дочери остались на попечении старшего брата.

— Тогда он и решился отписать деду. И тот милостиво разрешил детям прибыть в Петербург. Сестёр определили на обучение в женскую гимназию, а вот ему самому было сказано, что дар его не так велик, чтобы тратить силы на целительство.

Николя вздохнул и отвёл взгляд, будто ему было стыдно.

— Ему предложили стать помощником целителя…

— Дайте угадаю, — проворчал я, чувствуя, что что-то начинает складываться. — Бестюжина, да?

— Сперва Роземский помогал своему кузену, сыну младшего брата отца… того, который встал во главе семьи. И работал довольно долго. Женился. Тоже на девушке весьма простой, хотя сейчас семья не возражала. Честно говоря, тут я уже ничего не знаю. Мы с ним познакомились уже через Бестюжина. Гавриил Петрович многие годы был его верным помощником. Знаете, я ведь сталкивался с ним как-то… на практике… он приходил с Бестюжиным… и мой наставник очень тепло о нём отзывался. Говорил, что порой господь несправедлив. Наделяет способностями, которые могли бы сделать человека великим, а сил… сил не даёт. И это крайне обидно.

Я думаю.

Я даже подозреваю, что самому Роземскому было куда обиднее, чем Бестюжину.

— Но это не может быть Гавриил Петрович. Нет… безусловно, он весьма умён. И в ином случае я бы заподозрил его первым, но… — Николя убрал-таки руки. — Но он просто физически не мог бы сделать чего-то этакого…

— Почему?

— Сил у него не было, Савелий. А сколь бы ты умён не был, когда сил нет… ум не поможет зарастить перелом или остановить кровотечение.

— Но он поможет направить того, кто зарастит и остановит. Или сломает и нанесёт рану, — я поглядел на дверь. И понял, насколько глобально мы все ошибались.

Целитель?

Тот, кто вхож во дворец…

— Он ведь сопровождал этого Бестюжина, верно? — спросил я. — И лекции читать, и везде, да?

— Гавриил Петрович ассистировал. Он великолепно владел инструментом. Да и умел чувствовать, когда и что делать. Игнат Илларионович говорил, что он без своего Гаврилы как без рук.

И без ног.

И подозреваю, что без головы.

— И во дворец? Верно?

— Да… безусловно… но всё одно… у него не было денег, не было власти.

— А что такое власть? — вопрос я задал очень тихо. — Он ведь был своим, верно? Человеком, которого постоянно видели рядом с Бестюжиным. Которому Бестюжин верил, как себе. Которого воспринимали, как продолжение самого Бестюжина.

И который, как я подозреваю, этого самого Бестюжина и подмял. Мягко. Аккуратно. Так, что тот и сам не заметил.

— Вы, Николай Степанович, говорите о нём с большой симпатией. Сколько раз вы встречались?

Николя задумался.

— Дважды… трижды, возможно. Но он и вправду очень… располагающий к себе человек. И нет… это всё-таки как-то чересчур…

Располагающий.

И умеющий ладить с людьми. Находить тех, кто может быть полезен. Нравиться им. Очаровывать. И втягивать в свою игру. Говорить то, что они хотят слышать. И вести, вести за собой, создавая иллюзию, что они это всё сами…

Ну или под мудрым руководством Бестюжина.

В тишине слышно, как гремит сердце.

— Это, конечно, теория, но… тот, кого Мишка вывел, думаю, расскажет много интересного…

Не зря его решили убрать.

Мысль мою прервал дикий нечеловеческий крик.

Да чтоб вас… тут мировой заговор почти разгадали, а они орут! Свинство же!

Он выл.

Громко. Надсадно. На одной ноте.

Он сидел на полу, запрокинув голову, вцепившись в редкие космы руками, и выл, раскачивался взад и вперёд.

— Миша? — Тимоха посторонился, пропуская Николя. Тот, бросившись к Еськову, перехватил его руки, потянул на себя. — Миша, что произошло?

— Сав, ты как? — Мишка нашёл взглядом меня.

— Уже нормально. А тут что?

— Тут… тут, честно, сам не особо пойму. Ты ушёл легко. К счастью, связь души и тела прочная. Пока ещё прочная! — Мишка нахмурил брови.

— Да понял я, понял! — я и вправду понял, потому что холод и это ощущение тяжёлого тела, они не обманут. — Извини, Миш… просто вот… короче, нормально я! А он что?

— А вот его долго не получалось провести. Он точно застревал там, — Мишку тоже потрясывало, пусть он и держался. Смуглая кожа его посерела, глаза запали, и выглядел братец, честно, куда более истощённым, чем я. — Я трижды возвращался. И всякий раз связь его с телом ослабевала ещё больше. На четвертый раз я увидел то, что мешает. Кто-то закрыл его душе путь.

— Но ты справился?

Хотя чего я спрашиваю. Видно, что справился.

Я поглядел на Николя, который сидел на корточках рядом с человеком.

Человеком, который… был вне тела?

Не год, не два…

Больше тридцати лет? Это… да и за тяжкие преступления дают меньше. А он вот… вой оборвался. Николя что-то говорил, но слышали ли его? Я видел, как подрагивают плечи. Я слышал всхлипы и бормотание целителя. И вот руки Николя коснулись головы, и человек обмяк.

— Тимофей, помогите, пожалуйста.

Тимоха подхватил тело.

Поднял. Уложил на постель.

— Что с ним? — спросил Мишка.

— Нервный срыв, полагаю, — Николя осматривал лежащего со своей обычной дотошностью. — И в нынешних обстоятельствах это вполне объяснимо. Как я понял, он не осознавал, сколько времени прошло с момента его… ухода. Скажем так.

А потом осознал.

— И когда пришло понимание, то… реакция вполне естественная. Ему понадобится время, чтобы понять всё. И смириться.

— Он не сойдёт с ума? — уточнил Мишка.

— Не знаю, — Николя покачал головой. — Я целитель. Я могу исцелить тело, но разум — это выше моих способностей. Потрясение будет сильным. И чем оно обернётся, сложно сказать.

Я смотрел на лежащего человека и думал.

— Но одно могу утверждать со всей определённостью, ближайшие сутки он проведёт во сне, — пятерня легла на лоб человека. — Это ему необходимо.

— Согласен, — Мишка потёр шею. — Связь души и тела очень тонкая. Ей нужно время освоиться. А то ещё… второй раз я её не найду. А если и найду, то не уверен, что получится привести. Тут и так, считай, чудо.

Он поднял бубен, который стоял у ножки кровати.

Бережно провёл по нему ладонью. И вновь мне почудилось, что солнце на этом бубне покачнулось, готовое сорваться в полёт кривобокое солнце.

Я спешно отвёл глаза.

— Пусть спит. Завтра поговорим. Он уже назвал одно имя…

— Роземский, — перебил я Мишку. — Извини. Николай Степанович про него рассказал. Роземский Гавриил Петрович…

— Тогда мне нужно позвонить, — Мишка держал бубен крепко. — Потому что, если мы ошиблись…

— То ненамного.

Подозреваю, что и Игнат Илларионович в это дело был втянут по самые уши.

— Только ещё кое-что, — я поглядел на Николая Степановича, потом на Тимоху, на Мишку. — А если нашему новому знакомому помереть? Вот… крик был, так?

А вопил свежевозвращённый изрядно. Его точно должны были слышать за пределами флигеля.

— Вот и скажете, что предсмертный… просто… чую, что дело не только в Роземском.

Потому что я, кажется, начал понимать.

— Роземский, подозреваю, тоже мёртв, как и его начальник.

И не только он.

Или не мёртв? Если он покойник, то зачем убивать Еськова? Чтобы… что? Скрыть участие? Зачем? Мертвецу всё равно, кто там и что о нём подумает.

Значит… значит, Роземский вполне может оказаться живым. Или дело не только в нём? Но чем-то Гавриил Петрович важен.

— Миша… а ты, когда звонить будешь, можешь спросить? Живы ли те, чьи имена указаны в списках? Точнее, все ли они живы?

Ибо есть у меня подозрения.

Почти даже уверенность.

[1] Из мемуаров Дмитрия Благово «Рассказы бабушки», 18 в.

[2] На самом деле дворяне, и не только они, вполне могли жениться на крепостных. Но имелись юридические нюансы. Вольный человек, вступив в брак с крепостным, рисковал сам оказаться в неволе. Поэтому в редких случаях всё-таки сперва старались выкупить невесту, и женились уже на вольной. Самая известная, пожалуй, история — женитьба графа Шереметева на крепостной актрисе Жемчуговой.