Глава 8

У многих инородцев, особенно живущих наособицу и в силу того свободных, как многие полагают, от тлетворного влияния цивилизации, весьма сильна вера в некие потусторонние силы, так называемых духов. Эти духи, по их утверждению, обитают в некоем третьем мире, промежуточном меж миром живых и мёртвых. И порой воплощаются в вещах или людях, влияя на их разум и поступки. Также другие люди, обладая тайным знанием, получают с ним и силу беседовать с духами, а порой и подчинять их собственной воле. Стоит ли говорить, сколь велика их власть над тёмными соплеменниками? Шаманы, не обладая даром, что было не единожды доказано, или обладая весьма посредственным, неразвитым, меж тем кривыми ужимками, плясками и прочими ритуалами, воздействуют на разум слабых и малых, пугая их неведомым…

Заметки путешественника

От признания этого небеса не разверзлись, молнии не громыхнули и только жирная мошка ударилась в тёмное стекло. Но для общей апокалиптичности картины мошки было как-то маловато.

Прям обидно даже.

Я тут сокровенным, можно сказать, делюсь, а ни воплей ужаса, ни отрицания.

— Да… пожалуй, это бы объяснило остальное, — произнёс Тимофей, склонив голову. — И в первую очередь прочие раны. Он спрятал одну среди многих.

Ну да, о чём и речь.

Как там по классике? Дерево в лесу, лист в кроне или дырку среди дыр.

— И наносил их разнообразно, именно, чтобы запутать, — Михаил основную мысль схватил на лету. — А топор и вовсе… эпатажно. Кстати, могло бы и получиться. Да, смерть выглядела бы странной, но мало ли странностей в этом деле.

Согласен. При прочих равных точно списали бы на коллективную казнь предателя высоких идеалов. Если так, то объяснение ничем не хуже прочих.

Но теперь у меня возник другой вопрос — кто это сделал.

И когда?

Евгений?

— А нашли его…

— На даче. За городом. Два часа езды.

То есть отлучиться из госпиталя Евгений мог бы. С его-то даром. Съездить туда, потом обратно… тем более не сегодня, а, скажем, вчера? Или позавчера? Или вообще… нет, покойник выглядит достаточно свежим.

С другой стороны, ткнуть в спину клинком ума не надо, но этого для жертвоприношения мало. Я обозначал, что это жертва, и меня слышали. Но я в целом с Морой связан.

А Евгений?

С третьей, вдруг у него артефакт какой имелся? Если книгу Шуваловых они добыли, то… что ещё могли получить? А вот что угодно. Кроме Громовых и Шуваловых были старые рода. А уж что было у этих вот бывших старых родов в запасниках, одна Мора знает.

Но вряд ли знанием поделится.

С четвертой… ладно, добыл он древний артефакт, пырнул дорогого наставника, отправив его душу известным мне путём. Но зачтётся ли эта душа подарком от папеньки? Снова вопрос… логичнее уж тогда предположить, что сам папенька всё и сделал.

Тогда получается, что не так уж он и болен.

И Мора… подарок приняла, а одаряющего не стала трогать? Не сумела? Не поняла? Или… и ещё. Профессор знал, что папенька предатель. Так какого он спиной-то повернулся?

Не сходится.

— Если вы уверены, что его принесли в жертву, мы обязаны доложить Синоду, — Николай Степанович склонился к ране, потом аккуратно надавил на кожу вокруг. — Кстати, похоже, что эта была нанесена живому человеку… но ни одна экспертиза мои выводы не подтвердит. Это скорее личные ощущения.

Я не экспертиза. Мне и ощущений довольно.

— Алексею Михайловичу, — предложил я. — И Михаилу Ивановичу. А они пусть сами с Синодом дела утрясают. Да и вообще… сомневаюсь я.

— В чём?

— А во всём… вот, Миш, ты веришь? Погляди на этого человека. Он годами скрывался. Выстраивал своё тайное общество. Собирал людей. Плёл заговор… а потом взял и тихонечко умер именно тогда, когда на него вышли?

— Не факт, что тихонечко, — Михаил обошёл стол по кругу. — Но да, я понял… хотя, конечно, и не такое случается. Создал то, с чем сам не справился.

— Создал… или руководил? Или думал, что руководит? Просто… вот слишком уж своевременно. Его нам просто подбросили… как вот приманку.

Мертвец был тих и молчалив, не спешил ни подтвердить мою теорию, ни опровергнуть её.

— Думаю, в кабинете найдётся много интересного, что подтвердит его причастность к незаконным опытам. Возможно, списки имён, лаборатории…

Чем больше я думал, тем яснее понимал, что так оно и будет. И Мишка кивнул.

— Уже, — сказал он. — Есть имена. И адреса… Карп Евстратович ближайшие дни будет очень занят. Или не дни. Недели, если всё сделаем быстро.

— А потом снова будет на сердце жаловаться, — проворчал Николай Степанович.

Мишка лишь руками развёл.

— Я настой сделаю. Укрепляющий. И проследите, чтобы принимал. И чтобы питался регулярно. Никому не станет легче, если он надорвётся или вовсе…

— Прослежу, — Мишка посмотрел. — Я тоже буду занят. И долго. Он просил вернуться, как что-то станет ясно. Сами понимаете, дело такое… и доверяет он не всем. Судя по некоторым именам, придётся… сложно. Понадобятся веские доказательства, да и то… не представляю, какими они должны быть, чтобы нам поверили. Государь лично контролирует это дело. И возможно, что до суда и вовсе не дойдёт. Ещё и Синод с его… в общем, сложно.

Сложно.

И главное, настолько, что ни на что другое сил не останется.

Не на это ли папенька рассчитывал? А что, план ведь хорош. И вообще, можно сказать, классика: убрать одного врага руками другого.

А значит, что?

Значит, возвращаемся к папеньке. Он, конечно, мудак и сволочь, но на что-то же рассчитывает… на что-то весьма глобальное. Надёжное. На что-то, что позволит ему вернуться в мир живых.

И не просто так, а победителем.

Спасителем?

И он отнюдь не мечтатель. Нет, план у него имеется. И надо понять, каким боком он нам выйдет.

— С одной стороны, мне хочется, чтобы ты ошибся, — сказал Мишка презадумчиво. — Но с другой, я отдаю себе отчёт, что, скорее всего, ты как раз прав. Вот только это снова всё усложняет. И там, наверху, найдутся те, кто решит, что слишком сложно — это не есть хорошо.

Не есть вообще плохо.

Но ладно.

— Вскрытие я всё-таки проведу, — проворчал Николай Степанович, сдерживая зевоту. — Потому как порядок должен быть.

— Будет, — сказал я. — И…

Я поглядел на стену.

— И надо допросить того, кого вы перевезли во флигель. Причём срочно. Он что-то знает. И что-то настолько важное, что они тратят время и силы, пытаясь добраться.

Поэтому он нам нужен. Причём чем раньше, тем лучше.

— Там сложно всё, — Николай Степанович потёр шею. — Его нам отдали неохотно. Если сперва сестра Еськова нисколько не возражала против обследования, то после резко изменила своё мнение. Причём высказалась весьма категорично. Мол, не желает, чтобы над братом ставили эксперименты. При этом даже переместила Леонида из старой клиники в новую. А та расположена на территории монастыря и весьма закрытого. Алексею Михайловичу пришлось вмешаться. И пациент находится в, мягко говоря, неудовлетворительном состоянии. За ним присматривали, но…

Не слишком себя утруждая.

Человек был худ.

Он и на человека-то походил весьма условно. Коричневая кожа, причём не от загара, а словно бы сама по себе, обтягивала кости. И плотно. Так, что каждая была видна отчётливо. Да что там кости, я швы на черепе разглядеть мог сквозь эту вот пергаментно-тонкую кожу.

— Его голодом морили, что ли? — тихо поинтересовался Мишка.

Мужчина, обряженный в рубаху, которая не прикрывала и колен, держал в руках кусок хлеба. И на Мишкин голос даже не обернулся. Он сидел, уставившись в одну точку, в стену палаты, и улыбался тихой улыбкой безумца.

— Скорее никто не давал себе труда напоминать ему, что надо есть, — Николай Степанович подошёл к пациенту и взял его за руку, ту, что сжимала хлеб. Руку он поднёс ко рту. И тогда ноздри непомерно огромного на этом узком лице носа дрогнули, и мужчина сам потянулся к еде.

Один укус.

Рука, которую Николай Степанович отпустил, падает. А пациент, проглотив кусок, целиком, даже не разжёвывая, снова замирает. И взгляд его устремляется к стене.

— Он не испытывает голода или жажды, однако всё одно тело нуждается и в еде, и в воде. Как понимаю, в прежней лечебнице за ним ухаживали не в пример лучше. Потому он и дожил до наших дней.

Человек не шевелился.

Он и моргал-то редко.

И как его допрашивать? Чтоб… но надо. Как-то вот надо…

— А вот в монастырской лечебнице больше уповали на милость Господа и молитвы, — Николя снова поднял руки. Широкие ладони казались несуразно огромными для иссохших рук. Но зеленоватая целительская сила окутала их, просачиваясь сквозь кожу. — И ему повезло. Еще несколько дней и даже я не помог бы…

Милость, значит…

— А она объяснила, почему перевела? — Мишка разглядывал Еськова пристально. — В монастырскую?

— Деньги. Лечебница стоила дорого. А женщина не так давно овдовела, вынуждена была съехать со съёмной квартиры. Наследство муж оставил скромное, а у неё дети… — сказал Николай Степанович. — Правда, сколь мне известно, дочь её получила наследство от дальней родственницы, весьма круглую сумму, которая составила недурное приданое. Да и сын не меньшую…

Ещё одно чудесное совпадение.

— Я разговаривал с ней. Пока она хотела говорить. Всё повторяла, что демоны забрали душу её брата, что она столько лет надеялась на помощь врачей, но они не помогали. А вот Господь всё видит и подарит ему успокоение.

— Что с ним? — шёпотом спросил Тимоха и поёжился.

Кажется, он увидел в этом безумце себя.

— Как ни странно, физически он вполне здоров. Истощён до крайности, само собой, но это поправимо. Уход. Забота. Занятия. Его нужно не только кормить и поить, но и выводить гулять, заставлять двигаться. Он не сопротивляется. Вообще по ощущениям он как бы и не здесь… кстати, повреждений мозга, как и следов их, я не обнаружил. Иногда случаются приступы, когда он кричит, но весьма краткие.

— Позволите? — Мишка шагнул вперёд. — Конечно, я ничего такого не пробовал, но…

Он вдруг издал низкий горловой звук, такой… неприятный до крайности. Настолько, что и Тьма зашипела.

И человек дёрнулся. Он повернулся резко так, и показалось, что в выпуклых, каких-то по-совиному округлых глазах его появилось осмысленное выражение.

Правда, тотчас исчезло. И он отвернулся.

— Что вы сделали? — спросил Николя.

— Позвал. Он не сошёл с ума, — Мишка присел перед безумцем. — Точнее это не то безумие, которое происходит от травмы головы. Просто его душа потерялась. Хотя и не утратила связь с телом полностью.

Безумец качнулся влево.

И вправо.

И губы его искривились, словно он того и гляди заплачет. Правда, длилось это всего мгновенье. И вот уже снова черты разгладились, вернув на лицо прежнюю безмятежность.

— Миш, а ты можешь её вернуть?

— Попытаться могу. Но… — Мишка не спешил подниматься, уже он взял руки, повернул ладонями вверх, разглядывая линии, точно пытаясь прочесть в них будущее. — Я получил знание. Много разного знания. Мои предки меня увидели. И она тоже… благословила. Если это можно так назвать. Но… понимаете, теория — это одно. А практика… это ж не дар, и не артефакторика. Это… это вообще странно всё! А у меня даже бубна нормального нет.

— Купим, — решительно произнёс Тимоха. — Если надо…

— Не стоит. Матушка… кое-что оставила. Просто… всё это такое безумие!

Кто бы говорил.

Почему-то я думал, что бубен будет большим. А этот… детский какой-то. Чуть больше Мишкиной ладони. И тот, кажется, смущается, что размером, что вообще всем этим процессом.

— К нему привыкнуть надо. Я и вожу с собой. Пробую… в общем, вроде и знаешь, как надо, но пока не очень получается. Это как с музыкой. Когда знаешь, на какие клавиши нажимать, но… — он пошевелил пальцами. — Практики не хватает.

Человек сидел, по-прежнему уставившись в одну точку.

— Только, — Мишка тряхнул бубном, и я услышал не звук, скорее эхо его, такое, далёкое, как раскат грома. — Я вас попрошу выйти. И… пока не замолчит бубен, не входите.

— А мы услышим? — уточнил Николя.

— Услышим, — я точно знал, потому что этот звук всё-таки настиг нас, ударив по ушам. — Я так точно…

Эхо его гудело.

— Мы будем в соседней палате, — Тимоха подхватил сумку. — Если вдруг что, кричи.

— Теней не пускайте. Я пока не особо толковый шаман, поэтому… ну, мало ли что, — Мишка покрутил бубен. — Матушка сама его сделала. По-хорошему, надо бы, чтобы я ушёл в лес и позвал зверя, чтобы одолел его в честной схватке и снял шкуру, а её выделал… а это так, это временно.

И коснулся бубна кончиками пальцев. А я увидел рисунки, такие, с виду совершенно детские. Точка-точка-огуречик… и ручки-палочки, солнце кривоватое, но оно вдруг шевельнулось, грозя свалиться на протянутые руки нарисованных людей, покатиться по ним, сминая острыми лучами.

Открыл глаза я уже в соседней палате.

— Ты как? — Тимоха нависал надо мной.

— Бубен слышал?

— Нет.

— А я слышал.

— Как с душами, — Тимоха не удивился. — Значит, будь осторожней. Сав… ты и вправду.

Буду.

Я хотел бы быть осторожней.

Но тут бубен запел.

Я и не знал, что бубен так может. Тук-тук-тук… то глухо, то звонко, и вот уже не стук, а голос. Точнее голоса. Один низкий, рычащий, он мчится водяным потоком по дорожке из камней, прыгает, норовя разбить, разломать их. Второй мягкий, тоже вода, но другая, что пробирается осторожно, обходя преграды, ластясь к их поросшим тиной бокам.

И где-то за водой стук.

Перестук.

Я открыл глаза.

Белое поле.

Снег.

Чтоб… кажется, провалился. Или… куда? Ещё один мир? Пространство? Нет, не ещё один. Это её место. Здесь снег и снова снег, куда ни глянь — белая равнина.

Как?

А главное, что мне делать-то?

Идти на голос бубна. Я слышал его, снова раскатами грома. И сделал шаг. Снег был твёрдым, как настил из дерева, и следов моих не оставалось. Но бубен загремел звонче.

Ближе.

И ещё шаг.

И я мысленно потянулся к Мишке, а на третьем шаге встал рядом. Точнее за спиной его. Здесь Мишка другой. Здесь на нём не костюм, но долгополая шуба, расшитая чёрными и красными бусинами. Он кружится, и полы поднимаются, метут снежную труху. Широкие рукава, украшенные перьями, почти не отличить от крыльев. Вьются змеями двенадцать кос. Я не считал, я знал, что их двенадцать. И в каждую вплетена кость.

Это важно.

Бубен в его руках похож на солнце. Он горит ярко-ярко, и от него свет ложится длинной дорожкой, уходя куда-то вдаль.

— Я тебя не звал, — Мишка повернулся ко мне, но тень его, отделившись от тела, продолжила пляску. Она кружилась и ударяла в бубен, порождая вспышки света. — Савелий, ты должен вернуться. Это опасное место.

— Я не знаю как.

— Тогда… стой. И не отходи. Руку.

Я протянул.

Мишкины пальцы показались раскалёнными. Я едва сдержался, чтобы не выдернуть руку, но Мишка, словно почувствовав это, схватил меня, сжал.

— Ты слишком часто подходил к краю. Это опасно, — сказал он. — Очень. Связь души и тела истончается.

— И может порваться?

— Может, — его лицо расписано бурыми полосами.

— И что тогда?

— Ты видел, — Мишка произнёс это спокойно. — Но если связь разорвётся, то твою душу ни один шаман не отыщет.

А глаза у него отсвечивают зеленью. И вид жутковатый, говоря по правде. А ещё эта сила не только в глазах. Его тень, та, что скачет с бубном, выплетая нить из света и звука, тоже светится.

— Это что вообще? — я указал на неё.

— Тень. Не та, что внутри тебя. Этих не выпускай. Они тоже твоя связь.

Понял.

Чтоб, а и вправду не очень здорово, что я так легко проваливаюсь, причём не всегда физически.

— У каждого шамана есть тени его души. Чем шаман сильнее, тем их больше. У меня пока одна.

— А почему зелёная?

— Камень зовёт.

— Ты ещё… не искал его?

Мишка покачал головой. Вздохнул и признался:

— Боюсь.

— Чего?

— Духи Севера — это не люди. И взяв его силу, я могу перестать быть человеком. А я пока не готов.

— Но…

— Договор будет исполнен. Однако не обязательно сейчас. У духов нет чувства времени. Как и у душ, что забыли дорогу к телу.

— Камень даст тебе силу?

— Да. Но бесплатной силы не бывает. Поэтому, если можно справиться без него, я попробую… потом, когда история завершится, я возьму камень.

— И станешь духом?

— Быть может. Или не стану, но пойму, что должен уехать. И не смогу противиться этому желанию. Поэтому пока… как-нибудь так.

Мишка знает, что нужен нам.

И спасибо ему.

Звук бубна стал тише.

— А он отзовётся? Этот Еськов?

— Я взял его кровь, — Мишка ответил не сразу. — И всё зависит от того, как далеко ушла душа. Услышит ли она вовсе мой зов.

Услышала.

Это была тень, там, на краю, где белый снег касался сизого неба. Она появилась чёрным пятном, резким, выделяющимся на фоне ровных красок здешнего мира.

Мёртвых?

Живых?

И голос бубна изменился, став злее, требовательнее. Он торопил. Он говорил, что человеку следует поспешить.

И вот он перед нами.

Гость?

Странник? Заблудившаяся душа? Парень, который сошёл со старого снимка, немного взъерошенный, растерянный и счастливый.

— Я уж было подумал, что заблудился! — воскликнул он. — Господи, с самого начала следовало понять, что это всё — чистой воды авантюра! Я, конечно, доверяю Гавриилу Петровичу, но этот его опыт совершенно точно выходит за рамки разумного. Не представляю, как позволил себя уговорить…

Он и выдохнул с явным облегчением.

— Вас ведь Гавриил Петрович послал? За мной, да?

А это кто такой?

— Да, — Мишка протянул руку. — Идём со мной. И ты, Сав… я постараюсь дотянуть обоих…