Глава 10

Вчера на улицах Москвы можно было видеть впервые на работе городской автомобиль, специально приспособленный для перевозки больных из одной больницы в другую. Вчера был сделан первый рейс с 6-ю больными из Басманной больницы в больницу общины «Утоли мои печали».

Автомобиль делает оба конца всего в один час.

Московские вести

Ночь на дворе.

Евгений по-прежнему спит, правда, сон у него нервный. Ворочается он с боку на бок, бормочет что-то, нервно рукой взмахивая. И порой и откровенно поскуливать начинает, как-то совершенно по-собачьи.

Тьма, устроившись в изголовье кровати, наблюдает.

Призрак занял место у изножья. И снова обличье пса принял. Хорошо, что тени людям не видны, а то бы Женечку могла и кондрашка хватить, проснись он ненароком. Уж больно своеобразной получилась собачка. Татьянина Птаха на подоконнике расхаживает из стороны в сторону и клювом клацает, точно пытается сказать что-то.

— Не понимаю, — сестрица моя стояла за дверью палаты, но я не сомневался, что Евгения она видит не хуже, чем я. Взгляд вот поплывший, слегка рассеянный. Интересно, я тоже так выгляжу, когда смотрю через теней. — Зачем вообще я ему понадобилась?

— Ты умная. Красивая.

— Он менталист, Сав, — она всё-таки улыбнулась и посмотрела на меня. Какой женщине не приятна похвала? Пусть и от младшего братца. — Умная и красивая — это мало. При желании он мог бы очаровать любую. И умнее. И красивей. И богаче.

— Ну, как я понял, он не такой сильный менталист…

— Дело не в силе, — Татьяна приняла протянутую руку, оперлась на неё. — Дело в умении. Ему не надо внушать любовь. Можно просто сделать так, что люди будут испытывать симпатию. Знаешь, бывает, что встречаешь кого-то, кто просто нравится. С кем интересно. Весело. С кем хочется проводить время…

Или слушать, что он говорит.

А ведь откуда-то этот Евгений взялся.

Откуда?

На той фотографии его не было. Значит, он не учился с отцом. Однако меж тем они не просто хорошо знакомы. Нет, они близки. По-настоящему. Настолько, что папенька ему доверился. Ну, в той степени, в которой он вообще способен кому-то доверять. И при этом с ним Евгений тоже держится на равным.

И вот возникают вопросы.

— Тань, а Тань?

Похоже, путешествие на ту сторону как-то перевернуло мои мозги, потому что теперь мне всё казалось более чем связанным.

Целитель?

Целители в этой истории были. Как и человек, который по происхождению прекрасно знал внутреннюю кухню Гильдии. И людей… он управлял не процессами.

Людьми.

А уже люди управляли процессами.

— То есть менталист может внушить симпатию?

— Не внушить. Скорее вызвать. Они ведь чувствуют людей, даже не влезая в голову. Свойство дара такое. А при желании вполне могут и влиять на чувства. Это уже требует определённых навыков, но это не внушение, другое. А значит, сила не нужна.

Ага… и где я недавно слышал про такого замечательного человека, который у всех вызывал, если не восторг, то всяко симпатию?

— А дар? Не защитит от воздействия? — уточнил я.

— Если навязывать мнение, то защитит. А если потихонечку… знаешь, некоторые не имеют явного дара, но обладают способностью нравиться. И вот тут дар не поможет. Так что при желании он мог бы найти себе жену…

— Получше? — уточнил я.

И был удостоен мрачного взгляда:

— Да, — произнесла Татьяна. — Пусть не из числа княгинь, но дворянку, с состоянием, с приданым. И даже сделать так, что и её родители или опекуны не стали бы выступать против их брака. Да что там… дело ведь даже не в женитьбе. Человек, который умеет чувствовать других и нравиться, он ведь в любом месте карьеру сделает. А он здесь. Зачем-то. Более того, он не пытался со мной сблизиться. И это тоже удивляет. Если я ему настолько интересна, как ты говоришь, то что ему стоило познакомиться? Пообщаться?

И в общении промыть мозги?

Действительно.

Дар? У меня тоже дар, но что-то не помню, чтобы он Евгению помешал. Да, тот клял охотников, однако же работал. И значит, мог работать.

Тогда в чём дело?

Зачем ему нужна моя сестра? Но при этом он её сторонится? Как-то вот не стыкуется одно с другим.

— Ладно, Тань, разберемся. Если что… Николай Степанович его лично прикопает. Но пока…

Пока Евгений нужен.

Точнее не он, а папенька.

Вот только уж больно всё красиво выстраивается.

Чаепитие это можно было назвать не ночным — предрассветным. Но и плевать. Самовар. Хлеб. И ломти белого рассыпчатого сыра, который я сверху солил, пусть даже сыр и был солёным. Варенье какое-то прямо в банке. И сахарница без крышки.

Тишина.

Почти.

Мишка слегка отошёл, во всяком случае больше не кажется землисто-бледным. Сидит, грызёт кусок сахару с задумчивым видом. Нас увидел, вскочил, уступая Татьяне место. Мы не внизу, в кабинете, как я понял, Николая Степановича. Не сказать, чтобы просторном.

И не сказать, чтобы роскошном.

Стол огромный. Папки с бумагами. Шкафы опять же с бумагами. Стулья. Кресло у окна. Ну и самовар с вмятиной почему-то.

— Четверо, — сказал Мишка, глядя на меня. — Четыре покойника. Два самоубийства и ещё два… ну, как этот наш, Игнат Илларионович. С признаками насильственной смерти, но там надо разбираться. Ещё двенадцать задержали живыми. И процесс только начался.

А значит, будут ещё покойники.

— Савелий, ничего объяснить не хочешь?

Не то, чтобы хочу, но придётся. Однако для начала я уточнил:

— Те, кто умер, они ведь старше остальных? И не ученики, не подмастерья?

— Тут не скажу, — Мишка опустился на табурет. — Могу спросить, хотя там тоже статус вряд ли пока занют…

— Не стоит. Хотя… нет, спроси, но не сейчас. Срочности точно нет.

Мишка кивнул и на меня уставился. Вот чего так смотреть-то? Я же, главное, не могу отделаться от ощущения, что там, за чертой, он и был настоящим. А не этот, с желтушным фингалом и в костюме. И если так, то…

То он раскопает могилу матушки.

Добудет то ли камень, то ли кристалл. Вернётся на Север. А вернётся ли с Севера? И человеком ли? Прямо и тянет сказать, что не надо ему туда.

Вот совершенно точно не надо.

Только молчу, зная, что Мишка не послушает. Это долг и даже не его личный, но матушки. А здесь к подобным долгам относятся серьёзно. И почему-то то, что с Мишкой может приключиться, волнует меня куда больше покойников.

— Сав, почему ты об этом спросил? — поинтересовался Тимоха, глядя снизу вверх. Буча нависла над его плечом и тоже смотрит, и выражение лица-морды у них, если не одинаковое, то весьма и весьма к тому близкое.

Я вздохнул.

И ответил:

— Потому что появилась одна теория… он убирает свидетелей.

— Кто?

— Отец. Он прямо заявил, что хочет вернуться, так? Точнее, это не вопрос. Утверждение. Надоела подпольная жизнь. А тут и деда не стало. Может, он не рисковал с ним связываться, может, тогда ещё сил не имел достаточных или что другое причиной. Главное, что сейчас-то место главы рода освободилось. Он так думает, Тим.

— А Тимофей… — Татьяна поглядела на братца. — Есть ведь Тимофей…

— Который до недавнего времени был, как бы… слегка не в себе. Это первое. И второе. Отец не воспринимает тебя, Тим, всерьёз. Как и меня. И Татьяну.

Про Мишку он вообще не упоминал. То ли забыл, что такой сын у него вообще имелся, то ли посчитал не стоящим внимания.

— Мы для него дети. И не важно, сколько времени прошло. А ещё он твёрдо уверен в собственной гениальности. О том, что ты с Госпожой встречался, он не знает. Как и то, что заключил новый договор. К ней он пока не рискнул бы соваться, понимает, что у Госпожи к нему будут вопросы.

И потому принёс дорого учителя — или не учителя? — в жертву.

А возможно, что и не только его.

Конечно, вопрос, достаточно ли будет пары-тройки человеческих жертв, чтобы его простили… но это уже материи вышние.

— Но отец явно планирует договориться с богами. Думаю, что уже начал. И думаю, у него может получиться.

Всё-таки сущности мыслят совсем иначе.

— А вот люди, с людьми всё куда как проще. Философов нам практически слили…

— Савелий, что за выражения!

— Извини, Тань, но как это ещё назвать? Вот буквально на блюдечке поднесли имена и фамилии. И тем самым плотненько так заняли, что жандармерию, что Романовых. Нет, нет, — я замахал руками, потому что Мишка явно готовился возражать. — Я уверен, что там не случайные люди… много неслучайных людей. Думаю, что где-нибудь и списки революционеров найдутся, и бандиты. Эксперименты, экспериментаторы, лаборатории тайные. В общем, работы точно надолго хватит.

— А при чём тут покойники? — Мишка потрогал подбитый глаз и поморщился. — А можно это вообще убрать?

— Можно, — сказал Николай Степанович. — Но я не стану. Чтобы вы в следующий раз сперва думали, потом делали.

Жестоко.

— Вот-вот, — Тимоха с ним согласился. — Сперва надо тень пускать, а потом уже самому лезть. А не это вот геройство…

— Да я ж не нарочно! Я просто не привык. И вообще, она ещё маленькая, — проворчал Мишка, и его тень, высунувшись из-под руки, заурчала так, успокаивая. — Она безобидная…

Николя нервно хохотнул.

— А надо, чтобы была большая и обидная, — проворчал Тимоха. — Тогда и глаза целыми будут, и рёбра… и вообще… значит, Савелий, ты думаешь, отец убирает бывших друзей руками жандармерии?

Говорю же, умный у меня братец.

Быстро дошёл.

Я в той жизни долго тупил и сомневался, пытаясь понять, кому оно надо, своих сливать. Зачем. Мы ж братья. Мы ж одно целое. Друг за друга против всего мира и прочая дребедень.

И сама мысль, что кто-то может оказаться крысой, причиняла боль.

А уж когда я понял, кто, так вообще… тут проще. Тут я не внутри, снаружи, потому и вижу всё, как оно есть.

— Да, — подтвердил я. — И не столько друзей, сколько тех, кто знал лично его. Кто мог бы рассказать о… скажем так, не самых полезных для репутации вещах.

— Но мы и так знаем, что он — один из мастеров. И что участвовал во всем этом, — сказала Татьяна и оглянулась на Николя.

— Боюсь, знания недостаточно, — тот протянул руку. — Одно дело умозаключения… тем более всегда можно сказать, что это оговор. Результат женской мнительности.

Она вспыхнула, но тотчас взяла себя в руки.

— Или просто попытка вчерашнего сумасшедшего вернуть власть над родом. Или предположения обиженного мальчишки. Даже если дело дойдёт до Синода, если подключатся Исповедники, то ни ты, ни я, ни Савелий… никто не сможет заявить, что видел, как твой отец совершал что-либо противозаконное. А умозаключения, как бы искренне мы не верили в их правдивость, доказательствами не являются.

— Поэтому он и убирает тех, кто видел или мог видеть, слышать, просто знать, — проворчал я. — Тань, он с ними ещё пару лет назад разбежался, когда стелу эту взорвал и весь эксперимент запоганил. Но они считали, что папенька помер. Это идеальный момент, чтобы уйти, уехать, начать жить с чистого листа. А вместо этого он остался, сидел где-то и… не знаю, собирал союзников?

Как минимум один у папеньки есть.

— Выстраивал новый план? С чистого листа его не устраивало. Всё-таки возраст и силы уже не те. И зачем с чистого, когда можно с прежнего? Вот и что-то там химичил. А теперь пользуется ситуацией.

Причём готов поспорить, что во многом эта ситуация возникла его стараниями.

— Это как-то… мерзко, — сестра вздохнула. Посмотрела на меня и снова вздохнула. — Но похоже, что ты прав.

Прав.

Конечно, прав. Не знаю, жив ли Роземский или уже давно на той стороне, но помимо него были бы и другие. Однокурсники, которые точно знали довольно много. И первые ученики, от них поначалу вряд ли бы скрывались. И потом, последующие…

— Поэтому он и до старого приятеля пытается добраться… тот ведь с самого начала был в курсе. В деле.

— Тогда почему он его раньше не убрал? — Мишка снова потрогал глаз. Николай Степанович отвернулся, сделав вид, что его что-то очень заинтересовало, что-то, находящееся на другой стороне стола. — Если всё так, то логичнее было бы сразу избавиться.

— Раньше он не представлял особой опасности. Да и не был никому нужен. Сидел себе на попечении сестры, потом в богадельне. Помирал потихоньку… о нём все забыли. Так к чему тратить силы? А тут мы вспомнили, зашевелились. Не знаю, за Еськовым приглядывал папенька или за нами, но наш интерес к нему не остался незамеченным. А в теории… скажем, если вызвать Исповедника, он сможет сумасшедшему в голову залезть?

— В теории — сможет. Воспоминания сохраняются, несмотря на безумие, — ответил Мишка. — И в суде подобное свидетельство будет принято. Хотя, конечно, когда за дело берутся Исповедники, то обычный суд уже и не нужен.

Что-то такое я и предполагал.

— В общем, как минимум один свидетель у нас есть. Правда, с учётом того, что мозгами он отъехал довольно давно… Тань, я знаю, что так говорить нельзя, но ведь правда же!

Сестра лишь вздохнула.

— Да и знать Еськов будет не так уж много. Может, что-то расскажет про общую задумку… может, ещё какие грешки прошлого вытряхнет, но дела сегодняшние — это мимо его.

Однако рисковать папенька не желает. И тут я его понимаю. К нему и без того вопросов будет прилично, так что ни к чему давать и малого повода.

— Я сообщил, что пациент впал в кому, — сказал Николай Степанович. — Я его погружу в глубокий сон, от комы его и специалист не отличит. Стоит ли его переводить отсюда? И куда?

— Нет, — Мишка покачал головой. — Мне надо подумать, куда. А пока пусть кто-то из персонала убедится…

— Алечка, — сказала Татьяна. — Она очень… общительна. И эмоциональна. Сильно переживает о каждом больном. И рассказывает всем о переживаниях охотно.

— Тогда пусть поможет завтра. А когда станет понятно, куда перевозить, то и вынос тела устроим. А я позабочусь, чтобы самочувствие нашего друга не позволило ему сделать глупости, — Николай Степанович кивнул и улыбнулся.

Вот в самом деле, какой дурак решил, что целители добрые?

— Но держать его здесь нельзя. Евгений может попробовать ускорить процесс. Или ещё что произойдут. Поэтому, Михаил, всё-таки подумайте, куда можно перевезти несчастного. Но никаких решеток! И место нужно спокойное, такое, чтобы не усугубить положение. Его разум в смятении и понадобится…

К Шуваловым?

Нет, слишком всё на Шуваловых сходится. К Алексею Михайловичу?

— Куда-нибудь, где о нём не узнают… — я потёр переносицу. В голову ничего не приходило.

— Не узнают, — Мишка вот имел своё мнение. — Если Василий ушёл в подполье… извините, не могу я его отцом называть. И Громовым тоже.

Мы и согласились, что не надо. К чему себя насиловать?

— Он мог сохранить отдельные связи, но и только. Сомневаюсь, что за пару лет он создал бы собственную агентурную сеть. А теперь, когда сама организация Философов разрушается, и вовсе сложно… это ведь структура. Пережми отдельные узлы и всё. Да, кто-то связан с людьми из жандармерии, канцелярии. У кого-то будет допуск во дворец. Кто-то что-то в ином месте услышит. Но они ведь рассказывают об этом не мастерам, а ученикам, те выше и дальше. И вот все эти цепочки разорвутся.

Логично.

— Поэтому Василий рискует, действует наобум. И менталиста сюда отправил именно потому, что вряд ли у него есть выбор. Люди — тоже ресурс. А когда ты прячешься, то доступ к ресурсам ограничен.

Да, если так.

Получается… а получается, похоже.

— Может, он поэтому и откладывал возвращение… ждал?

— Выставки? — я почесал стопу. — Всё опять сводится к ней…

Картинка складывалась. Может, и неполная, но хоть какая-то.

— Он там и планирует явить себя миру, — произнёс я, сунув руку в карман. — И заодно познакомить всех с великим своим открытием… а что, выставка же научная в том числе!

Тимоха фыркнул.

— И как он это сделает?

— Ну… как по мне, самый простой способ — всех спасти. Красиво. Демонстративно. Прилюдно. Чтоб ни у кого не осталось сомнений в его уме и величии. А с учетом присутствия Романовых… Тим, вот скажи, если он спасёт семейство Романовых, его наградят?

Мрачный взгляд стал ответом.

— И наградят, — сказал Мишка. — И главой рода сделают, несмотря на… обстоятельства. В конечном итоге, договор с богами — это одно, а законы людские — другое. Даже если будут подозревать, но…

— Подозрения к делу не пришьёшь, — я сделал вывод. — А он убирает всё, что как-то можно пришить к этому делу. Он и его приятель…

— Но… как? — Татьяна поднялась и тут же села, выдохнула, пытаясь успокоиться. — Если их всех задержат, то покушения не будет.

— Во-первых, не факт, что задержат всех, — ответил ей Мишка. — Возможности жандармерии всё-таки ограничены. А потому кто-то да сумеет скрыться. Получит предупреждение, сигнал или просто поймёт, что нужно уходить. Доберется до приграничья, а там и в царство Польское, и дальше… в общем, тропы уже известные. А во-вторых…

Он вздохнул тяжко так, поглядел на Тимоху, Татьяну, на меня вот тоже. И почудилось, что глаза Мишкины отливают той запредельной зеленью.

— Во-вторых, думаю, он не будет полагаться на случай. Слишком многое поставлено на кон. Он или выведет из-под удара отдельную группу, скажем, представившись кем-то из мастеров. Или… создаст свою.

Я бы поставил на второе.

Со своим всегда надёжнее.

— И позволит этой группе организовать покушение. А потом всех спасёт… — запредельно мрачным голосом произнесла Татьяна.

— Именно. И не просто спасёт. А сделает это как-то… красиво? Не знаю, эта пирамидка его не просто игрушка, она нужна там… — я потёр переносицу и зевнул. — Извините… так вот, он сделает всё так, чтобы не осталось сомнений в его героизме. И, думаю, удостоившись чести говорить с государем, поведает ему печальную историю, как ушёл из рода, чтобы найти виновных в гибели Громовых и покарать их. И многие годы потратил на это. Может, добавит, что внедрился в тайную организацию. Осознал, как она протянулась от моря до моря, проникла во все сферы. Понял, что никому нельзя верить. И начал собственную войну, как подобает истинному герою. Ну и прочих заслуг приплетёт. А уже после добавит, что вернулся, когда понял, что неразумные его детишки не справляются с бременем родовой силы… ну и так далее.

И поэтому лично я вижу одно решение.

Радикальное.

Мишка с Тимохой, переглянувшись, кивнули друг другу. И стало быть, не только я это решение вижу. А главное, ни у Мишки, ни у Тимохи не возникнет сомнений и моральных терзаний.

И потому у меня возник вопрос:

— Тань, а Тань… слушай, а может, ты на воды всё-таки уедешь? Куда-нибудь там… не знаю, в Крым?

Куда тут вообще на отдых ездят-то? Мальдивы с Гавайями, как понимаю, ещё не в тренде, но в целом-то где-то люди должны отдыхать.

— Я не…

— Тань, а он прав, — Тимоха поддержал меня. — В самом деле, теперь и можно. Философам не до экспериментов, революционеры тоже в ближайшее время будут заняты. У отца других забот хватит, а ты…

— А я, — сухо произнесла сестрица, — вас, обалдуев, не брошу! Потому что знаю я… стоит отвернуться, и вы тотчас попытаетесь героически помереть. И вообще, я тоже на выставку собираюсь. Что? Или по-вашему, женщинам туда нельзя?

— Можно, но…

— Сав, помнишь, ты говорил, что в каждом автомобиле нужна специальная аптечка?

Я? Такое говорил? В упор не помню. Хотя… да, я много чего говаривал. И вполне мог про аптечку упомянуть.

— И мы с медсёстрами подумали, что это отличный вариант. Она нужна не только в автомобиль, но и в каждый дом. Особенно там, где есть дети. И создали набор, который в принципе легко собрать в аптечной лавке, но удобнее, когда он уже будет готовым. Там и бинты, и дезинфицирующий раствор, мазь заживляющая… всякое такое. Конечно, это не сказать, чтобы большое достижение, но девочки согласились, что очень удобно всё вышло. Ещё можно рекомендовать держать подобные, допустим, у городовых или в полицейских участках, или в иных местах, чтобы любой мог обратиться за помощью, особенно, когда случаются ярмарки или гуляния. Там часто бывают травмы…

Татьяна запнулась и, порозовев, спросила:

— Глупость, да?

— Глупостью будет не попробовать, — ответил ей Тимоха и натужно улыбнулся. А ведь он может приказать. Как глава рода. Как старший брат. Взять и просто своим высочайшим повелением отправить Татьяну на воды или просто куда подальше. И ему она подчинится.

Дед так бы и сделал, как мне кажется.

Но Тимоха — не дед.

— Тем более и вправду толковая вещь, — Мишка поддержал идею. — Я бы от такой точно не отказался. Соберёте?