Глава 7

В особенности большую пользу могла бы приносить фотография в осмотрах по делам об убийствах, виновные в которых еще не известны: здесь каждая мелочь имеет значение, а между тем часто при осмотре довольно трудно угадать, на какие именно мелочи следует обратить преимущественное внимание; фотография передаст все без упущений. Притом, как бы ни был добросовестен и тщателен осмотр, как бы он ни был ясно, последовательно, картинно и даже художественно изложен, описание никогда не может дать такого наглядного представления, как фотография.

«Практическое руководство для судебных следователей»[1]

Сестрица и вправду ругалась.

Матом.

Что сказать, истинные леди даже матерятся интеллигентно. И недолго. Потому что выругавшись, она выдохнула и жёстко произнесла:

— Нет. Он не может вернуться.

И добавила, словно пытаясь убедить себя:

— Не может. Просто вот взять и вернуться! И решать, что мне делать. Как он… почему…

— Тихо, — Тимоха надавил на плечи, заставив присесть. Посмотрел на Николая, который выглядел растерянным, но при этом сосредоточенным. Как человек, который мысленно перебирает способы решения проблемы. А поскольку вопрос затрагивал и его интересы, то мы решили, что ещё одна голова точно не будет лишней.

Мне, правда, было слегка неловко. Ну, за то, что сразу не рассказал, с кем встречался. Но, думаю, Николя поймёт.

— Решать, что нам делать, отец действительно не может. И вернуться. Ты же ему не сказал?

— О чём?

— Что мы заключили новый договор? С… Госпожой.

Тимоха произнёс это тихо. А я понял, что и вправду не сказал:

— Из головы как-то вылетело. И вообще, чем меньше он знает… кстати, с ней он, думаю, тоже рассчитывает договориться, но я пока не понимаю как.

Не взятку же предложит.

Или взятку?

Что вообще можно предложить богине… не что.

Кого.

Кого-то, кто её нужен сильнее, чем беглый Василий Громов.

— Тим, — я встал. — Нам надо ехать. К этому… к Бестюжину.

Если ещё не поздно.

Или уже…

Поздно.

Сколько времени прошло, пока я там в подвале валялся? А потом? Пока с Николя говорил. С Евгением этим. С…

— Тим, ты со мной. Миша… Тань, присмотришь за менталистом? Пусть спит. Тьма из него прилично сил выпила. Проспать в теории должен долго. И завтра проснётся не совсем здоровым.

— Совсем нездоровым, — поправил меня Николя и как-то так, что прямо не по себе стало. — Это госпиталь. Здесь всякое случается. Говорят, что в таких местах особенно легко подцепить заразу.

Ну да.

А уж когда руки тянешь к невесте главного целителя, так оно почти и неизбежно.

— Однако, — продолжил он тоном в высшей степени спокойным, — спешить вам некуда. После беседы с вами, Савелий, я связался с Алексеем Михайловичем. И узнал, что к преогромному огорчению последнего Игнат Илларионович Бестюжин скончался.

И почему я не удивлён?

Даже обидно как-то.

— Когда?

— Пока не скажу. Собственно, именно поэтому я и вернулся. Возникли некоторые вопросы… и не только относительно времени. Причину смерти тоже предстоит установить. Его везут сюда.

— Допрашивать?

— Боюсь, в том состоянии, в котором пребывает тело, сделать это будет затруднительно.

Прямо заинтриговали.

— А я… можно? Тоже? В смысле, побуду? На вскрытии? — я даже руку поднял. — Просто посмотрю⁈

— Савелий!

— Думаю, вреда не будет. К тому же, как показывает практика, порой ваше присутствие приносит несомненную пользу.

Это меня, похоже, похвалили?

Точно похвалили.

— Однако предупреждаю, что зрелище не самое приятное…

Мёртвое воплощение зла не впечатляло.

Точнее как сказать. Впечатляло, но не злом, а в целом… ну, топор, который по самый обух в череп вогнали, он всегда впечатляет. Этот топор до сих пор торчал из головы.

А из соседней глазницы — штырь.

И сдаётся мне, это всё не случайность.

— По-моему, кто-то очень не хотел, чтобы некроманты допрашивали Бестюжина, — заметил Мишка, глаз которого приоткрылся, а синяк вокруг приобрел приятный зеленоватый оттенок. — Ну не похоже это на случайность.

— Топор в голове — это действительно не похоже на случайность, — согласился Тимоха, разглядывая покойника.

И я поглядел.

И Метелька тоже. Он заявил, что выспался на год вперёд и один в палате точно не останется. Я подумал, что оно и вправду, когда вместе, тогда спокойней.

— Посмотрите, — Николай Степанович аккуратно повернул голову влево, продемонстрировав дыру в виске. — Я склонен согласиться. Кто-то проявил изрядную настойчивость, хотя… всё равно не понятно.

А сам покойный выглядел именно так, как должен выглядеть почтенный профессор. Седовлас, с аккуратной бородкой. Черты лица правильные. Он когда-то и красив был, да и сейчас тоже… нет, красивым его не назовёшь, но импозантным — вполне.

Кажется, это так правильно.

— Что именно не понятно? — я вытянул шею. По мне всё было понятно. Кто-то сильно постарался.

— Раны нанесли уже после смерти… Тимофей, вы не могли бы вытащить? — Николя указал на топор. — Только как можно аккуратней. Хотя нет, погодите. Его надо раздеть.

На профессоре был костюм светло-серого оттенка.

Штиблеты блестели. Из нагрудного кармана свисала тонкая цепочка часов. На пальце поблескивал перстень. И вообще, если бы не топор в голове, покойный выглядел бы на диво прилично.

— Погодите, — я удержал за рукав Мишку, который сунулся к покойнику. — Его бы сфотографировать. Ну и в целом, чтобы каждый этап. А то вдруг упустим что-то важное?

Нет, я не рвусь в специалисты, но в кино всегда и всё фиксируют. Тут же вон и за топор норовят схватиться голыми руками, наплевав на возможные отпечатки.[2]

— Пожалуй, мысль здравая, — Николя отступил.

А Мишка кивнул.

— Пойду. Может, у тех, кто его привёз, аппарат имеется.

— И это… — я проводил Мишку взглядом, перевёл на Тимоху. — Как-то… ну, не надо его руками трогать, что ли?

— А как? — удивился Николя.

— Перчатки. Потому что… вот мне проклятье прислали. На бумажке. А он ведь не бумажка. И как знать, чего они могли прицепить. К одежде там или под неё. Полезете раздевать, а под жилеткой бомба…

Николя отступил от стола и тоже поглядел на Тимоху.

— Не бомба, конечно, но да, Савелий прав, сюрпризы возможны, — произнёс тот. — Пусть сперва тени посмотрят.

Буча накрыла покойного мягким одеялом, расползлась, подгребая под себя тело, и откатилась, вернулась к хозяину.

— Заклятий нет. Проклятий нет. Силы посторонней нет, — произнёс Тимоха. И тут же добавил. — Во всяком случае такой, которая была бы ей знакома. Поэтому всё одно следует соблюдать аккуратность.

И инструкцию.

То есть сперва написать, подбросить Карпу Евстратовичу идею, чтоб место преступления и подозрительных покойников по инструкции осматривали, а потом заставить её соблюдать.

В общем, знаю, что нужно внедрять прогресс, но, похоже, мой будет только в бюрократизме.

— Вот, — Мишка вернулся с неприметным парнем, с плеча которого свисал довольно объёмный футляр. — Только пластин осталось немного, поэтому…

Я отступил к стене.

Тьму дёрнул, которая у стола крутилась, но тоже ничего-то этакого не чуяла.

— Что именно вам показалось странным, Николай Степанович? — переспросил я, благо, Николя встал рядом, чтобы не мешать работе специалистов.

Техника была… своеобразной.

Почему-то в памяти всплыл старый фотоаппарат, который держали чьи-то руки, хоть убей, не помню, чьи именно. Но они поворачивали его, что-то нажимали, щёлкали. И кажется, голос тоже был.

Чей?

Руки мужские. Старые… сосед? Какой-то дальний родственник матушки?

Какая разница? Просто вот вспомнилось. И нынешний аппарат на тот, из моей памяти, вовсе даже не похож. Он громоздкий, неудобный и с виду тяжёлый.

— Странным? — Николя отвлёкся на меня.

— Вы сказали, что не понятно, — пояснил Метелька. — А чего не понятно, когда всё понятно. Ему в башку топор всадили. Он и помер.

— Вывод очевидный, — Николай Степанович наблюдал за тем, как Мишка и Тимоха раздевают покойника. — Однако в корне неверный.

— Почему⁈ Топор же ж вон, торчит! — Метелька и рукой указал. Топор и вправду торчал. Его решили убрать уже позже.

— Его всадили уже после смерти. Причём спустя некоторое время.

— Но…

— Кровь, — я понял, о чём он. — Крови нет. Значит, он сперва умер, а потом кто-то вогнал в башку топор, пробил глаз штырём и проломил череп. Зачем?

— Николай, тут ещё… — Мишка махнул рукой, подзывая целителя. И я тоже приблизился.

Ещё одна рана.

Пулевая с виду, аккуратное такое отверстие с потемневшими краями.

— Стреляли с близкого расстояния. Приподними, — Николя не стал трогать покойного. — Да, выходного отверстия нет, значит, пуля внутри. Достану, можно будет сказать больше, но пока с виду что-то маленькое, может, дамский револьвер? Но опять же… крови нет. Рубашка!

Мишка послушно приподнял полу.

— И дырки нет, — заметил Николай Степанович.

— Как это? — Метелька высунулся из-за моего плеча. — Его что, из-под рубашкиной полы стрельнули?

— Нет, — у меня картина более-менее сложилась. — Его сперва убили, а потом переодели.

В костюмчик.

— Миш, а где его нашли? Как? Тебе не говорили?

— Григорьев?

— В кресле сидел, — отозвался парень, который что-то крутил в массивном коробе фотоаппарата. — Нас Карп Евстратович вызвал. Ну, уже потом. Но ничего не трогал. Я тоже вот снимал всё… снимки к утру будут. Мы вошли. Домина такая…

Парень поёжился.

— Здоровенная и пустая. Прям совсем пустая. Гулкая. Ни мебели, разве что шкафы остались, ни картин. Хотя прежде висели. На обоях остались следы… ковры тоже убрали. Вообще всё убрали.

Он поглядел на покойника.

— Только из кабинета не успели. Он в кабинете и сидел. В кресле. Пряменько так. И руки на подлокотниках. А напротив — череп человеческий. На макушке — свечка. Черепа. И камни в глазах. И книги тоже были, тетрадки всяко-разные… ну с ними Карп Евстратович разбираться станет. И Синод, наверное, тоже, но тут уж как договорятся.

Парень примолк, глянул на покойника и добавил:

— Не всё спалить успел. Небось, сбежать собирался, а свои и поняли, вот и…

Топором по темечку.

— Кресло надо будет осмотреть, — сказал Николя, разглядывая покойника, которого меж тем успели раздеть. А вот ещё одна рана, колотая, если я правильно помню, в печень.

И пара дырок с левой стороны темнеет.

— А с чего решили, что он палил что-то? — я поглядел на парня, а он на меня, с насмешкой, явно не понимая, что я вообще тут делаю. Однако ответил:

— Так это… камин там горел. Видать, тот, кто его того, следы заметать стал. Но тут наши приехали, вот он всё и бросил. А вам ещё много? У меня пластины только две остались.

— Сними его с лица и со спины, — постановил Мишка.

На спине я насчитал целую дюжину дырок разного размера и ширины.

— Интересно, — считал не только я. Николай Степанович обошёл тело. — Признаться, я такое вижу впервые… и да, его сперва убили, затем изуродовали тело. Переодели. Усадили в кресло. Вогнали в голову топор и штырь этот. Я, признаться, сперва решил, что эти повреждения сделаны чтобы затруднить работу Шуваловым или вовсе сделать невозможным посмертный допрос, но теперь… теперь не понимаю.

— А можно мне ближе глянуть?

Появилась у меня одна мыслишка.

— Руками только не трогай, — Николай Степанович отодвинулся в сторону. — Кстати, сомневаюсь, что камин использовали исключительно, чтобы сжечь бумаги…

Ну да. Я тоже сомневаюсь.

Муторно это.

Дом пустой. Дом чужой. Скинь бумаги в кучу, плесни водочки поверху и подпаливай, пусть себе горит ясно. А коли и пожар случится, так это, как говорится, не та проблема, на которой стоит заострять внимание.

В памяти всплыл эпизод из какого-то сериала.

— В жарко натопленном помещении тело будет остывать медленней, — произнёс я с расстановкой. — И сложнее будет установить время смерти… ну, мне так думается.

А то может, тут оно иначе устанавливается, не по температуре покойного, и я тут умничаю всем на смех. Но Николай Степанович смеяться не стал. Хмыкнул и, обойдя тело с другой стороны, коснулся кожи.

— Пожалуй… пожалуй, эта теория имеет право на жизнь. Чем выше температура, тем быстрее идут процессы разложения, следовательно… да, учитывать данный факт необходимо. И с точки зрения логики… тогда тот, кто это придумал, должен быть знаком с основами медицины. Хотя, о чём это я. Знакомых не только с основами в этом деле неприлично много.

Папенька?

Я почти не сомневался, что он приложил руки к этому вот покойнику. Подарил его Море в знак большой любви и раскаяния? Но…

Раны…

С виду они одинаковы. Как понять, которая? Так, с топором ясно.

— Но даже если так, то зачем это вот всё?.. — Мишка махнул рукой. — Ладно, могу понять, топор… или вот штырь. Или саблю там, пистолет… всё это понятно. По отдельности. А такое количество… и в целом? Зачем?

Я зажмурился и осторожно посмотрел на тело глазами Тьмы.

Нет.

Ничего…

А если… это смотрится почти извращением, но я понюхал. Да, запах лилий присутствует. И мыла.

— Его помыли, — сказал я, разгибаясь. — Его убили где-то совсем в другом месте, потом тщательно вымыли тело. Обрядили. Привезли в дом. И устроили представление.

Поэтому ни в книгах, ни в бумагах, ни во всём доме не найдётся ничего, что дало бы наводку на папеньку.

— И это вот тоже понятно, — сообщил Мишка презадумчиво. — Карп Евстратович давал мне читать некоторые… дела. Для понимания. Опыта у меня не хватает. Но преступник, если он умён, старается запутать следствие, создавая новые обстоятельства происшедшего. Однако сейчас какой смысл? Почему его было не оставить в своей одежде? Если всё равно отсутствие дыр на этой однозначно свидетельствует, что обрядили его после смерти?

Ну же.

Должен же быть признак.

Должен! Я просто упускаю его. Но он есть… и он нужен, потому что иначе не поверят.

— И эти раны…

— Не все смертельны, — заметил Николя.

Так.

Думай, Громов… с ранами понятно. Их нанесли, чтобы скрыть одну-единственную, которая и стала причиной смерти. И дело не в том, что смерть насильственная. Топор в голове изначально на это намекает.

Нет…

Так, если воспользоваться логикой. Одежда… одежда — это часть представления. Декорация, как кабинет, череп, книги и камин. Внешние элементы, призванные отвлечь внимание от другого.

Рана на ключице.

С виду неглубокая. Даже не рана, скорее уж царапина, будто кто-то ткнул, но уже притомившись.

— Николай Степанович, а вы не сможете понять, какая из них была нанесена первой?

— Боюсь, вот так сходу нет. И скорее всего нет, — он задумался. — Определённо, нет. Если тело свежее, то можно установить различия в скорости распада отдельных тканей, но в случае, когда прошло столько времени… Да и камин.

Ясно.

— Тогда… какие из них неглубокие?

— Мне будет проще понять, что искать, если вы объясните.

— Если я объясню, — я коснулся кончиками пальцев дыры в боку. Ничего. Прикасаться к покойнику неприятно, но я потерплю. — Боюсь, вы мне не поверите. Просто… понимаете… все эти топоры и гвозди, и прочее… они не для того, чтобы разрушить мозг.

— Возможно, это обряд? — предположил Мишка. — Скажем, его сочли предателем. В доме пусто, а значит, он готовился к отъезду.

Как и сказал папенька.

— Тогда почему ему дали подготовиться? Это ж времени требует. Дом прибрать, мебель вынести. Он мог бы просто сложить бриллианты в саквояж и всё.

— Какие бриллианты? — удивился Михаил. — Про бриллианты мне никто не говорил.

— Я образно. Не камни, но деньги там, чековую книжку. Ценное и лёгкое. Когда люди собираются бежать, они своё имущество переводят во что-то ценное и лёгкое, что можно сунуть в карман и утащить. А уж коврами и мебелью никто заниматься не станет. Если бы он подозревал, что ученики отъезд не одобрят, ушёл бы тихо. А он…

Он не ждал подвоха. Выражение лица спокойное. Умиротворённое даже. Мои пальцы скользят от раны к ране.

Печень.

И чуть выше… ничего. Я терпеть не мог вот это вот, когда приходится по ощущениям. Вот факты — дело иное.

— Он был уверен, что контролирует ситуацию…

До последнего.

А если…

— Миш, Тим, переверните его, пожалуйста.

Раны на животе пусты. В том смысле, что обыкновенны. Руки и ноги, покрытые мелкими порезами, точно зазубринами, я и смотреть не стал. К счастью, братья не стали уточнять и переспрашивать. Покойника споро повернули мордой вниз.

Вот она.

Я как-то сразу и понял, что это именно она. Пониже лопатки, почти у самого позвоночника. Небольшая. Аккуратная такая. Почти как от пули, только…

— Вот, — я коснулся и ощутил отток. — Тим, видишь?

— Ощущаю, — братец протянул пальцы. — Остаточную силу. И тёмную. Очень. Странно.

— Позвольте? — Николя потеснил нас и ткнул пальцами в рану. Хмыкнул. — Сама по себе она опасна, конечно… лёгкое пробито, но при наличии амулета можно дождаться помощи…

— Нет, — я покачал головой. — Амулет ему бы точно не помог. Его…

Говорить?

Вопросы возникнут.

Снова вопросы. Но и не сказать теперь нельзя. Думать надо было, Громов, что творишь.

— Его принесли в жертву, — произнёс я и выдохнул.

[1] П. В. Макалинский, «Практическое руководство для судебных следователей», 1901

[2] В нашей реальности отпечатки пальцев как доказательство в суде были впервые использованы в 1902 г в Великобритании. Метод начинает распространятся, получает популярность, но как часть доказательной базы официально он закрепляется только в 1922 г в СССР.