Глава 5

В течение этой недели кроме обыкновенных балов состоится несколько костюмированных и великосветских спектаклей. Между прочим в спектакле устроенном графиней Толстой, будет исполнена великосветскими любителями оперетка, автор которой сам принадлежит к светскому обществу Петербурга.

В город и свет

Он сменил обличье.

Теперь я видел невысокого болезненного юношу, то ли студента, то ли мелкого чиновника, угодившего в наш госпиталь из бедности. И застиранный до серости халат дополнял картину.

— Звать тебя как, мозголом? — поинтересовался я, между прочим, в высшей степени вежливо. — По-настоящему.

— Евгений.

— В самом деле?

Он вошёл и притворил за собой дверь. Огляделся. Хмыкнул. А ведь держится он совсем не так, как подобает бедному студенту. Вон, и осанка иная, и взгляд. Так смотрят люди, уверенные в своём превосходстве.

Что ж, пускай. Не будем разочаровывать.

Пока не будем.

— Зачем тратить силы на мелочи? Выдумывать имя. Держать его в голове. Отзываться не сразу, рискуя этим зазором вызвать сомнения, — он поднял стул и придвинул к кровати. — Как ты себя чувствуешь?

И надо же, в голосе прозвучала вполне искренняя забота.

— Как человек, который чуть не сдох.

Евгений поморщился.

Ну да, а чего он ожидал? Вежливого ответа на вежливый вопрос? Чтоб как в светской гостиной? Но менталист состроил скорбную рожу и кивнул:

— К сожалению, переход в надмирное пространство весьма сложен. Особенно первый…

— Особенно без подготовки и под действием зелья, которым ты меня накачал, — я выдержал его взгляд. А глаза у него серые, пустые, с таким стеклянным отливом. Как будто ненастоящие. Такие бы чучелу волка подошли или там медведя. Не человеку. Я чётко видел собственное в них отражение, а вот самого Евгения — нет. — У меня, между прочим, сердце остановилось.

— Это побочный эффект, — он скривился сильнее, кажется, раздражаясь от понимания, что именно он ошибся. — Я рассчитал дозу точно. Но иногда случаются неудачи.

Конечно.

А иногда такие, от которых можно и отъехать.

— Просто индивидуальная реакция организма. Предусмотреть невозможно. Но ты жив. И убедился, что я тебе не враг. У меня не было намерений навредить.

Говорю же, тут ни у кого таких нет. Тут, куда ни плюнь, все только с добром. А что это добро так и норовит поперек горла стать, это уже детали. Но спорить я не стал, махнул рукой и сказал:

— И вправду. Я жив. Вроде как цел. Даже отпустить завтра обещались. Но больше так не делай.

Евгений выдохнул, кажется, с облегчением.

— Не буду. Да и не понадобится. Самое сложное — проложить тропу. А когда она уже есть, то остаётся лишь пользоваться. Выйти на ту сторону можно будет усилием воли.

Вопрос, моей ли. Что-то, наверное, проклятье, подсказывало, что не только моей.

— Но я не думаю, что Василий станет рисковать своим сыном.

Я бы не был так уверен. Но всё одно кивнул. К чему спорить? Мы вот диалог выстраиваем. Пытаемся.

— Он бы и сейчас не стал, но ты же понимаешь, в каком он оказался положении. Ему нужно было поговорить с тобой. И сделать это в безопасном месте, в таком, где никто не помешает беседе и не подслушает.

Даже сам Евгений? Но скепсис я оставил при себе, кивнул и сказал:

— Понимаю.

А и вправду понимаю. Там, в межмирье, тихо и безлюдно. И вправду, никто не помешает, никто не подслушает. И деваться мне от собеседника тоже некуда.

Евгений снова осклабился.

— Я рад. Василий много о тебе рассказывал.

Ложь. Но звучит так искренне, что прямо хочется верить.

— Он сильно переживал, когда узнал, что ты исчез…

— А о других не переживал?

— Понимаю. Ты на него обижен. Даже где-то ревнуешь, — Евгений кивнул и рожу скроил участливую. — Он ведь так и не женился на твоей матери. И тебя не признал. К сожалению, обстоятельства его жизни не позволяли обзавестись настоящей семьёй. Но он всегда вспоминал о тебе с особым теплом. Другие его дети… Василий почти их и не знал.

А Савку, значит, знал?

Хотя, кажется, понимаю, к чему эта задушевная беседа. Голос у Евгения вкрадчивый, такой ласковый и одновременно с этим тягучий, что мёд. Его хочется слушать.

И верить всему, что сказано.

Мозги правят?

А логично. Сперва папенька кнутом махнул, а теперь Женечка с пряником явился. Теоретическим. Или не совсем, чтобы пряником, но лишь обещанием его.

— Они принадлежали роду Громовых, а не ему. И воспитывали их именно в преданности роду. Василий не имел возможностей повлиять на процесс…

Поёт, как по писанному.

— Ты — другое дело. Он полюбил твою мать…

Слушаю.

Киваю. Только медовый голос этот уже не действует. Он ластится, обнимает, оседая на коже сладкой патокой. Но тени с радостью её тянут внутрь. Я же слушаю превнимательно и наблюдаю за менталистом, который от натуги побелел, а на лбу испарина проступила. Значит, эта песня ему дорого обходится.

— Ты его настоящий наследник. Не по праву рождения, но по духу, по силе. И когда он вернётся, Громовы обретут славу и силу, которой никогда прежде не обладали. И власть небывалую.

Рот приоткрыть.

Глаза в глаза вперить, в эти вот стеклянные, и смотреть внимательно, не моргая. Евгений прямо выдохнул с облегчением. И с новым энтузиазмом пошёл по ушам ездить.

Про папеньку рассказывать, страдавшего в разлуке.

Скитавшегося.

Разочаровавшегося во всём. Осознавшего, сколь многое для него значит семья. Про то, как он издали, не смея приблизиться, наблюдал за мной. Как гордится успехами и желает поскорей прижать к отеческой груди. Прям ещё немного и разрыдаюсь от умиления.

И да, на слезу прилично так прошибает. Я даже носом шмыгнул, чтоб не разочаровывать человека-то. И Евгений с облегчением кивнул. Ага. Значит, это часть процесса внушения. Любовь к папеньке, точнее желание эту любовь заслужить.

А ведь с настоящим ребенком, тем более Савкой, могло бы и сработать.

К счастью, я не ребенок.

— Жрать? — деловито поинтересовалась Тьма, втянув липкую силу. И Призрак молча присоединился к просьбе. Менталист сидел рядом, такой близкий, доступный и сладкий в их понимании.

— Нет. Пока нет. Хотя… погоди. А ты можешь, допустим, не сразу его целиком, а вот тихонечко силу потянуть? Как это мелкие твари делают? Главное, незаметно.

Он и так вон умотался, а мы ещё больше умотаем. Пусть решит, что перенапрягся, со мной работая.

Тьма заворчала, но, кажется, согласилась. И тёмное облако тумана растеклось под ногами Евгения, обняло эти ноги и протянулось в штанины, спеша добраться до кожи.

Вот так.

Будет знать, как детей травить.

Кстати, а сегодня зелёного целительского марева вокруг фигуры не наблюдалось. И это тоже интересно.

— Слушай, — я воспользовался паузой — Евгений, кажется, устал трепаться, и сел. — А как ты это делаешь?

— Что именно?

— Внушение. В прошлый раз я видел в тебе целителя. Теперь ты скорее больной… вон, белый весь.

Интересно, кстати, это его истинный облик или как?

— Умения, Савелий, — он приосанился. — Тренировки и способность чувствовать других людей. Не обязательно внушать картинку, как это проповедуют классические учебники. Нет. Это тяжело, затратно и высок риск, что картинка вызовет у объекта отторжение. Всегда можно действовать проще. К примеру, задать разуму нужное направление, так, чтобы он сам увидел желаемое.

— Халат? Халаты носят целители.

— Именно! Василий говорил, что ты умён! И я вижу, что он был прав. Если надеть халат, то люди увидят целителя. В головах многих именно целители носят халаты. И мне останется лишь внушить, что это знакомый им целитель. А дальше они сами всё сделают. Никакого принуждения.

А сила?

Я ведь и марево силы видел. Спросить? Или нет, пожалуй, не стоит. Чем меньше эта заразина обо мне знает, тем сложнее ему воздействовать. Скорее всего, та же игра разума. Я знал, что целители зелёным светятся, вот и увидел, что хотел.

Евгений же растянул губы в улыбке.

— Я рад, что мы достигли взаимопонимания. И что ты согласился нам помочь…

— Ага, — я демонстративно потёр грудь. — Согласишься тут… с проклятьем-то. Между прочим, если он меня любит, то зачем проклятье⁈

Прозвучало именно так, как должно — с немалой обидой в голосе. Очень даже искренней, потому что это обидно, когда твой папенька — редкостный мудак.

— К сожалению, пережитые невзгоды сделали моего друга недоверчивым, — Евгений развёл руками. — Он ведь не знал, как ты отнесёшься к встрече. И даже если бы согласился, то без маяка переступить черту не выйдет.

А вот теперь врёт.

Я это понял чётко. Тьма? С силой я получал… что? Знание? Иммунитет к воздействию? И силу, само собой. Прикольно. Это ж так, если не с любым дарником — думаю, у тех, кто поопытней имеются свои секреты — то с некоторыми можно.

Вытягивать силу.

Ну и в целом-то…

Нет, жрать людей нехорошо, но некоторые, чего уж греха таить, прямо напрашиваются.

— Поэтому пришлось вот так… — тон Евгения стал извиняющимся. — Но я рад, что у вас всё хорошо.

То есть с папенькой он или не успел пообщаться, или тот просто-напросто не стал рассказывать, что я должным благоговением к родителю не проникся.

Или рассчитываю это благоговение внушить?

Интересно.

Очень.

— Так что тебе не о чем беспокоиться.

— А проклятье…

— Маяк.

И поток силы увеличился. Это он воздействует? Похоже на то. Тьма проглотила её с удовольствием. Кажется, менталист ей нравился.

— Это просто маяк. Чтобы твой отец смог до тебя дотянуться.

Очень успокаивает.

— Вдруг ему понадобится помощь? Или он захочет встретиться. Или ты захочешь.

— То есть я смогу позвать его?

Секундное замешательство дало мне ответ. Правдивый.

— Позвать — да, но… он не всегда имеет возможность откликнуться. Ты же понимаешь, что такой человек, как твой отец, может быть занят…

— Какой? — вклинился я с вопросом. Притомили, говоря по правде, дифирамбы.

— Великий, — Евгений произнёс это с придыханием. — Гениальный! Я читал его труд! Это… это не просто новое слово! Он изменит всё, что мы знаем о мире! О мироздании! Он даст новую основу! Новой науке…

Той, где в расход идут люди?

— Ты ещё мал и не понимаешь всей важности его открытий!

Понимаю.

В науках я не разбираюсь, а вот в людях так и неплохо.

— Однако, когда его имя впишут в скрижали вечности, ты будешь гордиться. Ты уже гордишься, — стеклянные глаза Евгения поймали мой взгляд. И моё отражение в них поплыло.

Я сам поплыл.

Пространство вокруг дрогнуло, исчезли точки опоры. Верх. Низ. И стороны. Всё исчезло, кроме этих выпуклых стеклянных глаз.

— Ты гордишься своим отцом. Ты любишь своего отца. Сильно. Сильнее, чем кого бы то ни было. Ты сделаешь всё, чтобы заслужить его любовь.

Эти слова в изменившемся мире проникали сквозь кожу. И та зачесалась. А в голове заныло. Это уже не липкая патока. Это что-то гораздо серьёзней.

Опасней.

— Сейчас ты уснёшь, — ледяные пальцы коснулись лба. — А когда проснёшься, будешь помнить наш разговор. Я друг. Отец друг. Остальные враги. Они тебе завидуют.

— Жрать? — осведомилась Тьма с робкой надеждой. И я выдохнул.

— Немного. Убери эту погань.

Она радостно втянула силу, которую вливали в меня, и даже от щедрот душевных поделилась с Призраком, который обиженно крякнул. Он тоже хотел кусок вкусного менталиста.

Давление ослабло.

И я выдохнул.

— Спи… ты должен спать…

Ну должен, так должен. Что я, со специалистом спорить стану? И я послушно растянулся на кровати, пытаясь уловить, чего же от меня хотят. Старается вон человек.

Ага.

Глаза закрыть.

Веки слипаются. Слипаются веки. Расслабленность. Нет, если б ещё во сне мозги не промывали, было бы просто замечательно.

Рядом завозился Метелька, что заставило Евгения занервничать.

— Спи, — приказ стал резким, и давление резко возросло.

Я и уснул.

Ну, попросил Тьму чуть прибаюкать, но так, чтобы не совсем уж в сон, чтобы то самое оцепенение на краю. И сквозь него я отчётливо слышал бормотание:

— Я друг. Слушай меня. Верь мне. Верь только мне. Остальные врут. Используют. Они тебя не ценят. Они тебя презирают. Втайне. Они смеются над тобой. Только я друг. Только я говорю правду.

Вот… с-скотина. По другому и не скажешь.

— Вкусно, — возразила Тьма.

А Евгений запнулся, сбился и руку убрал.

— Ч-чтоб… т-тебя, — произнёс он с запинкой. Ага, давление ослабло. Остатки чужой силы вытянули тени. И я осторожно выпустил Тьму. Пусть приглядит за этим героем.

Евгений несколько минут просто сидел, чуть покачиваясь вперёд-назад. Он поднял руку, поглядел на пальцы, которые мелко и часто подрагивали. И нос пощупал.

Зря.

Шмыгнул, пытаясь удержать яркую каплю. Но она всё одно упала на постель.

— Чтоб вас всех… — добавил он хриплым, надсаженным голосом и поднялся.

И обличье сползло с него отлинявшей шкурой.

Точнее…

Даже не обличье? Маска? Что-то иное, меняющее черты, но не радикально. Он остался бледным и худым до измождённости. Ввалившиеся щёки, острые черты. Глаза запали глубоко, а из кривого, явно ломаного носа выкатилась новая капля крови.

— Т-треклятые… ох-хотники, — он и шёл-то медленно, двигаясь как человек, который опасается, что любое резкое движение причинит боль.

— Хватит, — я одёрнул Тьму, которая не спешила отпустить жертву.

Сдаётся, что тут до покойника недолго осталось.

А нам оно надо?

Нам оно не надо.

— Просто пригляди. И послушай.

Вот что-то мне подсказывает, он сейчас отчитываться пойдёт.