Глава 3

Судьба дала мне корректную внешность — изящной брюнетки с блестящими выразительными глазами, дала мне острый ум, находчивый язык и… больше ничего!.. если не считать неутомимой жажды света и простора! Ах, как хочется жизни, блестящей, как фейерверк, искрящейся, как шампанское, любви жгучей, как солнце юга, любви глубокой, как таинственное дно бушующего моря!.. Чтобы достигнуть этого, я ищу мужа богатого, не глупого не неврастеника, каких так много в наш больной век, а понимающего красоту жизни, понимающего и умеющего ценить прелести женского ума и женской улыбки. Предложения только серьезные адресовать: Москва, 19 почтовое отделение, предъявителю рублевого кредитн. билета №169145

Московский вестник

Возвращение было болезненным.

Хрип.

Я услышал его со стороны. А потом ощутил, как горят слипшиеся лёгкие, которые выдохнули весь воздух, а вдохнуть новый не сумели. И как обрывается ритм сердца, сдавленного треклятым червяком проклятья. И холод.

Мертвенный холод, который я притащил оттуда, из запределья.

Тогда я подумал, что, наверное, всё-таки умру.

Потом подумал, что зря не попытался достать папеньку, глядишь, смерть тогда не была бы бессмысленной. А потом грудь пробили чьи-то раскалённые пальцы, и от этого удара по телу прокатилась горячая волна силы.

Знакомой.

Целительской.

Она убрала спазм, и рёбра сами раздались в стороны, спешно растягивая мешки лёгких. И воздух, обжигающий, сладкий, потёк внутрь.

— Савка! — крик доносила сверху, но сил открыть глаза не было. — Савка, ты…

Я.

Я живой.

Всё-таки живой. Ног по-прежнему не ощущаю, не знаю, что этот поганец мне вколол. В голове муть. Туман. Но я живой.

А ещё злой, как никогда прежде.

И Тьма клубится, подпитывая меня собственной силой. Не только собственной. Призрак тоже делится. Тени сплетают силу, и Тьма буквально выталкивает её в кровоток, выплавляя лёд другого мира.

Сколько их на самом деле?

Свёрнутые пространства. Развёрнутые. Как ковры. Каждой со своим узором. Сознание уплывало, но я усилием воли заставил себя держаться.

Вдох.

И выдох. И снова вдох. Пальцы из груди не исчезли.

— Савелий, ты меня слышишь?

Слышу.

Я бы ответил, но губы тоже онемели. И язык. Только и могу, что дышать.

— Николай Степанович… — нервный голос Метельки того и гляди сорвётся. Как и сам он.

— Спокойно. Он жив. И будет жить. Паралич вызван ядом, но тот…

Уходит сознание.

Туда-обратно.

Обратно-туда… качает, как кораблик на волнах. Или вот качели. С детства не сидел на качелях. Правда, те, детские, всё-таки куда более безобидны. Ничего, папенька, я это запомню.

Всё запомню.

— Яд уже начал распадаться, я ускорил процесс и надо…

Что именно надо, я не услышал.

Отключился всё-таки, хотя мужественно пытался удержаться на краю. Но порой это просто невозможно.

Лежу.

Вот хорошо лежать, когда просто вот лежишь и можешь пошевелить пальцами. Я первым делом и пошевелил. Сперва на ногах, потом на руках.

Собственно, и руками, убеждаясь, что паралич отступил. А вот проклятье никуда не делось. Теперь, после путешествия в далёкие хрени, я его ощущал очень даже неплохо. Свилось не змеёй, скорее уж сколопендрой. Многосуставчатое тело обвило сердце, впившись в него сотней тонких паутиноподобных лап.

Что тут скажешь, дрянь, как она есть.

— Сав, глаза открыть можешь? — Метелька был рядом.

— Н-не… знаю, — я попытался разлепить веки. И тотчас зажмурился. — Свет убери…

— Ну, мне показалось, что со светом будет лучше, — но лампу Метелька отставил на стол. — Николая Степановича позвать?

— Н-нет… Т-таня знает?

— Нет. Николай Степанович просил не говорить. Опасности уже не было, но она бы испугалась.

Правильное решение.

Правда, совсем скрыть такое точно не выйдет… сказать… что сказать? Правду нельзя, про проклятье и возвращение папеньки. Татьяна только-только к жизни начала возвращаться, ни к чему ей оно… а вот Тимоха… думать надо.

Но пока не получается. В голове манная каша. Во рту дерьмо. Из всех желаний главное — кого-нибудь прибить.

— Он сказал, что у тебя был скачок роста. Такое иногда случается. После поглощения силы. Вот тебя и вырубило.

— Отличный вариант.

И мужик Николя отличный. А папеньке не нравится.

Ладно, плевать.

Не будет папеньки, не будет и проблем.

— Того… урода… который это устроил, — говорить длинными фразами не получалось. — Его нашли?

— Какого?

— В смысле? — от удивления у меня оба глаза и открылись. — Того, что нас из подвала забрал? Евгения? Ты ж о нём рассказал? Чтоб нашли?

А вот удивление Метелькино очень даже натуральным выглядит. Да и не стал бы он меня разыгрывать. Не тот случай.

— Таня отвела нас в подвал. Так? — уточнил я.

Метелька кивнул.

— Там сидела медсестра. Старая такая. Мы сматывали бинты и раскладывали их. Так?

Снова кивок.

— Потом вошёл целитель. Поздоровался с медсестрой. И она с ним. Явно были знакомы. И он сказал, что нас с тобой Николя вызывает. Помнишь?

Метелька нахмурился.

И сильнее.

И голову склонил.

— Н-нет… — он зажмурился и крепко-крепко. — Я не… извини, Сав… я… сейчас.

— Погоди, — я всё-таки сел в кровати. От удивления и злости слабость отступила. — Давай иначе. Мы сидели. Бинты. Помнишь?

— Да.

— А потом? Как мы очутились в коридоре?

— Я… — и выражение лица стало растерянным. — Я не знаю. Не помню. Помню, тебе стало плохо, и я побежал за Николаем Степановичем. А потом привёл его…

— Куда?

— Туда, где ты был, — ответил Метелька уверенно.

— А где я был?

— Сав…

— Метелька, я серьёзно спрашиваю.

Потому что этот треклятый Евгений, который наверняка точно не Евгений, просто взял и убрал себя из памяти Метельки. И тут же я вздрогнул, спохватившись.

— Стой. Не пытайся вспомнить. Если это и вправду менталист…

То мы рискуем.

А если он поставил блок, который мы сломаем, то Метелька умрёт. Он упрямо мотнул головой и произнёс:

— Ты лежал в старой прачечной. Там стирали раньше, но когда госпиталь перестраивали, прачечную расширили. Старая там совсем маленькая. Не справлялась. Из неё всё вынесли. Туда же шкафы поставили. Хранить… всякое… там, щёлочь, которой бинты вымачивают, — Метелька говорил медленно, осторожно отмеряя слова. — Но я не понимаю, что мы там делали. Точнее я как будто знаю, что нас туда послали за чем-то. Только это не правда.

Он поднял глаза.

Постучал по виску.

— Тут будто всё двоится. Одно настоящее, а другое — то, что я должен знать. И если не задумываться, то всё хорошо. А если попытаться понять, как оно было, то вот и двоится. Выходит, мне в голову влезли?

— Выходит, — согласился я.

— Ага… а почему не до конца? Ну, я теперь вроде понимаю, что нас кто-то позвал…

— Стой! Не пытайся вспомнить. А то мало ли…

Метелька кивнул.

— Просто… почему тогда вообще выходит, что я понимаю, что оно неправильно?

— Может, — я задумался, но объяснение было лишь одно. — Может, потому, что ты слишком давно со мной? А в моих мозгах он не копался.

Не успел?

Нет, времени у него было изрядно.

Не смог? Скорее всего. Потому что я был в отключке? Вообще, как оно для менталиста? Важно состояние пациента? Или не особо? Или дело в силе? В тенях? В том, что я в другой мир отъехал?

Главное, что меня он не зацепил.

А Метельку…

— В общем, — я облизал губы. — Я уже почти… в норме… но зови Николя. И Шуваловых бы кого-нибудь…

Всё-таки проклятья — это по их профилю. Папенька, конечно, предупредил, что не помогут, но, сдаётся мне, что и Шуваловы не так просты. Так что, обратимся к экспертам.

— И да… Тимоху бы.

Как ни крути, а без Тимохи не выйдет.

— Он не звонил?

Метелька покачал головой и, поднявшись, глянул на меня. Уходить ему явно не хотелось.

— Ты… лежи, да?

— Лежу, — сказал я, возвращаясь на подушки. — Куда я денусь…

Лег на подушки, руки сцепил на груди, пальцами шевелю, радуясь такой простой возможности.

— Тьма, — тихо позвал я. И тёплый толчок в груди стал ответом. И обида. — И ты тоже. Вы мне оба нужны.

Что-то подсказывает, что ни хрена этот Евгений не целитель. Но в госпитале он держался свободно. О Татьяне вон знает. О помолвке её. Значит, где-то здесь, рядом крутится.

— Человек. В коридоре, — я говорил шёпотом, хотя в этом не было нужды, но я хотел говорить. Образ всплыл в памяти. — Узнаете?

— Да. Жрать? — уточнила Тьма деловито. И я вздохнул, чувствуя преогромное желание согласиться. Всё-таки жив был ещё пережитый ужас.

— Нет… найти. Но не приближаться.

Внешность… внешность — это не примета, если менталист, то внешность может внушить любую. Но тени смотрят не глазами. А они были со мной. И видели этого поганца. Так что, если он здесь, то найдут.

А дальше…

— Наблюдать. Показать. Мне. Вы как?

Призрак, выбравшись, заворчал. И до меня долетело ощущение тревоги, беспокойства.

— Всё хорошо, — я положил руки туда, где ощущал тепло. — Выберемся.

Подумал и добавил:

— И всех сожрем.

Потому что ну их… тварей.

Николя вошёл быстрым шагом и, махнув Метельке к двери, велел:

— Рассказывай.

— Скажите, а у вас есть целитель по имени Евгений? Такой… — я понял, что не способен описать его. Вот вроде бы лицо видел, ясно, и помню, что видел, но описать?

Не получается.

То ли высокий, то ли низкий. То ли толстый, а может, наоборот, худой. Или вот обычный. Стало быть, и без копания в моих мозгах не обошлось. Но Николя снял очки, глянул на меня и ответил:

— Нет. Ни одного целителя по имени Евгений в госпитале нет.

Так я и думал.

Целитель — это непросто. Целитель — это ответственность. И вряд ли менталист справится с ней. Но в госпитале помимо целителей хватает народу. Причём с его умениями личины можно и менять.

Сегодня он санитар или как тут называют их.

Завтра — пациент.

Послезавтра…

До послезавтра, надеюсь, этот урод не дотянет. Или… надо сперва выяснить. Мало ли. А то вдруг с менталистом грохну и всех, в чьих мозгах он покопался. Нет, в теории не должно бы, уж очень тогда хрупкой система выйдет, но всё-таки лучше спросить.

И да, учиться… учиться, учиться и ещё раз учиться.

— Что за он? — поинтересовался Николай, заодно взяв меня за руку. Пошевелил моими пальцами, заставил сжать его ладонь, разжать, скрутить фигу.

И левой рукой проделать то же самое.

Вытянуть обе и, закрыв глаза, коснуться носа.

Улыбнуться.

Скорчить рожу. В общем, осмотр — дело такое, глубоко творческое. И я не капризничал, потому как хорошо помнил, каково это, быть запертым в теле. Да у меня и сейчас от воспоминания давление подскакивает. Но всё заканчивается, и судя по тому, что Николя выглядел довольным, жить я буду и в целом неплохо.

— Сядьте, — я оставил Призрака у дверей, а вот Тьма высунулась дальше. — У вас тут… как бы… менталист.

Рассказ мой краткий Николай Степанович слушал крайне внимательно. И хмурился. И мрачнел. И на дверь косился. О папеньке я рассказывать не стал.

Просто… встреча.

С одним из философов, который моею особой заинтересовался. И о просьбе его. О проклятии, что было не совсем проклятьем.

В конце концов, это ведь важно. А что до папеньки… успеется.

— Ясно, — произнёс Николай Степанович. — А я ещё удивился, что вам в кладовой понадобилось. Метелька толком объяснить не может, хотя привёл сразу. И да, пожалуй, взгляд у него был рассеянным. Речь путалась. Я, признаться, решил, что от волнения, но если менталист…

Николай Степанович снова оглянулся на дверь.

— Сейчас тут никого, — сказал я. — Тени приглядывают. И они его узнают. Я вот лица не помню, но им лица не нужны.

— Только без глупостей.

— Приближаться не стану, но присмотрю.

Потому что он — это ниточка к отцу. А мне очень надо до папеньки добраться. Причём раньше, чем он доберется до Тимохи с Татьяной.

— Понять бы, за какой маской он скрывается.

— Он не целитель. Целительская сила отличается от прочих… и нет, он не рискнёт выдавать себя за целителя, — Николай Степанович подтвердил мою догадку. — Слишком высок шанс, что ему придётся иметь дело с больными, а болезни внушением не лечатся. И да, он может отвести взгляд двоим или троим, возможно, что и большему количеству людей, если силён. Но всё одно возможности ограничены. И само использование дара утомляет. Чем больше объектов, тем выше нагрузка. Я вот легко справлюсь с одним пациентом средней тяжести, с двумя — тоже, а вот трое и выше… нет, не получится. Во-вторых, целители… скажем так, учатся контролировать свой разум. Это позволяет защититься от тяжёлых эмоций, которые неизбежны при работе с людьми, особенно с больными. Подобное умение позволяет сохранить свой разум и не выгореть, а заодно делает нас менее восприимчивыми к внешнему воздействию.

Даже так?

Очень интересно.

— А об этом знают? — уточнил я.

— Не уверен, но… менталист, как мне кажется, должен уметь оценивать восприимчивость объекта к дару. Это в целом свойство любого дарника. Огневик будет чувствовать пламя и, если можно выразиться, горючесть разных материалов, воздушник — воздух. Карп Евстратович буквально на инстинктивном уровне понимает, как поставить щит в тех или иных условиях.

А менталист — кто и как отреагирует на внушение.

— Есть мнение, что это — неосознаваемая разумом часть дара, — Николай Степанович поднялся. — Общая для всех дарников.

Я призадумался.

А со мной тогда как? Или… я пока не попадал в условия, когда должен был что-то там оценивать? Или попадал, но было уже не до оценки? Или оценивал, но сам того не понимал. Ладно, потом разберусь.

— А вот просто находиться в госпитале — несложно. Тут, к сожалению, всегда множество людей. Персонал. Пациенты. Их родные и близкие. Охрана… нет, туда он тоже не полезет, если умён. У гвардии могут оказаться амулеты, даже не защитные, но реагирующие на использование силы в определённых частотах.

Николай Степанович выдохнул.

И добавил:

— Возможно, искать его уже нет смысла. Он вполне мог уйти.

— Нет, — я покачал головой и понял, что полностью уверен в сказанном. — Он не скрылся… он тут. Наблюдает.

И за мной.

И за ним. И за Тимохой. А ещё и за Татьяной. Это его взгляд она ощущала. А наблюдателя не заметила, потому что смотрел издали. Или всё-таки отвёл взгляд?

— Он уверен, что я его не узнаю. Метелька вовсе не вспомнит. Как и ваша Авдотья Никитична.

Дёргать почтенную даму смысла вовсе нет. Только напугаем.

— Но о том, что тени тоже видят, он не знает.

Кстати, о тенях, по крайней мере одной, папеньке должно быть известно, но вот о том, что это за тени…

— А он мог воздействовать на… — я мысленно перебирал кандидатуры, понимая, что много их. И каждый — потенциальная брешь.

— На Алексея Михайловича? Исключено, — Николай Степанович понял, чего я опасаюсь. — Никто в здравом уме не рискнёт связываться с неизвестной силой.

— В здравом, — проворчал я.

— Ну, то, что Философы творят безумные вещи, не исключает способности мыслить и оценивать риски. Он выбрал бы цель попроще… да и бывает Алексей Михайлович здесь крайне редко. И не остаётся один. Не самая удобная цель.

— Карп Евстратович?

— Или ваши друзья. Но здесь опять же, всё упирается в силу и способности. Авдотья Никитична — женщина пожилая и дара лишена. Внушить что-либо ей несложно. Особенно, если надеть халат.

— А халат при чём? Или у вас какие-то особые халаты?

Николай Степанович приподнял полу.

— Обыкновенные. Но халаты носят целители. Или помощники целителей, которых Авдотья Никитична безмерно уважает. А значит, и доверяет. Внушить же что-либо тому, кто тебе доверяет, много проще, чем тому, кто насторожен.

Чтоб.

А ведь… и вправду артефакт.

Мы ведь тоже пошли за этим типом. Хотя знали, что целителям верить нельзя, но… поверили? Доверились? Как это правильно назвать? И мысли не возникло, что этот тип опасен.

— С Метелькой сложнее. Он убрал эпизод из памяти, внушил, что нужно делать и куда меня вести, но при этом следы воздействия остались. Да и полного замещения воспоминаний не произошло, что говорит о некоторой неопытности. Хороший менталист не оставляет дыр в памяти. Он знает, что провалы нервируют. Они как свежие раны, которые зарастают и чешутся. И человек будет снова и снова возвращаться к этим провалам, пусть и сам того не осознавая.

— Это опасно?

— Нет. Вашему другу ничего не угрожает. Физически. Возможны перепады настроения. Кошмары. Приступы гнева или наоборот угнетенное состояние души…

Ну да, совсем ничего.

— Но сомневаюсь. Речь идёт об одном кратком эпизоде, тогда как всё, о чём я говорю, было описано в отношении куда более серьёзного вмешательства. Но действительно умелый менталист не стал бы убирать воспоминания. Он бы их заменил. Или создал новые, это не так сложно. Достаточно подтолкнуть разум в нужном направлении, и он сам придумает подходящее объяснение. А если так, то, полагаю, менталист или не силён, или недостаточно обучен. Всё же особая сфера, если так можно выразиться. Почти столь же своеобразная, как некромантия.

И учителей найти непросто.

— Значит…

— Ваши друзья — дарники, за исключением Метельки. И дарники сильные. А дар сам по себе защита, обойти которую можно, и есть прецеденты. Но это требует и знаний, и умений, и собственной силы. А ещё контроля над ней. И времени. Так что… сомневаюсь.

А ведь в чём-то он прав.

Татьяна ощущала взгляд. Но и только. Евгений не рискнул приблизиться. Хотя казалось бы, что ему стоило свести знакомство, а там под чаёк и мозги промыть.

— Что до Карпа Евстратовича, то и дар у него силён, и служба специфическая, а потому подразумевает наличие защиты. С целителями, как я и говорил, менталистам сложно… так что вариантов у него немного.

Метелька.

Но он почти всё время при мне. Хотя… нет, Евгения мы найдём. А дальше уже решим проблему. Если понадобится, то радикально.

— Что до вас, Савелий, — Николай Степанович снова перехватил меня за запястье, прислушиваясь к пульсу. — Как понимаю, его сила на вас вовсе не подействовала?

— Нет. Правда, у меня проклятье. И ещё он что-то вколол. Что, кстати?

— Яд.

Я понял, что не витаминки.

— Слабая вытяжка из туманной травы, смешанная с некоторыми другими ингредиентами. Кстати…

Он замолчал, нахмурившись, точно вспомнив кое-что.

— А ведь когда-то её представляли Гильдии целителей. Была заявка на патент. Вытяжка погружает пациента в столь глубокий сон, что он не ощущает боли. Предполагалось, что её можно использовать для операций. Или когда пациента мучают сильные боли. Но во время испытаний выяснилось, что рассчитать правильную дозу весьма непросто. А превышение ведёт к тому, что у ряда пациентов в определенный момент сна наступает паралич дыхания.

— Это… — я коснулся горла.

— Да.

Чтоб…

— Татьяне не рассказывайте, ладно, — я потер шею. Как-то вот одно дело ощущать, что едва не умер, и совсем другое — услышать это от целителя.

Ощущения — дело субъективное.

Неприятное.

Но основное я понял. Снова Гильдия целителей. Ах да… чуть не забыл.

— Николай Степанович, — я потрогал шею. — Скажите, а Игнат Илларионович Бестюжин вам случайно не знаком?