Глава 2

Господь дал человеку душу и вложил в неё искру силы своей, дабы помогала она отличать доброе от дурного, и первое творить, а второго избегать.

Из проповеди

Сумасшествие — это же не всегда дикие крики и слюни изо рта, смрад или ужас. У отца оно иное. Тихое. Приправленное пылью высоких идей и осознанием собственного величия. Оно, это осознание, однажды упало на глаза шорами, отсекая возможность видеть что-то, кроме прочерченного другими пути. А он и поверил. В ум свой великий. В избранность. В то, что эта избранность даёт ему право решать за других. И вовсе распоряжаться этими другими.

Только говорить бесполезно.

Сумасшедшим нет смысла рассказывать об их безумии, всё равно не поверят. И поэтому я просто спросил:

— И тогда ушёл из рода? Бросил всех?

— Да, не самый умный поступок. Признаю, — неожиданно согласился отец. — Я позволил эмоциям взять верх, что нехорошо. Но ситуация в некоторой мере меня оправдывала. Порой самый совершенный разум вынужден уступить низменным чувствам. Я испытал шок. И страх. И гнев в том числе. С другой стороны, оно и к лучшему. Я не был готов взять на себя дела рода, как того потребовал бы отец. Это бы означало крест на моей работе. А я не мог позволить себе прерваться. Но я оставил ему наследников, чтобы род не прервался…

Оставил.

Как котят в коробке у двери. Ладно, пусть очень породистых котят, но всё же.

— А ещё я желал разобраться с тем, что произошло.

— Разобрался?

— Виновный мёртв.

Не сомневаюсь. Или виновный, или того, кого назначили виновным.

— В тот момент я опасался, что, если останусь, всё может повториться. Я знал, что именно я являюсь целью покушения.

Само собой. Кто ж ещё.

Он ведь настолько зациклен на себе, что не допускает и мысли, что убирали не его.

— Расследование заняло время. И разбирательство. И суд… и когда всё закончилось, я понял, что не хочу возвращаться. Зачем? Опустевший дом. Старые порядки. Постоянное давление отца. Назойливое любопытство Варфоломея, который вечно лез туда, куда не должно. Вопросы задавал. Выискивал. Требовал. Жена с её коровьими печальными глазами и вечными страданиями…

Он скривился.

— В конечном итоге я давно уже существовал сам по себе. Громовы… достойные люди.

Это он явно произнёс нехотя.

— Однако они давно уже часть прошлого. И то, что произошло в тот день, в конечном итоге всё равно бы случилось. Рано или поздно…

Ещё одно оправдание, за которое папенька радостно ухватился.

— Старые рода, старые порядки… всё это тормозит прогресс. Замедляет развитие мира и общества. Впрочем, это вновь же слишком сложные материи. Сейчас не время и не место.

Вода ласкала руки.

Теперь я способен был ощутить её тяжесть. И силу поглощал кожей.

— А где место? И когда? — поинтересовался я, раз уж беседа складывалась.

— Позже. Если ты покажешь себя достойным сыном.

И снова взглядом буравит. Надеется, что я запрыгаю, убеждая, что всенепременно покажу? Но я стою. Смотрю. Жду продолжения.

А Тьма и Призрак подбирают капли силы.

Деваться мне всё одно некуда, спешить — тоже. Я понятия не имею, как выбраться с этой изнанки миров. А вот отец знает. И чую, физически он находится в совсем ином месте.

Убить его?

А дальше?

И главное, смогу ли я? Не стоит обманываться. Вовсе он не слабосилок. А о месте, где мы находимся, знает не в пример больше моего. Не говоря уже о прочем.

— Упёртый. В Громовых. Громовы всегда отличались абсолютно бессмысленным упрямством и полным отсутствием гибкости…

Честно, прозвучало комплиментом.

— Ты ещё юн, поэтому меня не покидает надежда, что я сумею достучаться до твоего разума, но…

— А ты жив? — я воспользовался паузой. — Имею в виду, не здесь, в запределье…

— Как ты сказал?

— Запределье. За пределом миров, следовательно, запределье. А что?

— Абстрактность мышления и способность подбирать ассоциации возможны при достижении определенной ступени развития. Следовательно, моя кровь всё-таки взяла верх, хотя я и не надеялся.

А то. Всё хорошее — его заслуга. Как иначе-то.

— Так жив или нет?

Он не хочет отвечать на этот вопрос.

Морщится.

Кривится. И всё-таки отвечает:

— Жив. Разум, к сожалению, не способен существовать в чистой форме, пусть даже тело зачастую становится обременением… — Василий Громов поднял руку, посмотрел на неё и опустил.

Но я тоже увидел — черные пятна-язвы, которые появились на коже. Они украсили ладонь этакой плесенью, выбравшись из рукава и протянув дорожки к пальцам.

— Мне пришлось рискнуть. И этот мир взял свою цену. Но я выжил. Меня ведь считают мёртвым?

— Считают, — не стал отнекиваться я. — И твои дружки, полагаю, в том числе. Ты ведь внёс изменения в ту штуку? Так? Они надеялись… на что, к слову, надеялись? Что она будет выкачивать силу из тварей, этакий небольшой завод по выработке мёртвой воды? Концентрированной энергии? А ты подправил и… завод замкнуло? А силу выкачало не только из тех созданий, которые вы к стеле прикрутили? Но вообще из всех?

Папенька изобразил улыбку. Именно, что изобразил, сразу видно, что при жизни он улыбался редко, и потому гримаса вышла уродливой.

— Пробой пространства требует энергии. Я уже не говорю об разнице энергетических потенциалов, которая и создала своего рода воронку за счёт силового перепада.

Точно, колобок…

Шизанутый, но очень умный колобок. Этакого не всякая лиса одолеет.

— Но получилось неплохо, — произнёс это папенька так, что стало ясно — собственным подвигом он всецело доволен.

— Они умерли.

— Кто?

— Да все. Сперва Глыба и его сын. Отмороженная дочурка тоже. Там, в подвале.

— Мастера жаль. Редкий талант. Он мог бы принести немало пользы.

— Ты поэтому пытался спасти его?

— Хорошим инструментом не разбрасываются.

Цинично. Но верно. И в портрет вписывается.

— Но он всё равно умер. Как и существа, которых вы отловили. Потом мама… к ней пришли, потому что ты сказал, что прячешь книгу в доме. Для кого ты её оставлял?

— Для друга. Только он не успел.

— Не больно-то он и спешил.

Это папенька не про Евгения? Сомневаюсь, что у него так уж много друзей.

— Он был в отъезде, — отец вновь поморщился. — А когда вернулся, то ни тебя, ни твоей матери не было. Дом также опустел. И за ним приглядывали.

— Люди Профессора?

— Кого-кого?

— Гранд-Мастера вашего. Профессора…

— Да, — отец кивнул. — Мой друг проверил тайник, но ничего не обнаружил. И пришёл к выводу, что книга потеряна.

А главное, спокойно так говорит.

— И не стал искать? Ни маму, ни меня?

— Я оставил этой идиотке достаточно средств на безбедную жизнь, но она умудрилась…

— Хватит, — я оборвал его резко.

Ну да, она виновата.

Виновата, что связалась с самовлюблённым кретином. Возможно, влюбилась. И поверила ему. Что родила ребенка. Что пыталась быть хорошей матерью, как это понимала.

И точно виновата, что спасала Савку.

— Из-за тебя к ней пришли. Твои друзья.

— Не друзья.

— Как пришли когда-то к Громовым. Или они тоже сами виноваты?

О, его выражение лица сложно было описать. И головой дёрнул, и сухо оборвал:

— Это больше не важно.

— Почему? Ах да, они все умерли, а идеи остались…

— В этой жизни постоянно кто-то умирает, — отец пожал плечами. — Смерть — процесс естественный. А перемены невозможны без разрушений. Но, повторюсь, это долгая и совершенно бессмысленная в данном случае дискуссия. Ты слишком мал и глуп, чтобы понять.

Куда уж нам, убогим.

— А имя назовёшь?

— Чьё?

— Гранд-Мастера. Профессора. Того, кто когда-то собрал ваш кружок. Того, кто направил тебя и Воротынцева на Север. Кто превратил кружок в тайное общество… Философы, да? почему Философы?

— Потому что, если бы ты был более образован, то знал бы, что философия — это «любовь к мудрости». Мы полагали себя мудрецами… — а вот теперь он на мгновенье сбросил маску. И я увидел человека бесконечно уставшего. Измождённого. Больного? Похоже на то. Значит, язвами дело не ограничилось. — Мы хотели изменить мир к лучшему. Мир ведь всегда только так и меняют, к лучшему. И никто никогда не задумывается о цене… имя? Для твоих знакомых из Охранки? Что ж… вряд ли они смогут хоть что-то, но почему бы и нет. Бестюжин. Игнат Илларионович Бестюжин.

Чтоб… а это вообще кто?

Ну, помимо того, что наше мировое зло?

И папенька охотно пояснил.

— Лейб-целитель из свиты Её Императорского Величества. Бывший уже. С позапрошлого года в отставке. Милейший человек. Начитан. Образован. Интеллигент. Сколь знаю, давно собирается переехать за границу. У него много друзей… но, может, ещё и успеете.

Так, имя есть.

Но стоит ли верить тому, кто его назвал?

— Он большой друг нынешнего ректора, который тогда ректором не был. Как и Игнат Илларионович не был лейб-целителем. Хотя и подавал надежды, но… впрочем, о том самого и спросите. Если возьмёте живым. Мы познакомились в университете. Он приезжал по приглашению студенческого научного общества. Принимал участие в дебатах, рассказывал о последних достижениях науки. Он часто бывал в Европе, вот и привозил оттуда, что журналы, что новости. Мы много говорили.

— О Вольных каменщиках?

— И о них в том числе. Задумка ведь отличная. Общество, в котором сословность не изживается, что невозможно, но переходит в другую плоскость. В котором важна не вереница благородных предков, старшинство рождения, что смешно вовсе… не личная сила, но лишь разум и польза, приносимая обществу отдельным индивидом. Торжество науки и научного взгляда…

Отец сунул палец под воротничок и поправил.

— Если возьмёте живым, передавайте привет. Скажите, идеи, как и сама природа, не стационарны. Они живут и развиваются, преобразуясь в нечто новое. И что я не держу на него зла. Первые всегда ложатся в могилу, но в этой мы будем не одни…

Как-то всё размыто.

Но имя — это хорошо.

Очень хорошо.

— Я исполнил твою просьбу?

— Да, — ответил я, глядя на отца, а ведь чёрные пятна появились и на шее его. Они выглядывали из-под ворота рубашки, поднимаясь выше. Правда, пока лицо не затрагивали.

— Тогда, надеюсь, ты исполнишь и мою.

Просьбу?

Похоже, мы добрались до сути.

— Постараюсь, — я не стал давать обещаний. — Смотря в чём она заключается.

— Поверь, ничего сложного. Сколь я знаю, ты собираешься представлять проект на выставке, — это было утверждением.

— Не только я.

— Это мелочи, — отмахнулся папенька. — Главное, что ты там будешь.

Не хотел бы, но придётся. Я кивнул.

— Отлично. Следовательно, тебе не составит труда взять кое-что с собой. Накануне мой друг передаст тебе одну вещь. Небольшую… примерно… — отец вытащил из кармана нечто.

Узкое.

Белое.

Четырёхгранное. Я даже не понял, что вижу.

Стела? Точнее копия её.

— Это… что?

— Небольшой подарок моим прежним соратникам, — отец убрал стелу в карман. — А заодно — мой шанс вернуться.

А вот это меня совсем не обрадовало.

Вернуться?

Вот на кой ему возвращаться? Заскучал в подполье?

— Надеюсь, мы договорились? — улыбка папеньки была широка и зубаста, как у крокодила. — А если тебе вздумается шалить…

Лёгкое движение пальцами. И кольцо вокруг сердца стянулось. Эхо боли прокатилось по телу, колени подогнулись и на ногах я удержался только чудом.

— Мы поняли друг друга?

Он отпустил поводок, позволяя мне вдохнуть. А я кивнул, надеясь, что выгляжу в достаточной мере напуганным. Впрочем, я и вправду испугался.

И разозлился.

Но второе — излишне.

— И если надеешься на своего приятеля, то разочарую, — а вот отец наблюдал за мной с интересом, таким, характерным весьма. — Шуваловы тебе не помогут. Ещё один прекрасный пример глупости и косности. Столько лет владеть сокровищем, азбукой иного мира, иного языка. И что? А ничего! Они молились на буквы, но не пытались составить из них даже слова, не говоря уже о предложениях или связном тексте…

Он взмахнул рукой, и проклятье разжалось, почти исчезло.

— Шуваловы не помогут тебе, Савелий. А вот я…

Передо мной появился разлом.

— Я многое могу сделать для своего сына. Если он меня не разочарует.

Да пошёл ты…

Благодетель.

— Да, отец, — я заставил себя склонить голову. — Я… постараюсь.

— Умница.