Глава 20

В кафе «Централь», находящееся на Невском, 44, зашел в 11 час. веч. какой-то студент университета с небольшим свертком в руках. Усевшись за столик, он попросил себе стакан кофе и медленно выпил его. Затем, оставив сверток на стуле, он двинулся к выходу, постепенно ускоряя свой шаг. Следивший за ним официант пошел за ним, но студент кинулся к двери и убежал. Тогда официант вернулся к столику и взял в руки сверток, при чем нечаянно выронил его. Раздался оглушительный взрыв и официант, обливаясь кровью, упал. В свертке оказался разрывной снаряд. Силою взрыва разбито оно и разрушена часть стены. У официанта оторвало руку. Вскоре он скончался. Явившаяся полиция кинулась искать студента, но пока все поиски безуспешны. Задержанные четыре гимназиста освобождены.

Вести

Дальше…

Дальше как-то оно и полетело.

Туда-сюда и обратно. Качели.

Лаборатория. Споры, в которых я не принимаю участия, так, порой вставляю фразу-другую, чтобы присутствие обозначить. А сам сижу вот на диванчике, пытаясь справиться с приступом дурноты. И наблюдаю.

Сама лаборатория огромна. Даже та часть, в которую нас допустили, состоит из нескольких помещений, весьма просторных и наполненных странными, порой уродливыми приборами. Здесь хватает место и столам, и шкафам, причём порой железным, запечатанным рунами, каким-то полкам, столикам и верстакам, и даже совершенно обычным с виду козлам, на которых устроилось тоже вполне обычное с виду бревно.

Зачем в лаборатории брёвна?

Не знаю.

Главное, что и людям здесь хватило места. В дальнем углу, над остовом странной конструкции, в которой смутно угадывалось нечто знакомое, колдовали Орлов и Демидов. А Шувалов, усевшись на табурете, листал толстенные книги, причем страницы у них были не из бумаги. Метелька, которому то одну, то другую страницу предлагали к просмотру, их щупал и что-то говорил, а вот что…

И надо бы встать, подойти. Поучаствовать.

Но сижу.

Полулежу.

И меня не трогают. Вижу, что им любопытно, вон, то и дело оглядываются, цепляются взглядом, но я киваю, мол, всё в порядке, и они возвращаются к работе.

Афанасий Воротынцев и Серега заняли второй стол. Раскатали свои чертежи из клееных листов бумаги и обсуждают что-то. Но что именно, мне не понять. Рисунок сложный, замороченный. Они водят по линиям пальцами, а этих линий так много, что перед глазами всё плывёт и эти линии двоятся, а то и троятся. Но главное, что Серега, кажется, окончательно забывает обиду. Он машет руками, пытаясь доказать свою точку зрения. Афоня же слушает, кивает, но потом тычет пальцем в очередную линию, и всё начинается сначала.

— Помочь? — Елизар присаживается рядом и, не дождавшись ответа, берет меня за руку. Его сила прохладная и приносит облегчение. Правда, ненадолго, потому что снова кидает в жар. И свежая рубашка становится мокрой. — Может, тебе поспать?

— Да нет. Как-то… пока посижу вот.

Он кивает.

Мнётся.

Потом говорит.

— Мне письмо передали.

— От матери?

— От супруги отца, — он присаживается на самый край дивана. — Она благодарит за помощь.

— Это хорошо?

— У неё действительно будет ребенок. Мальчик. Как ей сказали.

— Это нехорошо?

— Не знаю.

— Он станет наследником.

— Да, но… — Елизар пожал плечами. — Я… как-то… вот… я даже рад. Наверное. Она написала, что позаботится обо мне с братом. Что оплатит мою учёбу, если понадобится. И его тоже.

— Это точно хорошо. Но если вдруг передумает, то не переживай, с учёбой точно проблем не будет. В университете. А вот Гильдия…

С Гильдией сложно.

В газетах о ней не упоминают. И я не понимаю, что это значит. Договорились? С Короной? Или в процессе? Или обещанные перемены придут, но позже?

Если думать о Гильдии, то можно не думать о себе и о том, как хреново.

— А ещё написала, что моего дядю задержали. И его старшего сына. Что пока обвинений не предъявлено, однако к ней приезжали из жандармерии. И опрашивали. И осматривали. В том числе дознаватели из Синода.

— А они тут при чём?

Елизар посмотрел на меня с удивлением:

— Так они всегда занимаются, если есть подозрения, что плод травили. Это ещё с древних времён повелось. Но она подробностей не писала, только просила быть осторожней.

Хорошая женщина.

— А матушка твоя знает?

Елизар кивнул.

— О том, что у отца будет наследник — да. И он знает. Она написала, что отец их оставил. Уехал.

Чудесно.

— И как объяснил?

— Никак. Он снял дом. И дом оплачен до конца лета. Деньги он тоже оставил. И за гимназию заплачено. Но она сильно переживает. Просит меня, что, если отец появится, чтобы сказал ему, чтобы он… ну, матушку не бросал. И нас тоже.

Елизар тяжко вздохнул.

— Только он вряд ли появится. Мне так кажется.

Хотелось бы утешить, но на это сил нет. Да и врать не хочется.

— Если дядю задержали, то, возможно, и с отцом захотят поговорить… конечно, я сомневаюсь, что он как-то вредил жене, потому что… ему ведь нужны наследники. Он и меня признал, и малого, потому что надежду на законных утратил… а теперь вот…

А теперь вот появится другой.

Настоящий.

— Ты, главное, не думай об этом, — дал я дурной невыполнимый совет. Но ведь такие большею частью и дают. — У нас свои дела, свои задачи…

— От которых у тебя серьёзная интоксикация, — Елизар умел улыбаться по-взрослому, так, с намёком. — Понимаю.

— Ай, это… это издержки… слушай, а они не подерутся?

— Кто? А, нет. Афанасий очень мирный на самом деле. И Сергей. Просто когда они вдвоём, то у них творчество идёт…

Не только у них.

Орлов.

Демидов. И Шувалов. Метелька тоже, который как-то умудрился в это всё вписаться… и снова споры, на сей раз о том, нужно ли треклятое детское кресло обтягивать бархатом или же кожей, а если кожей, то какой выделки?

— Сав, что думаешь? — мне в лицо ткнули той самой книгой, которая оказалась сшита из разных тряпок. То есть, образцов ткани. — Бархат? Кожа?

— Бархатом будет роскошней выглядеть, солидней, — Демидов развернул книгу на странице из куска тёмно-зеленой ткани. — Посмотри, какое качество…

Качество было и вправду отменным, ну, насколько я мог судить.

— Да твой бархат вытрется через пару поездок! Следы останутся…

— Зато на нём спина не потеет! Дим, скажи ему!

— Скажу. На бархате сидеть приятней.

— Так, — я потряс головой, которая тотчас откликнулась болью, намекая, что не стоило ею трясти. — Во-первых, если речь о производстве, то нужно несколько вариантов обивки. Такая, которая подешевле, но действительно прочная и чтобы мыть было легко. Ребенок же и обкакаться может, и тошнит их.

— Ага, а ещё срыгивают часто, — подтвердил Орлов. — Что? Я по младшим помню…

— Вот… поэтому, Яр, бархат — это, конечно, роскошно, но не наш случай. Бархат можно оставить для тех, кто захочет по особому заказу сделать. И вообще тогда можно на выбор, хоть бархат, хоть шёлк, хоть единорожью шкуру.

Яр фыркнул.

— А вообще можно сделать съёмные. Основу, скажем, из кожи, только чтоб под неё подложить чего, кресло всё-таки должно быть мягким, удобным…

Забавно, что мы сейчас всерьёз это вот обсуждаем.

Не революцию. Не аресты.

Не перемены, которые то ли грядут, то ли уже начались, и потому не стоит надеяться, что они завершатся. Кресла… обивка.

И Димка Шувалов, который в дискуссии не принимает участия, но как-то разобрал книгу с образцами и теперь раскладывает куски ткани на полу, причём по цвету. А Зевс, устроившись рядом с моим диваном, наблюдает за хозяином.

С интересом наблюдает.

— А наверх чехлы. И их тоже продавать отдельно. Допустим… ну вот сегодня захотелось красный, а завтра — синий или зеленый. В цвет платья там или ещё как…

Хмык.

И кивок.

С пониманием.

— Но это для богатых будет… можно, скажем, чехол и плед в тон. Или ещё какую ерунду. Для выставки же по сути особо разницы нет. Мы показывать проект будем, а не использовать, так что хоть шёлк, главное, чтоб сшить успели…

— Успеют, — кивнул Яр.

— Вот… а для самых упоротых можно сделать чехол с именем ребенка, вышитый на изголовье. Или с гербом. Да хоть со всей родословной до пятого колена…

— Сав, а, Сав?

— Что?

— Ничего. Умеешь ты озадачить, — Орлов пытается улыбаться, но в глазах вижу беспокойство. — Хочешь чего-нибудь?

Проспаться.

И проблеваться. Можно одновременно. И нельзя. Поэтому сижу на диванчике и снова наблюдаю, правда, в какой-то момент всё равно проваливаюсь в сон.

Просто проваливаюсь.

Нарисованная трава. Нарисованный мир, напрочь чужой. Интересно, а в нём есть люди? Или другие существа? Должны же быть. Но я их не вижу.

Додумать не получается.

— Зачем ты меня позвал? — голос отца раздаётся сзади, и я поворачиваюсь.

— Я не позвал. Получилось… заснул и вот.

Тьма внутри ворочается. Она точно знает, что наши неприятности — от этого вот человека. А он стоит в трёх шагах. И сейчас одет не в костюм. Белая рубашка с закатанными рукавами. Штаны. И очки с круглыми линзами. Хотя здесь всегда линзы круглыми делают.

Мода такая, что ли.

— Стой, — отец сам приблизился ко мне и, положив руку на плечо — я ощутил её тяжесть — вторую поставил на грудь. Поморщился. — Кто полез?

— Шувалов. Пытался снять.

— Понятно. Как вижу, не получилось?

— Нет, — я покачал головой. — Он приехал, потому что раньше Димка увидел проклятье. Решил, что поможет. Вытащит. И не вытащил…

Сложно врать, говоря правду.

— Ничего. Пару дней и вернётся в норму. Оно самовосстанавливающееся. Что он тебе ещё сказал?

— Особо ничего… так, что проклятье это меня убьёт.

— Нет.

— А если…

— Ты должен мне верить.

— Почему? — наверное, мне было плохо. А может, и вправду как-то сумел Евгений добраться до нутра, разворошил больное. — Почему я должен тебе верить? Ты уже однажды всех бросил… и я не только про нас с мамой. Сначала ты бросил Тимоху и Татьяну. Громовых. А потом и нас. И тебе было плевать, что со мной происходит, где я, что я едва не умер, что попал в детский дом, что еле выжил… и потом…

— Хватит, — отец оборвал меня сухо. — Прекращай это нытьё, слушать тошно.

Слушать ему тошно.

Савке жить было тошно. Может, если бы всё не так, у него хватило бы сил задержаться.

— Мне было нужно уйти. Иначе я бы погиб. И не только я. Я оставил вам указания. Твоя мать должна была уехать, но она осталась. Что до Громовых… я всегда был в семье лишним. Старший брат — опора и надежда рода. Его будущее. Мои племянники и кузены — настоящее. Сила Громовых. Гордость. И я… уродившийся слабым, да и с никчёмным даром. Тебе не понять, каково это, когда все смеются. Не в глаза, но за спиной. Когда каждое слово — укол. Они называли меня умником. Мол, что мне ещё остаётся…

И это говорит взрослый человек?

И сам ли он это говорит?

— Тебя ведь отпустили учиться, — я разглядывал отца. И да, кожа выглядела какой-то неоднородной, что ли, будто на смуглой, загорелой проступали белые пятна. — Даже не так. Учёбу ведь кто-то оплачивал. И жизнь в столице. И кто? Твои такие насмешливые родные.

— Они это делали, чтобы избавиться от меня.

— Избавиться можно куда проще и с меньшими затратами. Это ведь довольно дорого, учить артефактора? Мне говорили, что не только университету надо заплатить, но и всякие там штуки покупать для лаборатории. Золото, серебро, драгоценные камни.

— Это был вклад рода. И поверь, с меня стребовали всё, до последнего гроша.

С каждым его словом моя уверенность, что папеньке мозги подправили, только крепла. И если так, то говорить о долге, чести и прочем смысла нет.

Как и о том, что Громовы не виноваты.

А о чём тогда говорить, если я всё равно уже тут?

— Скажи… а ты знаешь, что Мишка — тоже твой сын?

— Полукровка, — отец поморщился. — Я надеялся, что, если уж так получилось, то он хотя бы унаследует силу своих предков. Шаманизм — это отдельная область искусства, которую почти никто не изучал. А зря… это что-то запредельное. Я, признаться, и сам не верил. Как же… шаманы, духи мёртвых, севера…

— А потом поверил?

А он и говорит немного иначе, сложно сказать, в чём именно эта инаковость проявляется, но она есть. Тон? Манера? Эта вот напевность. Улыбка, точнее тень её, но всё же она есть.

— Когда по твоему следу идёт стая призрачных волков, а девушка-дикарка выплетает из волос и крови куклу, и эта кукла оживает, убегает, уводя стаю прочь… при этом обычного дара в ней ни капли… да, это заставляет изменить точку зрения.

— Вы тогда смешали кровь.

— Она потребовала. Илья согласился… всегда был наивным легковерным идиотом.

Согласен.

Иначе не верил бы папеньке.

— Силой поклялся позаботиться о ней. Но никто не просил его принимать её в род, однако же… и отца уговорил.

— А тот был против?

— Поначалу — да, а потом… ко мне явился. Совестить начал. Мол, я соблазнил, обрюхатил и должен нести ответственность.

Ужас какой. Как можно с живого человека ответственности требовать.

— И ты отказался.

— Само собой. В том, что произошло, моей вины не было. И уж точно я не мог связать свою жизнь с… этой особой. Она была страшна, ко всему необразованна и откровенно дика. Я был готов взять её на содержание…

Но Воротынцевы отказались.

И старший обратился к деду, но почему-то не стал раскрывать нюансы ситуации. Почему? Расскажи он… или, возможно, решил, что дед встанет на сторону отца? Они ведь не были близко знакомы. А если сын ведет себя недостойно, то логично предположить, что и родитель у него такой же.

Жаль, подтвердить мою правоту некому.

— Само собой, отношения с Ильёй несколько испортились. Я предложил передать ребенка под опеку.

— Твою?

— Нет. Просто найти какую-нибудь женщину…

— В добрые руки.

— Что?

— Котят так иногда отдают. Или щенят. В добрые руки. Хотя всем зачастую плевать, добрые они или нет. Главное — избавиться.

— Ты не имеешь права меня осуждать! — а вот это было сказано нервно. — Я не собирался бросать ребенка. Я планировал наблюдать за его развитием. Но когда стало понятно, что он унаследовал мой дар…

— Ты решил, что наблюдение не имеет смысла?

Он снова скривился. При этом лицо перекосило, причём как-то неравномерно, будто одна его сторона двигалась лучше другой. Я не целитель, но сдаётся, что это не совсем нормально.

— Илья тоже выступал против моих визитов. Он никогда не обладал в достаточной мере развитым научным интеллектом. Я счёл возможным не вмешиваться.

— Как он погиб?

— Какая разница⁈

— Большая. Тебя ведь обвиняли в его смерти.

— Нет. До обвинений дело не дошло. Обвинения требуют доказательств, а их не было и не могло быть.

— Только Воротынцевы затаили обиду и в конечном итоге снова пришли в наш дом. И убили деда.

— Отца убили его врождённое упрямство и косность.

Ну да, а ты тут ни при чём. И ведь верит. Отчаянно верит.

— С Воротынцева всё началось, — повторил я.

— Ты тоже упрям.

— Я всё-таки Громов, — я пожал плечами. — Нет, если это какая-то тайна, которую нельзя рассказывать… но я думал, что ты меня любишь и доверяешь.

Не любит. Вряд ли он вообще способен на это чувство. И вот интересно, сам по себе или Женечка помог? Или помог, но не Евгений? Его отец, чуется, тоже был не так прост, как все думали. Только спрашивать о нём нельзя. Мне ведь не известно его имя. Не может быть известно.

Значит, обходим острый момент.

— Не тайна. Он… он предал нас. И был наказан.

— Вас — это Философов?

— Да… — тема отцу явно неприятна. И я выпячиваю губу, голос делается резким, противным:

— Ты мне всё-таки не доверяешь! Не рассказываешь. И не любишь! Ты хочешь, чтобы я тебе помог! А сам…

Его конкретно так перекашивает, но…

Я ему нужен. И отец сдаётся.

— Наши разногласия начались задолго до того, как Илья присоединился к нам. Когда-то я приехал в Петербург, рассчитывая занять достойное место в столице.

Это какое, интересно знать?

— Я понимал, что дома, в провинции, могу рассчитывать лишь на место артефактора, который будет заговаривать пули, создавать щиты и прочие примитивные игрушки. Возможно, мне позволят вести какие-то изыскания, но и то вряд ли. Мой отец полагал, что истинный охотник должен рассчитывать лишь на свою силу и на свою тень.

Он повернулся ко мне спиной и руки сцепил. Ухватился одной за другую, сдавил так, что пальцы побелели.

— Моему разуму было тесно там. Душно. Как… как в запертой комнате, набитой людьми. Меня ведь даже не сразу отпустили…

Но отпустили.

Молчу.

Чую, что неосторожный вопрос может сбить папеньку с мысли. А оно мне совсем не надо.

— Но в Петербурге оказалось всё не так, как я представлял. На меня снова смотрели сверху вниз. Провинциал. Выскочка… я был умнее их всех. Талантливей, но… этого словно не видели! Даже в лучшем университете страны тебя оценивали не по способностям, а по богатству и родовитости! Я знал, что надо мной посмеиваются, некоторые и в глаза говорили, что таким, как я, здесь не место. А вот Воротынцев повёл себя иначе. Он не хотел становиться артефактором. Но отец настоял. Илья — единственный сын, наследник. И он не имеет права рисковать собой, избирая иной путь. Илья всегда мечтал о военной карьере, но с отцом не спорил.

Понимаю. Здесь это в принципе не принято.

— У него вечно не получалось с расчётами. Злили его цифры, — и голос папеньки дрогнул, потеплел. — Он ко мне и подошёл. Спросил, не могу ли я с ним позаниматься. За отдельную плату, само собой… а мне деньги были нужны. Хороший артефактор сперва вкладывается в свои изделия, а уже потом получает выгоду. Отец что-то присылал, но это мизер… я даже нормальных камней купить не мог, приходилось довольствоваться однокаратной мелочью.

Почему-то вспомнились пацаны с фабрики. Вот уж и вправду, кому что…

— С Ильёй мы как раз договорились об обмене. Я ему — помощь. Он мне материалы, у них же производство, там другие цены, оптовые, вдвое, а то и втрое ниже тех, что в лавках. Так и сошлись.

И снова непонятная эта интонация.

И сглатывает он.

Дёргает головой.

— Он оказался совсем не таким, как я представлял. Шумный, конечно. Весёлый. И компания вокруг него собиралась сразу… он и меня втянул. Я не просил.

Не просил.

Но и не отказался. Илья Воротынцев для него был другом. Да, папенька скорее язык свой сожрёт, чем признает это, но… был.

— Он устроил экскурсию на фабрику. Потом договорился с некоторыми мастерами. Вроде бы его учили, ну и меня тоже заодно. В лабораторию привёл. Мы проводили эксперименты. Его отец был доволен. Он решил, что Илья всё-таки взялся за ум. И что я на него влияю.

Влиял.

И может, взялся бы за ум. Может, они оба взялись бы. И в какой-то другой реальности эта дружба обернулась бы взаимовыгодным союзом двух сильных родов. А не тем, что тут вышло.

И клянусь, папенька тоже думал о чём-то таком.

— А потом ты связался с Философами. Как? Почему вся группа пошла к ним?

— Не вся, — отец покачал головой. — Изначально нас было трое… трое самых успешных, талантливых. И обездоленных.

Чего⁈ Это он серьёзно?

Василий Громов причислял себя к обездоленным? Это как-то… как-то вот совсем в голове моей не укладывалось.

— Мы выделялись умом. Способностями. Яркими. Незаурядными. Новым взглядом на мир, который у большинства преподавателей вызывал лишь раздражение.

Как сказать. Умников никогда и никто не любил.

— Мы собирались в библиотеке. Обсуждали. Политику. Проекты…

— Устройство жизни, — ляпнул я и прикусил язык. Но отец поглядел благосклонно и даже кивнуть соизволил:

— Именно. И устройство мира, и несправедливость его. Если присмотреться, становилось очевидно, что всё решают происхождение и личная сила. Есть за спиной род? Ты займёшь должность, сделаешь карьеру, даже если ничего не понимаешь в деле, которое тебе поручили. Есть сила? Значит, и внутри рода будут уважать именно тебя, заставляя остальных работать на твоё благо. Просто. Примитивно. Безысходно.

И снова это было сказано с абсолютной уверенностью.

Прям мурашки по спине побежали. Мне аж почесаться захотелось, стоило подумать, что это вот… это и мне в голову могут всунуть.

— Тогда были модны тайные общества, закрытые для тех, кого считали недостойным.

Их считали.

— На считали, — словно подслушав мысль, произнёс отец. — Мы недостаточно родовиты, сильны и богаты, чтобы признать в нас равных. И тогда мы решили создать своё тайное общество. Особое. Даже не общество, а собственный род. Род людей, связанных не кровью, но сходством разума. Способностями. Готовностью изменить ничтожную свою судьбу.

И вот интересно, ему тогда помогли дойти до правильных мыслей? Или уже позже?

— И как? Изменили?

— А разве не заметно? — отец обернулся, взгляд его был рассеянным. — Потом… мы расширили состав. Наш… Учитель предложил провести опыт. Сделать так, чтобы мы стали едины. Двенадцать учеников. Двенадцать избранных. Тех, кто выделялся среди прочих…

— А как вы оказались в одной группе?

— Это уже знакомые Учителя постарались. Подвели теоретическую базу о необходимости реформирования текущих групп и потоков. Потом внесли изменения в состав, кого-то убрав, кого-то добавив… не скажу, что все, на ком мы остановили взгляд и сочли достаточно развитыми, чтобы понять суть идеи, сразу ей прониклись.

Правильно.

Меня скорее вообще удивляло, что ею прониклись все студенты одной группы. А оно вот как, оказывается.

— Однако ритуал единения позволил нам достичь взаимопонимания.

Охренеть.

Что за ритуал?