Глава 18

Сегодня, в 10 час. утра, на Екатерининском канале, по дороге в главный военный суд, выстрелом из револьвера убит наповал главный военный прокурор генерал Павлов.

Об этом убийстве наш корреспондент сообщает следующие подробности.

В 9 часов утра генерал Павлов выехал из дома, где он живет и направился в главный военный суд. На Мойке, недалеко от здания военного суда, в его машину было произведено шесть револьверных выстрелов. Генерал Павлов был убит наповал. Стоявший туже близко городовой тяжело ранен. Ранен также случайно проходивший мимо какой-то мальчик. Нападавших было несколько человек. Один из них убит; другой, который был одет в форму матроса, отстреливался в течение четверти часа от окруживших его полицейских. Он поскользнулся и упал, после чего был схвачен.

Русское слово

К Демидовым мы выехали сразу после завтрака. И Георгий Константинович лично препроводил нашу компанию к автомобилям, пересчитал поголовно, нахмурился, всем видом своим выражая несогласие с ситуацией, но всё-таки передал:

— Надеюсь, на сей раз обойдётся без происшествий.

Я тоже надеюсь.

Очень так надеюсь.

Ехали…

Что сказать. Дождь почти прекратился. Более того, в серой пелене туч наметились промоины, и солнечный свет, зыбкий, разбавленный водой, проливался вниз, на город. И город светлел.

Я видел патрули.

И улицы, которые были на редкость безлюдны. Дома. Витрины, часть из которых укрывалась за щитами из досок. Солдатскую роту, маршировавшую по тротуару. И пару одинаковых старух, выгуливавших свору махоньких и тоже каких-то одинаковых, собак.

Странное ощущение нереальности. И жизни, которая продолжалась, несмотря ни на что.

А в доме Демидовых ничего не изменилось.

Та же роскошь.

Цветы.

И ощущение, что я здесь слегка лишний. И не только я. Афоня вон мнётся, втягивает голову в плечи и тихо пятится к двери, но уйти ему не дают.

— Тут такая лаборатория! — Серега хватает приятеля за руку, и тот лёд, что возник между ними, что ощущался ещё недавно, если не тает, то всяко даёт трещину. — Представляешь, даже низкочастотный нормализатор есть!

Не знаю, что это такое, но по тому, как встряхивается Афоня, понимаю, штука в хозяйстве очень нужная и важная.

— Идём, — Яр машет рукой. — Дядя уже ждёт. Афоня, надо бы, чтоб ты кому из старших позвонил, чтоб подъехали, если смогут, на разговор…

А меня перехватывает незаметный человек.

— Господин Громов, прошу за мной. Вас ожидают.

Кто?

Хотя… от человека неуловимо тянет знакомой силой. Вот и отлично. Вот и замечательно просто!

Шувалов был бледен, мрачен и явно зол. Злость эта ощущалась внутри него сжатой пружиной, и как бы ни пытался он скрывать ее, злость все равно прорывалась всплесками силы.

Тьме понравилось.

— Прошу прощения, — произнес он, когда Тьма втянула еще один всплеск. — Не принимайте на свой счет.

— Не принимаю, — я покосился на розы в пузатой напольной вазе. Некогда букет был роскошен, но теперь лепестки из пожухли, скукожились прямо на глазах и осыпались черными чешуйками. А все почему?

А все потому, что некромант в доме — не к добру.

И Демидовы, кажется, поняли это еще задолго до нашего прибытия, потому в этой конкретной гостиной было пусто.

— Чай пить тоже не советую, — сказал Шувалов, кивнув в сторону накрытого стола. — Боюсь, эхо моей силы не добавляет вкуса.

— Сложно все?

— Сложно. И с каждым днем становится только сложнее.

— Сочувствую.

— Спасибо. Вы присаживайтесь. Рассказывайте, про проклятье, про… — Шувалов и сам вытянулся в кресле. — В целом, рассказывайте, как снова вляпались.

Хороший вопрос. Глобальный, я бы сказал. Но да, рассказать надо.

И я рассказал.

Чётко и настолько подробно, насколько получилось. И слушал меня Шувалов с огромным вниманием. Только сила его колобродила, норовя выплеснуться. Но тут уж Тьма была совершенно не против.

— Вот… как-то так. А… Дима вернется? — вопрос был не по делу. Просто вырвалось.

— Он в лаборатории, — Шувалов улыбнулся и теперь его, кажется, слегка отпустило. — Назад отправится вместе с вами. Но школу будут охранять.

Ее столько народу охраняет, что куда уж больше. Но свое особо ценное мнение я оставляю при себе. Сами разберутся.

— А книгу получилось отыскать? — задаю другой, интересовавший меня вопрос.

— Да.

— Это хорошо?

А то как-то неоднозначно прозвучало.

Шувалов поморщился, вздохнул и сказал:

— Ее изменили… или она изменилась? Нам предстоит большая работа, чтобы вернуть ее в род.

А вот сейчас не совсем понял.

— Это как?

— Артефакты подобного толка, — Шувалов поднял лепесток и растер в пальцах. — Зачастую перестают быть просто вещами. Они обретают если не разум, то его подобие. Скорее даже подобие воли, которая позволяет им отвечать хозяину. Или не отвечать. Да и хозяином человека, владеющего артефактом, можно назвать весьма условно. Чаще всего речь идет о взаимной связи, которая и является основой взаимодействия. Чем связь прочнее, тем лучше взаимодействие. В данном случае книга — это не просто текст, написанный на страницах…

— Из человеческой кожи? — уточнил я. — Извините. Просто интересно.

— Из человеческой кожи и написанный человеческой же кровью, — Шувалов ответил. — И иной жидкостью оставить записи невозможно. Более того, кровь должна свежей, без примесей, принадлежать человеку, который делает запись. И нести в себе силу.

— Темную?

— Безусловно.

— А шкуру с себя снимать он должен? Если листы закончатся?

Нет, все-таки я взрослый человек, конечно, но подростковая придурь иногда прорывается. Но Шувалов усмехнулся.

— Нет. Шкуру снимают с другого. Но жертва должна быть живой. И да, это именно жертва, которую по завершении ритуала приносят Море.

Мда. И зачем я спрашивал?

— Некромантия — это довольно мрачное занятие, — Шувалов вздохнул. — И порой приходится совершать вещи, которые… меняют. И меньше всего мне хочется, чтобы Дмитрию пришлось осваивать некоторые аспекты семейного ремесла.

Но придется.

Я это знал. И Шувалов. И Димка тоже знал.

— Напугал? — уточнил некромант.

— Да не особо, — я пожал плечами. — Жизнь — штука сложная. И порой откровенно дерьмовая… вы ж не убиваете невинных девиц и младенцев?

— Нет. Но есть ритуалы, которые требуют чистых жертв.

— Вроде Светочки?

— Да.

Интересно… очень интересно. Шувалов поднял руки, кажется, по-своему истолковав моё молчание:

— Мы не собираемся вредить Светлане.

— Вы нет. В вас я пока верю.

— Хоть кто-то, — вздохнул Шувалов. — Вы вон, ложитесь.

И указал на низкую козетку в углу комнаты.

— Раздеваться? — уточнил я, поерзав. — Глаза закрывать?

— Раздеваться не обязательно, — Шувалов снял пиджак и аккуратно повесил на спинку стула. Расстегнул манжеты, закатал рукава рубашки. — Глаза по желанию. Будет неприятно, местами больно.

— А снимете?

— Сложно сказать. Нужно увидеть. Дмитрий показывал, но там структура была зыбкой, недосформированной. Полагаю, с тех пор она претерпела некоторые изменения. А насколько существенные, и как они повлияли на суть… смотреть надо. Понимаю, что будет сложно, но вы постарайтесь расслабиться.

Обожаю эту фразу, сразу чем-то домашним, подзабытым, из того мира, повеяло. Там тоже доктора, собираясь сделать гадость, расслабиться советовали.

— Спокойно, — растопыренные пальцы Шувалова легли на грудь напротив сердца. — Если вам интересно, то книгу явно пытались… скажем так, приручить. Или, вернее, переприручить. И делали это, используя старые обряды, назовём их так, крайне тёмного свойства, ныне запрещённые во всем мире…

Прикосновение и вправду было неприятно.

То, сидящее внутри, чуяло силу Шувалова.

— Кровь проливали? Разговаривать можно?

— Можно. И разговаривать. И плакать. И орать. Надеюсь, привязывать вас не придётся?

Вопрос, мягко говоря, оптимизма не внушал.

— Не знаю, — ответил я. — Честно говоря, не уверен, но… постараюсь.

— Если вдруг поймёте, что собственных сил недостаточно, то говорите.

Пальцы нырнули глубже. Не физически, нет, я видел эту расслабленную костлявую руку, лежащую на груди, но в то же время ощущал пальцы, которые в этой груди копошатся.

— И ещё в книге появились новые страницы, — светским тоном продолжил Шувалов. — Их вшили не так давно…

— Из человеческой кожи?

— Безусловно. А вот кровь принадлежит вашему роду.

— Вы…

— Ваш брат оказал любезность, предоставил для сравнения.

Мило.

Пальцы в груди дотянулись до проклятья.

— Задержите дыхание, сейчас будет неприятно… — от пальцев холод пополз к сердцу, и оно сбилось с ритма, но тут же выровнялось.

— Отец писал. Книгу.

— Вероятнее всего, да. Во всяком случае не думаю, что кто-то ещё из вашего рода уцелел. И оказался настолько одарённым, чтобы… изменить чужое вместилище силы.

— Как книга попала к нему?

— Боюсь, это только он может сказать. Но он однозначно использовал её не по прямому назначению. Эта книга ценна не только тем, что вмещает в себя силу Тёмной госпожи, а потому является источником.

Дышать, когда у тебя в груди чья-то рука, неудобно. Но я дышу. Пытаюсь. Вдох и выдох. И проклятье дрожит, настороженное.

Остаётся надеяться, что отцу я всё же полезнее живым.

— Она по сути — букварь, пусть и зашифрованный, но то, что зашифровано одним человеком может быть разгадано другим.

— Отец и разгадал, — слова произношу медленно, тщательно проговаривая каждый звук. Так получается отвлечься от происходящего внутри меня. — Он сказал, что у вас в руках букварь, но вы молитесь на буквы и не пытаетесь составлять их в слова.

Смешок Шувалова был довольно странненьким.

— Я правильно понял, что он взял книгу за основу, а потом… потом расшифровал тот язык?

— Да.

— А потом? Составлял заклинания? Ритуалы сочинял?

— Скорее, как мне кажется, пытался творчески переосмыслить прочитанное. Ваш отец, Савелий, не первый, кто пытался изучать кромешный мир. Каждый из тех, чья кровь делала возможным существование на той стороне, делал это. Но по-своему. Громовы искали способы подчинять себе тени… или не подчинять, тут я не уверен, правильно ли говорить так. Мне кажется, у вас с ними иные, отличные от принятых ныне отношений. Сгинувшие ныне Саутины разбирались в травах… редкие яды, зелья разные, опасные, несомненно, но и способные излечить многие хвори, перед которыми ныне целители отступают.

Онемение расплывалось в груди.

И лёд чужой силы был осторожен, чуток даже.

— Беда в том, что каждый род искал свой путь. И хранил его в тайне…

— А Шуваловы?

— Шуваловы… что ж, Шуваловы искали надписи.

— На стенах храмов? Николя рассказывал…

— Да. Не уверен, что это были храмы. Но в родовых хрониках часто упоминаются остатки неких строений, надписи… их перерисовывали, тщательно, аккуратно. Приносили домой. И там уже пытались расшифровать. Вы ведь понимаете, что даже знание букв не гарантирует, что вы прочитаете текст и сделаете это правильно? И тем паче, что поймёте его смысл. Больно? — светским тоном осведомился Шувалов.

— Не столько больно, сколько гадостно, — я заставлял себя дышать. — Вы не отвлекайтесь… значит, Шуваловы тоже составляли… слова?

А папенька мнил себя уникумом. Обычная беда гениев, которые считают себя избранными.

— И слова, и пользуясь сравнением вашего батюшки, фразы… с рассказами дело сложнее. Разные миры, разные законы, разные понятия. Да и язык весьма существенно отличается от привычного нам. Там многое зависит не только от вида конкретного символа, но и от его окружения, особенностей начертания или места расположения. Но вряд ли это интересно юноше, далекому от филологии.

Это он над моей любовью к латыни шутить изволит?

Нет, я бы послушал, но понимаю, что не стоит слишком уж интенсивно совать свой нос в чужие тайны. И так мне рассказывают куда больше, чем оно нужно.

— Но вы изучали… а в книге ничего нет.

— Само собой, что ничего нет, — Шувалов вытащил руку. — Переворачивайтесь. Что-то там накрутили, понять не могу. Книга — это в первую очередь артефакт. Это материальный залог заключенного договора. Её благословение, облечённое в вещь. И сила. И основа основ. Нужно обладать изрядным самомнением, чтобы рискнуть изменить что-то в ней.

Самомнения у папеньки в избытке.

В книге он видел именно книгу.

— Не говоря уже о том, что страниц в ней было немного, а новые… я ведь уже говорил, какими они должны быть. Мы некроманты, Савелий. И порой нам приходится совершать ужасные вещи. Но мы не безумцы, которыми нас порой считают. И снимать с живого человека кожу, чтобы добавить страницы… это, право слово, чересчур. Я уже молчу о том, что писать чернилами куда удобнее, нежели кровью.

Ледяной палец пробил лопатку.

— Лежать! — Второй рукой Шувалов придавил меня. — Выдыхайте, сейчас пройдет. Нужно снять… да, вот тут… очень часто проклятья цепляют к энергетическим узлам, расположенным около крупных нервов. И в случае снятия происходит спазм, который ведет к выбросу энергии пациента в нервные узлы, что причиняет боль.

Нет, лекция интересная, но я лично обошелся бы без практики. Однако выбора, похоже, нет.

— Сейчас я нарушу связку… будет больно.

Хороший человек.

Предупредительный. В том смысле, что предупреждает. И не врёт. Было действительно больно. Я стиснул зубы, чтобы не заорать.

— Дышите глубоко…

Дышу. Глубоко не получается. Как собака язык вывалил и сиплю, а внутри всё ещё больно, причём чувствую и сердце, и пальцы, и проклятье. Но, выровняв дыхание, задаю вопрос:

— Значит, отец решил, что он такой умный и расшифровал язык, а потом начал расшифровывать записи… кого, к слову?

— Как ни странно, они называли себя людьми. То есть это наиболее близкое в нашем языке понятие. Или сущности? В любом случае, разумные существа, которых не стало. Да, он делал то же, что мои предки. Только быстрее и грубее. Сперва, как я понял, он пытался повторять схемы, но то, что работало в одном мире и в одних условиях…

Боль хлынула по нервам. Огненной рекой, потоком, который снова остановил дыхание. Но я заставлял себя втягивать воздух и выталкивать его из груди, слушая тихий голос Шувалова.

— Мои предки тратили десятки лет, создавая альтернативные схемы…

— К-которые… записывали… не в книгу?

— Именно.

И записи остались у Шуваловых. Записи, о которых посторонним не было известно. А отец, получил книгу, решил, что это — всё, чего Шуваловы достигли.

— А копии книги?

— Имелись. И не одна. Они не обладали силой, а потому во многих случаях были бесполезны, но для работы годились…

И это, мать его, логично.

Не таскать же всякий раз святыню, когда тебе нужно что-то там сверить или проверить.

Боль откатывалась, собираясь уже в животе.

— Савелий, вы как?

— Жив. Пока…

— Это хорошо. Смотрите, ваше проклятье сделано довольно грубо.

Ох, прямо даже обидно, что папенька не слышит.

— Его и проклятьем в полной мере назвать нельзя. Это весьма кривая связка двух отдельных заклятий, которые сцепили начерно, не удосужившись создать мягкий переход или узлы компенсации. На первый взгляд связка жизнеспособна, но…

— Но? — вот не нравится мне эта глубокомысленная пауза в разговоре.

— Но оно дестабилизируется. Долговременные некромантические конструкты устойчивы лишь в случаях, когда их делает человек, который понимает суть структуры.

А папенька понимает, как ему кажется.

— Есть ряд моментов, которые неочевидны. На малом сроке существования их можно не учитывать, но вот… сейчас та часть, которая является проклятьем, начала расти. Конструкту требуется энергия, а ваша сродственна его собственной. Пока отток небольшой, вы его вряд ли ощущаете, но он есть. И он питает проклятье, позволяя ему расползаться по вашей энергетической сети. Тени здесь вряд ли помогут. А вот вторая часть вследствие дестабилизации рискует рассыпаться.

— А потом я умру?

— Несомненно. И смерть будет крайне неприятна. А теперь послушайте внимательно, — Шувалов помог мне развернуться. — Насколько я понимаю, удалять эту дрянь полностью нельзя. Так?

— Да.

Мне нужна связь с папенькой. Хотя бы такая вот, извращенная.

— Вы понимаете, чем это грозит?

— Понимаю. Но… вы же понимаете, чем грозит оставлять его за спиной?

Я задал вопрос так. Мягко. В обход. Но Шувалов кивнул.

Пусть он и был гуманистом, которые предпочитал чернила крови, а бумагу человеческой коже, но он был так же практикующим некромантом. А это накладывало свои особенности на восприятие.

— Что ж… в таком случае будем рисковать. Кое-что я подправлю. Не думаю, что ваш отец станет тратить время и разглядывать рисунок проклятья. Тем паче, что они имеют обыкновение подстраиваться под носителя. Что в конечном итоге влияет на структуру… если вдруг станет спрашивать, то именно этим и объясните. Или скажите, что у вас был выброс силы, или на вас воздействовали… проклятья реагируют в том числе и на стороннее воздействие.

Он говорил, но руку от меня не убирал. Не знаю, что Шувалов делал, но ощущения такие, что внутри меня пересобирали.

— Сниму вот эти связки на волокна, искусственно ограничу пределы развития, привязав к внешнему источнику… мне нужна будет ваша тень.

— Ей не повредит?

— Скажем так… не должно.

Какое-то невдохновляющее обещание. И Шувалов вновь показал, что ему не обязательны слова, чтобы понять.

— Если запитать проклятье на накопитель, то, во-первых, это будет заметно, — произнёс он. — Во-вторых, запас любого, самого серьезного, накопителя конечен. И его нужно пополнять. И в-третьих, если то, что вы говорите, верно, то перемещаетесь вы не совсем материально.

— А накопитель материален.

— Именно. И поэтому нет гарантии, что связи сохранятся. Тогда как ваши тени путешествуют с вами. Здесь интересно то, что они являются частью вас, но в то же время самостоятельны…

Угу, такое вот сложное растроение личности.

— До выставки всего ничего. И если бы речь шла о снятии проклятья, я бы снял. Сейчас — да. Было бы неприятно. Болезненно. Возможно, понадобился бы целитель. Но проклятье из вас я бы вытащил.

— А… тот, кто создал это проклятье?

Шувалов понял подоплёку вопроса и покачал головой.

— Боюсь, что вряд ли. Подобные структуры изначально не предназначены для того, чтобы их можно было извлечь.

— То есть, в конечном итоге оно бы меня убило?

— В существующем виде? Да, несомненно. Хотя… некоторые элементы его позволяют предположить, что в проклятье закладывалась возможность подчинения носителя. Оно должно реагировать на волю создателя.

— Чтобы мне было больно?

— Именно. Видите, вы прекрасно всё понимаете.

— Оно реагировало.

— И кое-что из нервных узлов я оставлю. На случай, чтобы вы поняли, что реакция нужна. Так вот, чем дольше проклятье живёт в человеке, тем сильнее оно прорастает в его энергетическую систему, и тем большее влияние оказывает на физику тела. Соответственно, тем сложнее с ним работать. Честно, я бы всё-таки советовал выбрать иной вариант…

— Нет, — я покачал головой. — Иной вариант невозможен. Он слишком долго прятался, и если спугнём… он не отступит. Вы же понимаете? Он слишком многим пожертвовал, чтобы просто уехать куда-то и тихо жить. Поэтому… будем надеяться, что у вас всё выйдет.

— Будем, — Шувалов отошёл к столику, из-под которого вытащил кофр. — Итак, проклятье я стабилизирую и ограничу. Оно будет прорастать не в вас, но в вашу тень, которая, как я понимаю, весьма неплохо справляется с поглощением негативной энергии. Это тоже ограничит проклятье. Я покажу Диме, за чем следить, поставлю маркеры, если вдруг…

Он замолчал.

— Мне неприятно это говорить и в любом ином случае я бы промолчал, но… ваш отец не стоит вашей жизни. Да, он скроется. Но если ему нужно на эту выставку, он придёт. С вашим участием или без.

В его словах был резон.

— Это я повторю и Тимофею…

— Только не Татьяне.

— О нет, я не имею привычки перекладывать проблемы на женские плечи. Так вот… я настаиваю на том, что Дмитрий должен осматривать вас каждый вечер. Как и на том, что если ему покажется, что проклятье развивается слишком быстро и не так, как мы предположили, мы снова встретимся. И я его удалю.

— Хорошо.

— А в случае, если будет иметь место быстрый спонтанный рост, что тоже, к сожалению, случается…

Шувалов протянул мне склянку.

— Я дам Диме одну вещь. И если он сочтёт, что её нужно использовать, вы не станете противится. Ясно?

Как-то оно прозвучало… так себе прозвучало.

Но с некромантами не спорят.

— Не стану, — согласился я и, указав на склянку, спросил. — Что за дрянь?

— Снотворное. Поверьте, работа с проклятьем — это неприятно.

— Я почувствовал.

— Нет. Я пока только осматривал, а вот настоящая работа… не хочу, чтобы потом пошли слухи, будто я кого-то снова замучил.

— Снова?

— Чтоб вы знали, Савелий, приличный некромант просто-напросто обязан раз в неделю кого-то замучить…

Жижа была сладкой до омерзения. Я хотел сказать, но губы слиплись, а следом веки… и да, это было настолько дерьмово, что даже сон не спасал.