Глава 17

В четверг вечером в помещении литературно-художественного кружка состоялась лекция кн. Трубецкого об идейных началах партии мирного обновления. Лекция была платная. После лекции были разрешены прения, к участию в которых были допущены представители партий социал-революционеров, социал-демократов, кадетов и октябристов. Председательствовал Д. Н. Шипов.

Новое время

Ночь на дворе, пес в конуре… в голове дурацкий мотив, который добром не уходит.

— Сав, ты уверен? — Метелька щурится, всматриваясь в темноту.

Нет, я не уверен. Я давно уже и ни в чем не уверен, особенно в том, что стоило вообще рассказывать кому-то о встрече с Евгением. Мог бы и дождаться, пока уснут, выскользнуть потихоньку, но… но с другой стороны опыт Еремея, он такой, наглядно-показательный.

А потому страховка не помешает.

— Вы останетесь в саду, — повторил я в который уже раз. — Если вдруг вас заметит, скажу, что один не выбрался бы. Я ж тут все-таки новенький…

Дождь усилился. Крупные холодные капли тарабанили по земле, по стене, по голым веткам деревьев. Шелест их глушил звуки, да и разглядеть что-то в этой серой, сдобренной дождем, ночи было невозможно.

Оно и к лучшему.

— Ждите часа два. Не вмешивайтесь. Если вдруг что, я тень отправлю.

Метелька кивает и хмурится еще больше.

Орлов молчит. И лица его не видно, впрочем, тут вообще ни хрена не видно. Идём. Орлов впереди. Я с Метелькой за ним, а Демидов замыкающим. И да, пожалуй, это не ложь. В темноте, даже глазами тени, всё иначе. Заплутать легко.

Но вот и забор.

Дыра в нём никуда не делась. Но протискиваюсь в нее с трудом. Потом останавливаюсь, кручу головой и, оставив При пока рядом с Метелькой, выпускаю Тьму. Её глазами как-то проще.

И в этой ночной пустоте Тьма с лёгкостью находит человека.

Евгений уже ждет.

Темная фигура в длинном кожаном плаще. И зонт раскрыл, огромный, тоже черный.

— Ух! — я выныриваю из дождя, и Евгений вздрагивает, делает шаг назад. — Уже думал, как тебя искать стану! А ты тут!

— А как нашел? — он силится улыбнуться и дружелюбно, но получается не ахти. Выглядит он по-прежнему не слишком хорошо, но уже получше, чем там, в госпитале.

— Тень нашла, — ответил я искренне. — Тени людей чуют. А тут никого… слушай, давай только недолго, пока никто не заметил… ты как? И почему тут? Тебе ж лечится надо!

И сказал, между прочим, вполне искренне.

— Боюсь, что атмосфера госпиталя воздействует на меня угнетающе, — и улыбочка снова такая, кривоватая, от которой лицо перекашивает. А главное, я чую его злость.

Догадался?

— А мне вроде ничего, — я пожимаю плечами. — Так-то там и неплохо. Спишь да ешь, ешь да спишь. И никакой тебе латыни. У меня от неё башка пухнет. И руки болят, но это не от латыни. Во!

Я растопырил пальцы, украшенные чернильными пятнами. Правда, вряд ли Евгений способен их разглядеть.

— Столько писать, что прям немеют…

Раздражение.

И Тьма с радостью его подбирает. Ну да, понимаю Евгения. Он тут крадётся во тьме, стоит под дождём за ради высокой цели, а вместо этого приходится выслушивать нытье какого-то пацаненка.

— О да, и ещё кляксы. У меня никак не получалось писать без клякс, — раздражение гаснет и от Евгения исходил тёплая волна сочувствия. — Наставника это злило. Порой настолько, что он брал в руки линейку и бил по пальцам.

— Сволочь.

— Тогда я думал так же… пройдёмся? Недалеко. Здесь машина. Думаю, что в ней будет удобней, чем под дождём. Кушать хочешь?

— Ну…

— Я в твоем возрасте постоянно чувствовал себя голодным. Бывает, наемся досыта, так, что и двигаться тяжело, а минут пятнадцать пройдёт и всё, опять голодный. Куда что только девалось?

Удивление кажется искренним.

Он весь кажется искренним. Только верить нельзя.

— Так что я с пирогами…

— С собой надо будет взять, — я вздохнул. — А то обидятся…

— Ты не один?

— Ну… одному так-то тяжко. Быстро поймут, что куда-то пошёл, донесут. А так сказал, что у меня дружок. У тебя сигарет не будет? А то там теперь вообще строго, в город никак…

— Будет, — Евгений кивнул. Читать лекцию о вреде курения он точно не собирался. — Как ты вообще?

— Да… странно, — я шёл рядом, благо, было недалеко. Запахи в дожде размытые, но Тьма донесла характерный — бензина, масла и железа. Машина стояла в ближайшем переулке, почти невидимая в темноте. От мотора ещё исходило тепло, да и салон не успел выстыть, так что приехал Евгений не так давно. Внутри пахло булками, пакет которых обнаружился на заднем сиденье.

— Ешь, — сказал Евгений и вытащил из кармана сигарету. — Чтоб…

Дым вонял ванилью, да и сигареты были какие-то странные, тонкие и длинные.

— Никак не могу бросить, хотя надо бы… ты ешь, Савелий, не стесняйся.

Что-то как-то активно он меня кормит. Прям сразу есть перехотелось. Тьма сунулась под руку, носом в пакет и… нет, ничего. Булки как булки.

Я вытащил ватрушку.

— Спасибо…

— Ешь и расслабься… здесь безопасно, — сила Евгения заклубилась, заполняя салон. А сигаретку он подпалил и, втянув дым, выдохнул его. Только дыма стало как-то много. Он был сладким и пах уже не ванилью, а чем-то иным, смутно знакомым.

Дурь, что ли?

— Я тебе друг… я хочу добра…

Тьма заворчала. И там, далеко, насторожился, щёлкнул клювом Призрак, явно намереваясь внести свои коррективы. У него, между прочим, собственные представления о добре имелись.

А ещё он чуял опасность.

И Тьме происходящее не нравилось. Мне, впрочем, тоже. Но терпим.

— Закрывай глаза, Савелий…

Дыма становилось больше. От него закружилась голова и возникло желание распахнуть дверь, убраться, пока эта дурь не пропитала меня всего, но я заставил себя вытянуться на сиденье. Настолько, насколько это вообще позволяло место.

— Тебе хорошо… тебе спокойно… ты рядом с другом… — Евгений развернулся и давление его силы увеличилось. — А теперь расскажи, что происходит в школе…

— Латынь, — я сказал это искренне и от всей души. — Ненавижу латынь! На кой она нужна… я делаю, делаю, а всё не так! С арифметикой-то ладно, там получается, хотя порой тоже достаёт. То неряшливо, то некрасиво, то кляксы… придираются!

— Нет, — прервал меня Евгений. — Не об уроках. Уроки — это ерунда. Временные трудности, которые ты преодолеешь. Ты умный. Ты способный. Тебе просто надо немного постараться.

А это как-то даже мило.

Прививать любовь к учебе через внушение. Я прям проникся. Правда, не сработает.

— Как твой проект? Готов?

— Так-то да, наверное. Но там Георгий Константинович всё недоволен. Переделывает и переделывает, то одно, то другое… и мы выступать тренируемся. Чтоб я красиво говорил. А то он говорит, что я косноязыкий. И вообще путаюсь. А надо, чтобы не путался.

— Это важно, — согласился Евгений. — Но на выставку ты попадаешь?

— И я, и остальные тоже… хотя там тоже есть вопросы.

— Какие?

— Так лаборатория ж всё. Ну, того. С концами, — я смотрел, как Евгений выпускает дым. А это не просто дурь, это какая-то смесь, которая впитывает его силу и её же проводит. И чую, что дымок не только от этой сигареты, уж больно много его. Человек за короткое время столько надышать физически не способен. — Теперь туда никому нельзя. И всему, что там хранилось, кирдык полный! А значит, надо всё наново. Вот. Ну а как? Там чертежи, материалы… в школе нету. Школа их пока ещё закупит, так все сроки и выйдут. А самим закупать — не пускают. И места работать нету. И вовсе запретили там всякие опыты ставить. Смешные, да? Сами запретили, и сами требуют… вот… ну и мы поедем, значит.

Говорю сбивчиво, торопливо, как человек, который спешит поделиться новостями.

— Куда?

— К Демидовым вроде. Или к Орловым. У них свои лаборатории. Вот тоже интересно получается! Делаем мы, значит, вроде как общее, но в их лабораториях! И выходит, что всё, что мы делаем, они знать будут!

— Именно. Будут знать и украдут задумку, — укол силы заставил меня поморщиться. Это он так подкрепляет вложенную мысль. — Ты прав, Савелий. Им нельзя доверять. Они поэтому и держатся рядом с тобой, что чувствуют твой потенциал. Они понимают, какая светлая у тебя голова, сколько в ней отличных идей, и что эти идеи могут принести немалый доход.

А могут и не принести.

Идея — это одно, но попробуй её воплоти, особенно, когда идеолог знает, как оно должно работать, но не представляет, каким образом этого достичь. В том мире у меня тоже идей хватало. А потом людей с идеями. И потому я прекрасно понимаю, насколько это всё муторно и ненадёжно. Пока до ума доведешь, и денег угробится уйма, и времени. А зачастую потом и окажется, что не та эта была идея, чтобы доход принести.

Или вообще чтобы нужная.

Ладно.

Плевать.

Силу убеждения сжирает Тьма и щедро делится с обиженным Призраком, который был бы не прочь поучаствовать в диалоге.

— Вот! И Воротынцева тоже обхаживают, и Серегу… всех повезут. С охраной. В городе неспокойно! Так сказали…

— Неспокойно, — согласился Евгений.

— А чего тут? Революционеры, да? Говорят, всех взорвать хотели!

Сам слышал, между прочим, от малых из подготовишки. Они там любят друг другу ужасы рассказывать.

— Не важно, — Евгений отмахивается от вопроса и снова выпускает дым, хотя сигарету он держит в руке. Но дым, вытекая из губ его, клубится, заполняет салон. — Помни, что я твой друг. А они хотят тебя использовать.

— Тогда не поеду…

— Надо.

— Зачем? Пусть сами кочевряжатся тогда! А чего? У меня-то работа вон, с Георгием Константиновичем…

Только и в неё немало труда других людей вложено. Орлов делился выкладками, Демидов — своими. А уставы мы все вместе ковыряли, и даже Елизар помогал сформулировать, почему при фабриках нужен свой целитель. И как его наём да содержание хотя бы небольшой больнице позволит сэкономить на выплатах по здоровью, а ещё производительность труда повысит.

Но Евгению я об этом не скажу.

— Не стоит, — Евгений откладывает сигарету и перегибается, тянется ко мне. — Ты должен быть хитрее их. Умнее. Обмануть. Раз они притворяются, то и ты притворяйся. Сделай вид, что веришь им. Что ты их друг. Так ты будешь видеть, что они делают и как…

— Ага… — голос мой звучит неуверенно.

— Держи друзей близко, а врагов ещё ближе.

Согласен. На расстоянии удара.

Жаль, что иногда удар приходится придерживать.

— Так ты будешь в курсе их замыслов.

— И что?

В глаза смотрю искренне с недоумением. И вывожу-таки его из себя. Щека Евгения дергается, и в силу выплескивается злость. Впрочем, он снова берет эмоции под контроль.

— Ты расскажешь мне. И мы придумаем, как им отомстить. Они считают себя выше. Знатнее. Но правда в том, что именно ты…

И пошёл по ушам ездить.

А ведь не будь у меня теней, оно бы могло сработать. И сила клубится, цепляется за руки. Тьма с Призраком урчат от удовольствия. Евгений тужится, уже и язык вон заплетаться начал, но не отступает. Вон, по второму кругу пустился. Или уже третьему? Буду надеяться, что меня сюда выдернули не ради внеочередного сеанса гипноза.

— Закрой глаза, — палец касается моего лба. — Ты расслаблен, ты веришь мне…

Нет, тут главное реально не заснуть. И булку не уронить, потому что булка хорошая ведь. А вот про то, как мы с Евгением будем дружить и всех победим, слушать поднадоело.

— Открывай, — приказ краткий и жесткий.

А в машине пахнет кровью. Женечка сидит, прижимая к носу платок. Пахнет табаком, треклятой ванилью — вот чувствую, скоро этот запах будет раздражать не меньше лилейного.

— Что с тобой? Я заснул, да?

— Это от усталости, — Евгений вымучивает улыбку. — Бывает. А со мной ничего страшного…

Ну да, помереть он не должен, а дальше — как получится.

— Простуда сказывается. Да и сосуды в носу всегда были слабыми… как ты? голова не болит?

— Не-а. А должна?

— Нет, — он платок убрал и потрогал переносицу. — Пойдём, я тебя провожу…

— Не хочу, — я взял булку. — У тебя хорошо. С тобой хорошо. Ты со мной разговариваешь. Тимоха только горазд приказывать. Теперь вроде как старший, раскомандовался…

— Это ненадолго.

— Не, ты его не знаешь. Он так просто не уступит, — я почесал шею. — А Танька во всём его поддерживает. Но что с неё взять. Дура же… он ей пообещал, что как род восстановят, так он сразу и разрешит за Николашку замуж выйти, а она и рада. От неё ж прочие женихи отказывались. Старая уже. А тут вроде целитель. Правда, жандармский…

Прости, Николай Степанович.

А Евгений слушает внимательно. И мрачнеет. И перебивать не спешит. Значит, тема ему интересна.

— Но как по мне, ничего-то он не может, иначе б тебя вылечил. А он… вот… и как отец тогда? Он же ж от рода отрешенный, и стало быть, не имеет никаких прав. А Тимоха, наоборот, имеет…

— Мы поможем, — Евгений убрал платок в карман. — Ты и я. Поможем ведь?

— Чем? Ту штуку принесем на выставку? Мне отец там показывал. А что это вообще?

Да, да, с детьми тяжело. Я это по выражению лица вижу. Но помогать не собираюсь.

— Она похожа на ту штуку, которую мы взорвали, в пещерах. Только та здоровая была, страсть… ну, не мы взорвали, а нашли. Там, в старом доме. Там отец тайник сделал! И про него никто не знал. Вообще!

— А ты знал? — а вот теперь в глазах Женечки вспыхивает неподдельный интерес. — Откуда?

— Да… случайно получилось. Искал, не осталось ли чего. Ну, мы-то с мамкой хороши жили. И она говорила, что у отца тайник есть…

Эту небольшую ложь он проглатывает.

— Я и подумал, что авось, если поискать, то и найду чего? Искал-искал. А потом гляжу, провод вроде как в стену уходит. А зачем в стене провода? И я подумал, что он не в стену, а туда, дальше, — я махнул рукой и Тьму подвинул ближе, потому как в пальцах Евгения появилась ещё одна сигаретка. — Сперва стучал, чтоб на слух, как оно бывает. Но ничего. Не стучалось. А потом сообразил, что тайник заклятый. Мне мамка сказки читала, там пещеры тоже заклятые. Я и попробовал. Сперва кровью, потом силой. Она и открылась.

Сложно не врать.

Но и врать нельзя. Во всяком случае сильно. Потому что по мелочам врут все, и Евгений должен бы к этому привыкнуть.

— Не возражаешь? — он показал сигаретку.

— А Николашка говорит, что курить вредно! — не удержался я, и Евгения перекосило. Но он растянул губы в улыбке.

— Это если обычные… а это особые, они наоборот, расслабляют.

— А… — протянул я.

Особые, чтоб. Вижу, что особые.

— А в пещере той что? — Евгений не спешил прикуривать. Но смотрел очень внимательно.

— Ну, там-то так не пещера, а комната большая. А в ней вроде трещины, то есть, полыньи. И на той стороне уже и штука эта… мы потом с Мишкой пошли… он ведь тоже Громов.

— Да?

Надо же, не знал?

— Уверен? — уточнил Евгений и вперёд подался, а сигаретку свою подпалил.

— Ага. Он тоже кровью открывал. И силой.

— А как ты узнал, что он тоже Громов? Это Михаил Воротынцев? Ты о нём говоришь ведь, верно?

— Раньше Воротынцев, а теперь другое имя сделал, ну, чтоб не лезть в их свары. Потому что Воротынцевы его не хотят главою. И убить пытались. Но с ними вышло договориться. А к нам он тоже не пойдёт. Ну, типа, тогда получится, что его отец ему не отец, и матушка… репутация, — произнёс я важно, вдыхая сладкий дым. Голова закружилась, и Тьма недовольно заворчала. А Евгений вытащил из кармана шарик, такой, на веревочке. И выпустил, что тот закачался между пальцев.

Влево-вправо.

Вправо-влево. Бочками посверкивает, и так, что взгляд отвести сложно.

— Красивый, правда? Смотри, какой красивый…

И сила оплетает, обнимает меня, убаюкивая. Ворчание Тьмы становится глуше, она предупреждает об опасности. И я понимаю.

Я…

Поддаюсь.

— Я твой друг. Лучший друг. Единственный, кто желает добра…

Опять двадцать пять!

— И поэтому ты будешь говорить мне правду, только правду. Отвечай. Ты уверен, что Михаил — твой брат?

— Да.

— Откуда?

— Николаша кровь сравнивал. Подтвердил. Когда-то отец и Воротынцев, не Сергей, другой, с которым отец учился, отправились на Север. Их отправили убить духа, чтобы вытащить камень. Какой-то, — сила его не ощутима, но меня так и тянет рассказать всё. Прямо распирает изнутри, и приходится давить это желание. Точнее направлять его.

Камень?

Мишкина биография? Вот о ней с превеликой радостью. Главное, при этом не ляпнуть чего-то лишнего.

— А там буря поднялась страшная. И они то ли заблудились, то ли померли. Ну, едва не померли, но точно бы померли. А она — дочка шамана, её духу в жертву приносили. И вот… они ей помогли, а она их повела, значит. Жизнь спасла. И за это Воротынцев её сестрой признал…

Я выдохнул.

Так, становится чуть легче, но камешек в руках крутится-вертится.

— А отец с ней того… ну, обрюхатил, значит. И они с Воротынцевым даже подрались, тот хотел, чтоб отец женился. А он не хотел. И понятно же, она ж дикая совсем!

Хорошо, что Мишка эту галиматью не слышит.

— Вот… Воротынцев её домой привёл. И её вроде как приняли…

— Ясно, — перебил меня Евгений. — Приняли и выдали замуж за кого-то провинившегося, чтобы прикрыть грех. Что ж, ясно. А как ты узнал? Он тебе сказал?

— Не-а. Он и сам не знал. Так вышло… когда Мишка к Таньке свататься приехал, тогда многое и выплыло. Но Мишка теперь и не туда, и не сюда. В жандармы и пошёл.

— Хорошо… ты говорил отцу?

— Что в жандармы пошёл?

— Что Михаил Воротынцев — его сын.

— Не-а. А надо?

Не сомневаюсь, что папенька в курсе. Воротынцев, когда Мишка родился, был жив. Да и папенька сопоставил бы два и два. Тут даже гением быть не нужно.

— Ты совершенно прав, ни к чему это. А зачем стелу взорвали?

— Так, Шувалов сказал, — сложно глядеть на шарик, когда тянет вцепиться Женечке в глотку. Дым щекочет ноздри, и чихать охота, а ещё силу менталиста теперь чувствую внутри, тонкие такие ниточки. Тьма потянулась к ним, но я придержал. А если иначе?

Любая нить в две стороны работает. Сугубо ради эксперимента.

— Шувалов приказал взорвать?

— Не… чего это он приказывать станет? Мы вообще туда пошли мертвяков допрашивать, которых в клетке нашли. Там этот… мастер по камню был. Вот. Его украли и он ту белую штуку делал. А Шувалов штуку увидел и сказал, что тут мертвечиной, что так на особых местах, где жертвоприношения устраивают, воняет. И что надо это всё изничтожить.

— Варвары, — вздохнул Евгений. — Только варвары разрушают то, что не способны понять…

Ну да, а люди цивилизованные хранят, изучают и порой используют. Знаю. И такие цивилизованные наверняка нашлись бы. Заговорили бы о научной ценности, о пользе и прочем… и их бы послушали.

Нет. Динамит, может, и варварское решение, но как по мне единственно правильное в данном случае. Однако это я слегка отвлёкся.

Нити.

Ниточки… ближе и ближе… шарик крутится, глаза блестят и из носа Евгения выползает ниточка крови. Я вижу её ясно и чётко, и Евгений моргает, начиная заваливаться набок.

Я же успеваю дёрнуть за ниточки.

— … слушай, а если так? — я узнаю голос отца. — Смотри, если поставить здесь дополнительный рунный контур, но не полновесный, а элементами, такие укрепляющие. Отдельные дуги, которые взаимоуравновешивают друг друга и принимают излишек энергии при выбросе?

Он молод.

И всё-таки они с Тимохой похожи, пусть отец тоньше и изящнее. А ещё он какой-то… живой? Настоящий?

— Внутренний слой — вакуум, сиречь пустота… — отец склонился над бумагой. — Что скажешь?

— Ты когда ел в последний раз? — Воротынцева глазами людей я прежде не видел, но сразу узнаю.

Он тоже молод.

И протягивает отцу кулёк.

— Что это?

— Пирожки. Да не кривись, ешь. С капустой, между прочим, весьма и весьма… да, да, гении тоже должны питаться.

Отец едва заметно дёргается, но пирожок берет, откусывает и, указав на бумаги, спрашивает:

— Спасибо. Так что скажешь?

— Задумка, конечно, любопытная…

По лицу отца пробегает судорога. Он явно желал услышать что-то иное. Но Воротынцев от бумаг отворачивается, и это, вижу, отца обижает. А Воротынцев, положив пакет с пирожками, произносит:

— Вась, я о другом хотел поговорить. Ты где пропадаешь?

Раздражение Василия Громова видно отчётливо.

— Вчера не вернулся. Позавчера тебя весь день не было. Вась, я волнуюсь.

— Не стоит волнений, — отец поспешно захлопнул тетрадь. И листочки, разбросанные по столу, сгрёб в кучу. Встал, явно намереваясь уйти. — Всё в порядке.

— Нет, — Воротынцев уйти не позволил, заступил дорогу. — Я вижу, что не всё в порядке. Ты меняешься. И меня это беспокоит. Очень.

— Я…

— Я твой друг.

И тут же, эхом, шелестом, раздаётся такой знакомый шёпот.

— … я твой друг, только я твой друг… остальные не понимают тебя. Они тебя не ценят. Они тебя используют…

— Я хочу помочь!

— … только я могу помочь тебе разобраться.

— Ты…

— Посмотри на меня, пожалуйста. Вась, если ты мне не расскажешь, в чём дело, то я… я не знаю. Напишу твоему отцу!

Раздражение вспыхивает, и я ощущаю его эмоцией. Это не отцовское, другое и… я вываливаюсь, а тот же шёпот звучит и дальше.

— Только мне можно верить и никому больше… никогда и никому.

Вот… падла!

Эта мысль приводит в чувство. Я снова осознаю себя. В машине, провонявшей ванилью и силой. Евгений… жив. Сидит в полоборота, повиснув на сиденье. Я прижал пальцы к его шее. Это получается… он воздействовал на меня? А я… я что? Вытащил кусок его памяти?

Очень старой памяти?

Додумать не успел. Евгений зашевелился.

— Жень, Жень… — мой голос звучал жалобно. — Жень, что с тобой? Тебе плохо? Я врача позову, я…

— Всё… н-нормально, — голос у него хриплый. — Просто… устал. Сав, ты иди. Тебе уже пора…

— А ты?

— А я посижу и тоже поеду. Не обращай внимания. Со мной случается, — голос его обретал силу. — Иди… и не переживай. Мы ещё встретимся. Завтра?

— Не, — я мотнул головой. — Завтра мы к Демидовым едем. Или к Орловым. В общем, в лабораторию. Если откажусь, то они спрашивать начнут, что до как. До воскресенья точно проторчим, если вообще не до понедельника. Там же ж работы много. И возить нас туда-сюда смысла нету.

— Тогда в понедельник, — поспешно согласился Евгений. — Договорились?

А то!

Тьму я оставил у машины, впрочем, не особо надеясь на удачу. Мобильников тут нет, а папенька слишком осторожен, чтобы покинуть укрытие, где бы оно ни было. И да, Евгений вышел, посмотрел вслед, явно проверяя, куда я двинусь. Потом встал, оперся на дверцу и, сплюнув, проворчал:

— Треклятые охотнички… чтоб вас всех!

Я нырнул в дыру, возле которой меня ждали.

— Савка? Как ты?

— Нормально. Погоди, — я покачал головой и сунул Метельке пакет с булками. — Надо поглядеть.

Глядеть было особо не на что.

Вот Евгений опять потрогал нос, высморкался и сел в машину. Зарокотал мотор, глухо и тихо. Свет фар прорезал пелену дождя и автомобиль тронулся. Он покатил по улице, набирая скорость и увозя мою единственную связь с отцом. И мне стоило немалых сил отпустить.

Что ж, тени всем хороши, но вот поводок коротковат.

А что спустя минуту по той же улице и в том же направлении двинулась вторая машина, будем считать совпадением…