Глава 16

Произведенными за последнее время арестами установлено, что из департамента полиции похищены секретные списки тайных агентов и филеров, как столичных, так и провинциальных; в этих списках обозначены настоящие имена агентов и филеров и их псевдонимы. Похищение, как предполагают, сделано одним из канцелярских служителей департамента полиции.

Вестник Санкт-Петербурга

Афоня был тощим.

И настороженным. И понимаю, что у него нет причин мне верить. Хорошо уже и то, что мы с ним вообще разговариваем. Причём разговариваем вполне мирно.

— Родовое поместье Громовых, считай, уничтожено, — я сказал это, не глядя на Воротынцева. — Там такой свет, что даже рядом с домом находиться тяжко. Нет, когда-нибудь свет развеется, через сотню-другую лет. Но до того придётся строить новое. Имущество… ну, сомневаюсь, что там что-то да уцелело.

Нет, у нас есть камушки из папенькиного подвала, так-то. Но это на безбедную жизнь их хватит, а вот реконструкция поместья и восстановление бизнеса требуют куда больших затрат.

— Добавь суды, комиссии всякие, которые восстановление рода будут затягивать, намекая на помощь, не бесплатную само собой… ко всему найдётся немало желающих вмешаться.

Фабрики Громовские, полагаю, давно сменили владельцев, как и земли, которых, может, и немного, но они были. А новые хозяева перспективе всё вернуть категорически не обрадуются.

— В общем, нам ничуть не лучше, чем вам. А вам, чую, не лучше, чем нам. И при всём том тратить силы на выяснение отношений глупо.

Афоня дёрнул шеей и сказал:

— Глава рода потребовал, чтобы я к тебе и близко не подходил.

— Передай, что это я к тебе подошёл. И с предложением о мире. Хотя бы локальном, между нами. Смотри, вы в жопе, мы в жопе… а вдвоём одну жопу осваивать всяко веселей.

Моё чувство юмора, кажется, было слишком своеобразно. Вон, лицо у Воротынцева вытянулось. Я же продолжил.

— Да и возможностей больше… а когда не вдвоём, то и того легче. И конкурс этот нужен. И тебе лично, и вашему роду. Смотри, вы, конечно, можете убраться из столицы, засесть в своём родовом поместье и тихо там жить, надеясь, что про вас когда-нибудь забудут. Только… — я почесал шею и произнёс. — У Громовых не получилось. Хотя мы изначально в столице не показывались. Вот… а вы… вы были известным родом. Сильным. Значит, и врагов нажили тоже сильных. Теперь те попытаются откусить побольше, а то и добить, раз уж случай представился.

— Уже.

— Вот… и прятаться — это худшая из стратегий. Это прямое признание в собственной слабости.

Молчит.

— Что до выставки, то дело не в призах и ленточках или грамотах. Дело в том, чтобы показать себя. Ты умный парень. А это редкость… Серега говорит, что у тебя талант.

На щеках Воротынцева вспыхнули алые пятна.

Кажется, хвалили его не слишком часто.

— Я ему верю. И не только я. На той выставке будет Император. Вся семья. И самое оно — показать, что от Воротынцевых не только вред бывает.

— Государь ясно дал понять, что мы его прогневали.

— Не вы первые, не вы последние. Заслужите прощение! Сидя у себя в поместье, вы этого точно не сделаете.

— Как? Детским артефактом⁈

— Желанием служить и приносить пользу. Для начала. И поверь, это заметят. А кроме того, ты, мне кажется, недооцениваешь детские артефакты. Не знаю, чего вы с Серегой придумали, но если взять твои очки…

Афоня очки взял, покрутил их и сказал:

— Это просто эксперимент. Я понял, что в старых вариантах делали ставку или на оптику, или на энергетику, а надо совмещать одно с другим. И попробовал оптико-энергетический фильтр, но… тут вышло так себе. Я брал простое стекло, а лучше бы хрусталь и горный. И другое тоже… — он нацепил конструкцию на нос и снял. И мне протянул. С виду и вправду очки. В толстенной такой оправе, на диво уродливой. И линзы не тоньше, сероватые, в разводах даже.

Очки я примерил, но тотчас снял: мир исказился, поплыл, наполняясь какими-то всплесками силы, цветовыми пятнами, от которых мигом заболела голова.

— Принцип-то я нащупал, но и только. На нормальные линзы помимо хрусталя и платина нужна, алмазная пыль. Серебро. У меня ещё немного оставалось, но я в лаборатории хранил.

А лаборатория ныне закрыта для посещений.

— Будет тебе платина и прочее, — я вытянул шею, пытаясь разглядеть людей. Я слышал и голоса и Призрака ощущал, но серый вечер стирал силуэты. — Поедем завтра к Демидовым, и всё будет. Не дури. Тебе не прятаться надо. Тебе надо заявлять о себе. И этим вот…

Я указал на очки.

— Можно сделать очень серьёзную заявку. Только сперва патент оформить.

Потому что, чуется мне, очень даже занятная придумка.

И полезная.

— Я… спасибо, — Афонасий сложил очки. — Савелий… я не понимаю, зачем тебе это…

Затем, что хватит мне и так, что врагов, что обиженных. Если сейчас одним станет меньше, уже хорошо. Глядишь, моим детям — ну, надеюсь, тут они у меня будут — не придётся разгребать дерьмогоры заговоров, что выросли из прошлых обид.

— Но я очень тебе благодарен. И поэтому… не знаю, важно ли это, но вами очень интересуются.

Не новость, однако. Но Афоня вцепился в очки и продолжил.

— Это началось примерно тогда, когда мы с Сергеем начали работать вместе. Меня пригласил к себе Евгений Васильевич и долго расспрашивал. О работе, об отношениях… потом сказал, что волнуется.

Надо же…

— За Сергея. Что тот — очень одарённый юноша, но, как многие таланты, плохо разбирается в людях, — Афанасий Воротынцев потёр лицо. — И что его связи нынешние внушают опасения. Что вы со своим другом — весьма подозрительны. Вы… мне сейчас до крайности неловко, стыдно даже, но просто… тогда он как-то так говорил…

— Правильно? — перебил я.

— Да, — Афоня кивнул. — И я ведь думал, что действительно… Сергей, он очень добрый. И славный. И… и даже когда мы… выяснилось…

— Добрый и славный, — согласился я. — И понимаю. Со стороны ни я, ни Метелька не выглядим компанией, которая подходит для такого перспективного молодого человека.

— Именно. Евгений Васильевич сказал, что опасается, как бы вы не втянули его во что-то нехорошее. Что у него есть подозрения, что вы имели дело с бандитами.

И ведь, главное, не ошибся, любезный Евгений Васильевич.

Имели мы дело с бандитами.

— И что поручил? Следить?

— Присматривать. За Сергеем. Чтобы он не пытался убежать из школы, не нёс вам денег, не… не сделал чего-то такого, что может ему навредить. Следить за ним или вами я отказался. Это… это недостойно. Бесчестно, — Воротынцев наклонил голову и произнёс это твёрдо, упрямо даже. — И мне казалось, что меня поняли.

Но не поняли.

— Когда… когда всё произошло… с кладбищем… директор пригласил меня снова. И разговаривал уже иначе. Заявил, что моя семья оказалась в сложном положении. И что мне нужно думать о будущем, — Афоня обнял себя и всё-таки опустился на мокрую лавку. — Что, возможно, если суд признает Воротынцевых виновными, мы вовсе лишимся титула, а то и хуже… но главное не это. Главное, что моё будущее, что оно… под вопросом. Так он сказал. Что я талантлив, конечно, но…

— Но имя рода перекроет все пути, — продолжил я.

Нет, Афоня, вроде парень неплохой, но уж больно долго телится. Этак и околеть можно.

Понимаю, что ему сложно. Я не уверен, что в его возрасте сумел бы признаться в таком. А он вот… и это заслуживает уважения. Только времени у нас немного.

— Тебе намекнули, что поступить в университет не полуится, что даже если у семьи деньги останутся, тебе там будут не рады, но он, понимая, что ты не виноват, составит протекцию.

— Ты слышал⁈ — удивление Афони было искренним и по-детски наивным.

— Нет, — я покачал головой. — Обычная вербовка.

— Не понимаю…

— Всё просто. Сперва он зацепил тебя легонько. Ты ведь не очень общительный, как я заметил?

— Ну… да, наверное. Не знаю. Я как-то вот… не думал. Просто…

— Приехал из провинции, и не в началку, где мало кто друг друга знает и все в одинаковом положении, а в выпускные, считай, классы. Там всё уже сложилось. Компании общие. Приятели. И даже те, кто, как и ты, из провинции, успели пообтесаться в столице за годы учёбы.

— Да, пожалуй. Мне было… неловко.

— А ещё ты по натуре не особо общительный. Но умный, верно? Это тоже других раздражало.

— Меня никто не обижал.

— И это хорошо. Но чувствовал ты себя чужим, а значит, был уязвим. Евгений Васильевич ведь и раньше приглашал тебя побеседовать, так? Ещё до Сереги. Расспрашивал про учёбу, про то да сё… одноклассников, так просто, как будто в разговоре.

Кивок.

И на меня смотрят едва ли не с ужасом.

— Он… он предложил помощь. У меня дар слабый очень. И не совсем хорошо получается с ним ладить. Вот Евгений Васильевич и занимался, чтобы я… чтобы осваивал. Раскрывал. Упражнения делали разные. Медитировали… правда, я засыпал постоянно. Но он не злился, смеялся только. Я думал, что он… он хороший. И друг мне.

Ну да, большой такой друг.

— А потом вот…

— Спокойно. Сомневаюсь, что ты выдал какие-то секретные планы Орлова по очередной пакости.

— Нет, не выдал…

— Сав! — крик Метельки заставил Афоню подскочить. — Вы там как?

— Каком кверху! — откликнулся я. — Где вас носит? А ты не стесняйся, рассказывай.

— Но… — Афоня сбился. Вздохнул. — Да, ты прав. И про другой разговор тоже. Он сказал, что будет грустно, если такой дар погибнет из-за ошибки родичей. И что готов поручиться за меня репутацией. Что у него есть и друзья, и ученики, достигшие немалых высот. Их покровительство не будет лишним, а если я покажу себя, это поможет и роду.

— Сплетничаете? — Орлов сунул голову. — О чём?

— Обо всём. Афоня, дай ему очки.

— А…

— Считай, проведем испытание.

— Что за очки? — Орлов покрутил их, но тут же натянул на нос. — Ух ты… какое всё… зелёненькое!

— Зелёненькое? — Афоня развернулся. — А должно быть…

— Оба! А это… это ж тень! Твоя! Савка, я её вижу!

— Дай сюда! — Демидов протянул руку.

— Да погоди, я…

— Дай!

— Не сломайте опытный образец, — крикнул я и уже Афоне сказал. — Они на самом деле нормальные, умные и ответственные. Просто выглядят раздолбаями.

— Евгений Васильевич хотел, чтобы я и о них докладывал…

— Что?

— Всё. Чтобы попытался подружиться. Через Сергея.

— Это кто там такой умный? — Орлов крутанулся. — Ух ты! А оно иначе видно!

— Дай!

— На, только аккуратно. Не поломай своими лапищами!

— Я не ломаю! Оно не зеленое, а… синее!

— Сам ты синий…

— Евгений Васильевич, — напомнил я Афоне, который с беспокойством следил, как его очки переходят из рук в руки.

— Он сказал, что очень волнуется… что ты более опасен, чем ему предполагалось. Что ты имеешь свойство оказываться в странных ситуациях, и это само по себе подозрительно. А ещё ты втягиваешь в неприятности тех, кто рядом.

Прямо льстит. Ну, почти.

— Афоня… — Серега заглянул в беседку. — Ты поэтому расспрашивал о них?

— А что сильно расспрашивал? — Орлов подхватил Серегу, который явно приготовился сбежать, и втащил внутрь. — А ты не дуйся, Сереж, сейчас разберемся.

— Он… расспрашивал! Но не сильно… так просто, когда случалось.

— Я беспокоился. Сперва, — Афоня снова сжался, но заставил себя выпрямиться и расправить плечи. — А потом… потом начал понимать, что дело не в беспокойстве. Что… что если бы он действительно подозревал вас в чём-то, он бы нашёл способ избавиться от Савелия. Это я понял, когда Евгений Васильевич пригрозил отчислением мне.

— За что?

— За воровство. Он стал задавать очень много вопросов. Подробных. И не только о вас, но и о старших. Узнать, откуда такой интерес. О чём вы говорите, что обсуждаете… я отказался. Это… это уже не присматривать за другом. Это другое. Подлое. И он сказал, что мне придётся. Иначе я пожалею. Что якобы я похитил из школьной лаборатории камни. И металлы…

— Но ты же… — Серега оглянулся на Елизара и сказал. — Он не вор!

— Я ничего не брал! — воскликнул Афоня с обидой и гневом, кажется, это обвинение, направленное лично против него, ранило куда сильнее всех выдвинутых против рода Воротынцевых. — Я…

— Спокойно, мы верим, — я поднял руку.

— Мне было велено подумать. И сделать правильный выбор. Если я не хочу опозорить и себя, и род…

Серега набычился и засопел, его явно переполняли эмоции и довольно противоречивые. И во взгляде Елизара, который просто тихо вошёл в беседку, мне виделось неодобрение.

Правда, кого именно он не одобряет, не понятно.

Я вздохнул и произнёс.

— Послушайте все. Евгений Васильевич — человек взрослый и опытный. В том числе в манипуляциях. Он умеет играть на чужих слабостях. И не Афоне с ним тягаться.

— Я… когда я понял, что он меня использовал, я… мне было неловко. И стыдно. И дальше я совсем не знаю, что делать. Он сказал, что я должен напроситься в гости, что съездить и… и мне дадут артефакт, который я должен носить с собой повсюду. Он запишет, что вы говорите. Все говорят.

— Ты поэтому? — я указал на клубки проволоки, которые продолжали работать.

— Да… если такой артефакт имеется, то его вполне могут положить куда-то и без меня. Тем более, все знают, что вы любите эту беседку.

Засада, однако.

Оно ж и вправду… хотя…

Я дёрнул Тьму, и она ответила. Ага, есть клубочки, которые светятся. Есть артефакты на Орлове, Демидове… сам Афоня по-прежнему переливается, как и Серега. Но в беседке ничего постороннего нет.

— И я вот всё думал, думал, что делать. Но так ничего и не придумал. Если бы я был посмелее, я сумел бы найти достойный выход. Но я трус…

— Дурак, — Орлов отвесил Афоне затрещину.

— Ай!

— Никита прав, — я не сразу сообразил, что парень имел в виду. А когда понял, такая злость поднялась. Это хорошо, что то ли силы духа не хватило, то ли, наоборот, мозгов хватило. — Это было бы глупо. Стреляться из-за того, что тебя использовали.

— Я хотел яду выпить. В принципе, в лаборатории можно было бы синтезировать…

— Слушай! — Орлов нацепил очки и покрутил головой. — А я реально её вижу! Афоня, а ты на патент уже подавал?

— Не слушай его! — подхватил Яр. — Орловы тебе сейчас золотые горы обещать будут…

— Демидовы не меньше.

— Они ещё не доработаны…

— Можно? — Серега протянул руку, и Орлов, пусть не сразу, но вложил очки. — Ух ты… какое всё фиолетовое. И кусты светятся, пусть и слабо. Особенно там, у лаборатории…

— Это остаточные эманации силы, — пояснил Афоня. — Свет впитался в землю. И теперь потихоньку развеивается, но до полного распада далеко. И патентовать по сути нечего. Они не доработаны. Это просто идея. Я думал в школьной, но… там теперь вот… материалы нужны дорогие. Инструменты. Точность… там весь фокус в стекле. Линза создаётся из полуфабриката, который представляет собой многослойную структуру из тончайших слоев горного хрусталя, кварца и металлической сетки, которая проводит энергию. Глаз её не видит, а она выступает фильтром… правда, пока стекло, с хрусталём в теории будет лучше видно, чётче.

— Круто…

— Но заготовка у меня одна была, а новую… теперь вряд ли сделаешь.

— Почему? — Серега снял очки. — Это же… это же много сложнее того, что мы делаем. Это… это просто слов нет! А ты…

— А меня выгонят с позором. Если вовсе не отправят на каторгу. У Евгения Васильевича есть те, кто подтвердит, что это я брал. А ещё, возможно, не только воровство… он сказал, что дело со взрывом можно по-всякому повернуть. Извини, Сергей. Я действительно сперва рассказывал сам. Старался больше о нашей работе, но… он умеет спрашивать. А ещё почему-то я не мог молчать… даже когда хотел, но он как-то так вопросы задавал, что я сам не понимал, как и почему начинал говорить.

А вот это уже интересно.

Настолько, что прямо совсем интересно.

— А голова потом не кружилась? — тихо поинтересовался Елизар.

— Иногда. Не сильно. Порой болела. Неприятно так… а ещё чай у него неприятный, — Афоня произнёс и поморщился. — Что-то… извините. Сейчас.

Он коснулся виска.

— Стоять, — я переглянулся с Елизаром и понял, откуда эти вопросы. И что продолжать разговор никак нельзя. А значит, надо переключить внимание. — Слушай, а твои очки, если так всё сложно, то, выходит, они — товар штучный? В большом количестве и быстро не изготовишь? А на той стороне испытывал?

— Н-нет. Надеялся потом попросить, летом, чтобы кто-то из охотников взял. Но теперь вряд ли. А в производстве самое сложное — создать основу для линзы. В теории можно не малым пластом, отдельно, а работать с большим, хотя понадобится помощь мага, который с камнем ладит… — бледность отступала. Не знаю, понял ли Афоня причину столь резкой смены темы разговора, но руку от головы убрал. — Там самое сложное — это найти кристалл достаточно крупный и чистый, а потом разделить его на слои…

— Слушай, Яр, это ж прямо к тебе…

— И плавка металла. Чем стабильнее структура сплава, тем выше его проводимость, а в итоге…

Серега дёрнул меня за рукав.

— Сав?

— Погоди, — я выглянул из беседки. — Пошли…

— А какие металлы используешь? Слушай, а если мы поэкспериментируем? У нас всякие там есть, — голос Орлова был полон энтузиазма. — Чистая платина, как отец говорит, не самый лучший вариант, но если добавить золото…

— А из кристаллов именно хрусталь? И каких размеров? Чтоб полностью рабочий прототип? И на какую толщину давать расслоение… — Яр не отставал.

— Но вообще надо бы с патентом… ты можешь со своим старшим связаться? Чтоб обговорить про совместное производство?

Они окружили Афоню, который рядом с ними казался ещё более тощим и несуразным, чем обычно. И если сперва он растерялся, то потом начал отвечать. И с каждым ответом увлекался всё больше.

— Он ведь… как теперь? Он же, получается, предатель, да? — Серега смотрел снизу вверх. — Он за нами следил, выспрашивал…

— Не торопись, — я коснулся мокрой ветки. Дождь не прекратился, скорее стал мелким и зыбким, таким, которого вроде бы и нет, но постой пару минут и промокнешь весь до нитки, причём несмотря на наличие зонта. Но зонта у нас с Серегой не было. — Во-первых, любой человек может ошибиться. Так?

— Н-ну… так. Наверное.

— Или ты никогда не делал ничего, за что тебе было бы стыдно?

Серега задумался.

— Во-вторых… он, пусть и старше тебя, но всё равно ребенок. А ребенку сложно потягаться со взрослым, если этот взрослый умный и знает, что говорить. И на что надавить. Афоня действительно беспокоился о тебе. Ему сказали, что я опасен, что втягиваю тебя во что-то…

— Но ты же не втягиваешь!

Ну, как посмотреть…

— Он этого не знал. Со стороны оно как? Ты — талантливый артефактор. Происходишь из уважаемой семьи. Дед — генерал, отец — военный. Алексей Михайлович и вовсе к императору близок. И тут я, считай, появился из ниоткуда и влияю.

Серега фыркнул.

— Откуда твоему Афоне знать, кто я и как мы познакомились? Ты ж не рассказывал?

— Нет… — Серега покачал головой. — Мы… не разговаривали. Точнее он как-то сказал, что мне нужно выбирать, с кем общаться, чтобы это… ну, не вредило репутации. А я разозлился. И мы тогда почти поругались. Вот… он потом извинился.

— Ну, так-то он, вроде, неплохой парень. Только запутался слегка. А когда человек запутался, ему можно или помочь распутаться, или притопить, чтоб он ещё сильнее увяз.

Слушает.

— Сам-то на его месте разве не захотел бы защитить друга? Если бы думал, что ему угрожает опасность?

— Ну… да… наверное. Не знаю. Как-то это всё… сложно.

— А просто, Серега, и не бывает. Кроме того… — я оглянулся на беседку, где Воротынцев, размахивая руками, что-то пытался объяснить. — Сдаётся мне, что не сам он запутался. Кто-то ему помог и не только словами.

— Кто? Директор?

— Менталист, Серега, — я повернулся к беседке. — С ним поработал менталист, но, надеюсь, не так, чтоб глубоко…

Чтоб… если б речь шла обо мне, тени бы выжрали воздействие. Но на ком другом я пробовать это не рискну.

— И на вопросы он отвечал, не умея остановиться, не от врождённой болтливости. И сейчас голова у него заболела не просто так. Скорее всего тот, кто работал, подстраховался, а значит, расспрашивать опасно.

— И что делать?

— Ну… артефакт ваш делать, как минимум.

А заодно найти того, кто может на парня посмотреть.

— Афонь! — кликнул я, и Воротынцев повернулся. — Слушай, а когда ты с директором разговаривал, то только он в кабинете был?

— Н-нет… к нему заходили… сейчас…

— Если голова болит, то не надо.

— Нет, — Афоня мотнул этой самой головой. — Нормально всё. Ещё Евдокия Путятична приходила, но потом, позже… она приносила этот чай, укрепляющий. И потом помогала. Ну, к себе отводила… после занятий уже, когда…

— Каких занятий? — встрепенулся Орлов. Афоня потёр переносицу и вздохнул:

— С даром. Я говорил Савелию. Евгений Васильевич помогал мне дар развивать. Давно уже. Ещё с прошлого года. И сейчас не бросил. Сказал, что он обещания исполняет. Правда… как-то оно всё равно ничего не выходит. Он Евдокию Путятичну и звал, чтобы не было перегрузки. И потом уже, после занятий, я отдыхал у неё в кабинете. Восстанавливался.

Евдокию Путятичну, значит? Неожиданно, однако.