Глава 15

В виду частых ходатайство стороны духовенства, в св. синоде возбужден вопрос об упразднении правил, согласно которым лица духовного звания, в особенности занимающие места при церквах, при женитьбе на девушке недуховного звания, обязаны делать взнос в пользу старых дев, т.-е. дочерей церковных служителей не вышедших замуж, — по 50 ₽

Хроника

Завтра.

Точнее, уже сегодня.

День тянется, что сироп.

Послезавтра суббота, и Серега хмур, сосредоточен, ходит кругами, явно желая о чём-то поговорить, но не решаясь приблизиться. И наконец, всё-таки находит силы.

— Савелий, — он садится рядом. — Скажи, а в субботу я ведь не один поеду?

Я даже сперва не понимаю, о чём это он, потому как голова занята совсем другим.

Еремей вот снова газеты принёс.

Взрыв на складах купеческого товарищества и пожар, который, пользуясь случаем, радостно выплеснулся вовне, спеша дотянуться до деревянных лачуг. И дотянулся, поскакал, собирая дань пеплом домов и, что хуже, жизнями. А следом — снова беспорядки, потому что кто-то пустил слух, что пожар этот приключился не сам собой, что дарники расчищают землю, убивая простой народ. Бунты выливались в погромы, и пусть не еврейские — евреям в Петербурге селиться запрещено — но доставалось купцам средней руки. Снова солдаты.

Снова войска.

Внезапная болезнь министра народного просвещения, вынужденного оставить пост. И тут же, почти сразу, сообщение о его скоропостижной кончине.

А в следующей газете — о смерти сыновей.

Верно, болезнь очень заразной оказалась.

Разгром очередной революционной ячейке.

Бунт на заводах Овечкина. Рабочие громят станки. Солдаты оцепили…

Прорыв на Сенной площади. Твари вырывались вовне, и тут уже войска оказались бесполезны. Закрывать прорыв пришлось брату государя, но писали об этом скупо, с оглядкой.

Проповеди внезапно возникшего из ниоткуда старца Аврелия, провозгласившего себя новым пророком. И пророчества у него, само собой, одно страшнее другого. О конце света, гневе Господнем, о праведниках и тех, кто будет низвергнут в геенну огненную. У старца тотчас нашлись ученики, которые подхватили, понесли учение по городу, что крысы чуму. И слушали их, я думаю, с куда большим интересом, чем церковников.

Нет, газеты писали о молебнах, службах и крестных ходах. Печатали обращения думы. И призывы перетерпеть смутные времена. Но вряд ли кто воспринимал это всерьёз.

У меня возникло ощущение, что там, за забором, которым нас старательно ограждают от жизни, мир меняется.

Быстро.

Неукротимо.

Кроваво. Пусть крови льется мёньше, чем в том, прошлом, мире, но она уже выплеснулась. А сколько будет её потом? И получится ли вовсе остановить этот поток? А главное, что я тоже к этому всему причастен, отчего на душе тошно. И тянет туда… где-то там Тимоха.

Мишка.

И страшно за них.

— Не дури, — повторил Еремей, глядя сверху вниз. — Сейчас ты им ничем не поможешь, а отвлечь отвлечёшь.

И головой я понимаю. Взрослой, разумной и практичной, но это головой. А вот сердце рвётся, шепчет, что я тоже не слабый, что могу пригодится, могу…

Но киваю.

И перечитываю заметки. Некоторые на первый взгляд нелепы. Арестовано общество любителей классической музыки по подозрению в шпионаже… какой шпионаж?

Но фамилии благородные.

В смертельной дуэли сошлись представители двух известных родов, и оба погибли. Один от пули в голову, второй — тоже от пули, но в кишки. Не дождался помощи целителя…

И эхом — снова смерть, на сей раз сразу дюжины. Сеанс столовращения закончился внезапным прорывом. Фамилии погибших известны, даже я некоторые слышал. И новая трагедия, уже во дворце. Фрейлина её императорского величества ушла из жизни по причине несчастной любви… трагедия за трагедией. И о многих газеты не напишут. О многих даже не узнают. Но и того, что есть, хватает, чтобы понять масштаб.

В какой-то момент появляется желание просто… не знать.

Вот не знать и всё.

Или хотя бы не понимать, что за этим стоит.

Сказать себе, что это не я и вообще… и не надо оно. Но я давлю и его. С желаниями сложно, однако я справляюсь. Газеты убираю, чтобы передать Метельке, а потом и Орлову с Демидовым. Их читают тихо, молча. И по какой-то взаимной договорённости, появившейся без слов, мы не обсуждаем статьи. А газеты по щелчку пальцев Никиты превращаются в прах.

И это правильно.

Мы же делаем вид, что новости нас не сильно трогают. Это тоже часть игры, потому как здесь, в гимназии, за нами наблюдают. Кто? Понятия не имею. Может, латинист. Может, учитель словесности. Или вот новый математик, тощий с желтым лицом и длинным носом. А ещё неприязнью к таким, как мы с Метелькой. Её он пытается скрывать, да получается плохо.

И в журнале появляются соответствующие отметки.

Но и плевать.

Эти отметки и эта неприязнь теперь видятся сущей глупостью. Потом разберусь, если… если будет это «потом». А пока просто, пользуясь большим перерывом, сбегаю из класса, чтобы продышаться.

Ну и Серега со мной. Серега и его вопрос.

— Конечно, не один, — я чувствую взгляд математика и сейчас. Мы с Серегой протираем стену в коридоре. Может, это его раздражает? — Елизар поедет.

…Дума инициировала создание особой комиссии по вопросам медицины. И следственной группы, что будет заниматься вопросами злоупотребления Гильдией правами и полномочиями. В голове вспыхивают фразы очередной заметки и гаснут.

— Орлов будет. Я, Метелька. Яр тоже, куда без него…

— Я про Воротынцева хотел, — Серега густо краснеет. — Мы ведь вдвоём делаем артефакт. Втроем. С Елизаром. Но вместе. И он очень умный, он знает много и умеет тоже… но…

Воротынцев.

Мальчишка, который остался при гимназии тогда, когда большинство учеников исчезли, словно никогда их не было. Очередной гений с неопределенным будущим и сомнительными перспективами.

— Конечно, бери и своего Воротынцева, — я пожал плечами. — Само собой. Мы ж работать едем, а не в гости. И когда проект совместный, то логично, что работать надо вместе.

Мне вот очередную речь учить, с новыми правками.

— Да, я понимаю, — Серега кивает и выдыхает облегченно, как человек, который, конечно, знал всё, но до конца уверен не был. — Но… я ему сказал, а он не уверен, что будут рады. У Воротынцевых… сложное положение.

— Ох, Серега… тут у всех такое сложное положение, что… — я махнул рукой. — Хочешь, поговорю с Яром? Он вроде как хозяин. Пусть позовёт. Так правильно, да? С точки зрения правил, этикета и прочей ерунды?

— Да, — Серега подумал и добавил. — Афоня и на выставку идти не хочет.

— Почему?

— Сказал, что… ну, у его рода плохая репутация. И если он будет, то могут приз не дать. Вот. И поэтому ему лучше вовсе убрать своё имя из проекта, пока можно. Но я против. Это же неправильно!

— Категорически неправильно, — согласился я.

— Вот… а он просто упёрся и всё. Сав, может, ты с ним поговоришь? У тебя хорошо получается. А то я говорил, Елизар говорил, а он… Елизар сказал, что ему совсем плохо. И я сам вижу. Он, только когда проект обсуждает, нормальным становится…

— Поговорю, — пообещал я. Мелькнула мысль, что это совсем не вовремя, но с другой стороны, чем тут заниматься, кроме математики и проекта. — Главное, чтоб он не сбежал.

Воротынцев при моём появлении вскочил.

— Спокойно! — я поднял руки. — Я с миром! Честное слово!

А парень явно на последнем держится. Вон, глаз задёргался и худой весь, прямо истощённый даже, хотя кормят в школе неплохо.

Отлично тут кормят.

— Клянусь, что не желаю дурного ни тебе, ни Воротынцевым! Силой клянусь! — уж не знаю, кто меня за язык дёрнул, но слово было сказано.

И услышано.

Парень глядел искоса, но, кажется, бежать передумал.

— Поговорить хочу, — сказал я.

— О чём? — первые слова были сказаны тихо, а вот дёрнулся Афоня так, будто желал посмотреть, что за плечом. Или кто. И это мне не понравилось.

— Обо всём. Слушай… а ты весь зеленый! Когда последний раз на улицу выходил?

— Там дождь…

— Это столица, — откликнулся Метелька. — Тут всегда дождь. А у нас беседка есть! Там вообще красота, если так-то… тихо, спокойно, никто не мешает…

— Мне и тут никто не мешает! — очень нервно и очень громко воскликнул Воротынцев и снова дёрнулся. Я чуть склонил голову и, приложив палец к губам, взглядом указал на стену.

И…

Кивок? Осторожный. Недоверчивый…

— И всё же пройдёмся! — Метелька сразу сообразил. — Там дядька Еремей обещался подойти… ты ж не знаешь дядьку Еремея? Вот! Я вижу, что не знаешь! И зря. Вон, на себя поглянь! Тощий весь. И слабый. А дядька Еремей…

Он подхватил Воротынцева под одну руку, я — под другую. И потащили.

Коридор был пуст, но вот где-то там, дальше, громко хлопнула дверь. И звук этот снова заставил Афоню дёрнуться. Вот, чувствую, дело тут не в одном имени и не в выставке.

— Тут есть запасной выход, — тихо сказал Воротынцев. — Через кладовую.

Вот тебе и пожалуйста.

Тьма крутанулась, но никого подозрительного не увидела.

Ученики.

Из взрослых — дежурный наставник. Сегодня как раз тот математик, который, впрочем, устроился в кабинете с книгой и, судя по яркой обложке, отнюдь не той, что могла быть рекомендована к чтению советом школы.

Плевать.

Главное, занят человек. Вон и чаёк принёс, и плюшек, и трубку достал, пусть пока и не закуривает.

Вот и отлично, пусть отдыхает.

В беседке было сыро и не сказать, чтоб жарко.

— Серега, может, найдёшь Никиту, — я поёжился. Здешняя осень отличалась от той, привычной мне. То ли я запомнил плохо? Но эта стынь, влага повсеместная и холод, что пробирается под такую тонкую вдруг форму, казались чем-то особенным.

— А вы? — Сергей явно опасался оставлять нас наедине.

— Побеседуем. Обещаю, что не обижу твоего друга. Наоборот, мне кажется, что ему не помешает помощь. Так?

Воротынцев, пусть не сразу, но кивнул.

— Пожалуй, что… я не уверен… извините, если… просто…

— Разберемся, — сказал я. — Извини, тут холодно, но мне показалось, что там тебе не очень удобно говорить.

— Да, — он произнёс это куда отчётливей. — Вы не будете возражать, если я использую кое-какие артефакты. Просто… из соображений безопасности.

— Рядом никого нет, — перебил я. — Вот прямо шагов на двадцать точно. И дальше, думаю, тоже…

— Сейчас вовсе не обязательно находиться рядом, чтобы слышать происходящее, — серьёзно и уже иным тоном произнёс Афоня. — Поэтому я бы предпочёл использовать дополнительную защиту, поскольку не уверен, что в противном случае наш разговор не будет услышан.

— Я… за Никитой, — Серега отступил.

— Я с тобой, — Метелька правильно понял мой взгляд. Вот фиг знает, что тут происходит, но что-то точно происходит. И значит, лучше по одиночке не разгуливать.

— Идите. И… я отправлю присмотреть за вами.

Кажется, оба выдохнули с облегчением.

— Тень, да? — тихо спросил Воротынцев и вытащил из кармана очки. — Я могу взглянуть? Я просто пытаюсь отыскать правильный диапазон излучаемой ими энергии, но получается, честно говоря, не слишком… нужно ещё достраивать фильтры.

Однако взгляд его уверенно проводил Призрака.

— Она довольно крупная. Такая и должна быть? — уточнил Афоня.

— Это ещё не крупная. Крупная у моего деда была, — вырвалось у меня. — Я не слышал, что такие артефакты есть.

— Их нет. Хотя попытки создания предпринимались и неоднократные. Проектировали разного рода детекторы, в том числе оптические. И энергетические. Однако не самые удачные. И у меня не особо пока получается.

— Но ты её видишь.

— Размытым пятном.

— Размытое пятно — это больше, чем видят дарники в бою.

— Да… наверное… — Афоня снял очки с толстыми тёмными линзами. Расправил плечи и произнёс. — Я знаю, что род Громовых и род Воротынцевых не испытывают друг к другу симпатий. Однако уверяю, что не имею тайных или явных намерений навредить Громовым. Силой клянусь.

И снова слово было сказано.

И услышано.

— Ну хоть кто-то не имеет… садись. Или нет, лучше не надо, лавка мокрая.

— Одну минуту. Я всё же поставлю помехи, — Воротынцев выгреб из кармана какие-то клубки проволоки, которые принялся раскладывать по одному ему понятной схеме. — Это низкочастотные излучатели, работающие на разных диапазонах. Вреда они не принесут, но дают небольшой сбой в работе артефактов тонкой настройки. И если они на мне есть, то они не смогут работать корректно.

Тьма, высунувшись, фыркнула. Воротынцев светился, что ёлка, гирляндами укутанная. Светились и его излучатели, и колечки, и пуговицы, и толстые шнурки на ботинках, правда, последние неровно.

Я, понаблюдав минуту, — Воротынцев выгребал из карманов мелочёвку, больше похожую на обычный мусор из того, что случается в карманах обычного же подростка — произнёс:

— Послушай, я понимаю, что ты не при наших делах. Ни при тех, что были раньше, ни при нынешних. Всё это началось задолго до нашего с тобой появления на свет. Но очень хочется, чтобы на нас и закончилось. Эта война никому не принесла пользы… моих почти не осталось. Твоим вот тоже тяжко.

Кивок.

И пара сломанных пуговиц с продетыми в дырки кусками проволоки, ложится у входа в беседку. А между ними протягивается зеленоватый блеклый контур.

— А на фиг оно надо, воевать дальше, если так-то? Ну, если политику не ковырять.

— Мне говорили, что твои манеры оставляют желать лучшего, — Воротынцев ловко стягивал ниточки силы, соединявшие узлы заклятья в одно.

— А то…

— Возможно, это и к лучшему. Я так устал вести себя правильно, — пожаловался парень и руки отряхнул. — И да, я согласен. Но… я не могу повлиять на решения старших.

— Как и я. Плевать. Пусть решают там. А мы будем решать здесь. На месте. Серега волнуется. Он мой друг. А друзей у меня не так и много. Вот и попросил поговорить. Ты почему не хочешь на выставку?

— Я хочу, — он криво усмехнулся. — Но я реалист. Нас… Воротынцевых обвиняют в том, что произошло. А ещё в том, что происходит сейчас. И, кажется, теперь, что бы ни случилось, виноваты Воротынцевы… прорывы, твари, эпидемия тифа… имя Воротынцевых теперь звучит, как проклятье. А я не хочу навлекать проклятье на того единственного человека, который стал мне другом. Да! Не только у тебя немного друзей…

— Я не спорю. Спокойно.

Парень выдохнул и произнёс:

— Прошу прощения. Последние месяцы выдались донельзя нервными и…

— Тю. Оно у всех так.

— Пожалуй. Но…

— Погоди, — я позволил перебить себя. — Я правильно понял, что ты боишься, что твое имя станет причиной, по которой вашу работу снимут с конкурса?

— Не снимут, — Афоня покачал головой. — Официальных причин нет, если, конечно, артефакт не нарушает установленных правил, а он не нарушает…

— Хорошо. Тогда что?

Воротынцев моргнул, чуть нахмурился, как бывает, когда нужно объяснить очевидную с твоей точки зрения вещь, которая другому совсем не очевидно. И выдал:

— Мы не получим приз.

— И?

— То есть? — он нахмурился больше.

— Ну… во-первых, вы можете его и так не получить, — пояснил я тоже очевидную с моей точки зрения вещь. — Это ж конкурс. Там и другие конкурсанты будут. А у них свои работы. И вдруг чего поинтересней найдётся.

Афоня запыхтел.

Ну да, неприятно думать, что у кого-то там может быть интересней.

— Во-вторых, даже если не интересней, то… тема неприятная, однако реальность часто бывает неприятной. Бывает, что комиссия выбирает не по тому, какая работа лучше, а по тому, кто взятку дал больше. Или за кого попросили.

— Это низко.

— Это жизнь, — хмыкнул я и на лавку опёрся. — Так что шансы, что вы останетесь с фигой, и без твоего участия велики.

— А с моим участием будут ещё выше!

— Послушай… как тебя зовут? Ну, полное имя. Чтоб нормально познакомиться.

А то Афоня — это Афоня, но назови так, обидится же.

— Афанасий, — ответил парень.

— Савелий, — я протянул руку и тот, посмотрев на неё, потом на меня, всё-таки решился пожать. — Так вот… ты неправильно думаешь. Да, Воротынцевы в заднице.

— Это… грубо.

— Это всё та же жизнь в великом её разнообразии. Громовы, кстати, тоже в заднице. Или думаешь, никто про болезнь Тимофея не узнает? Да его и раньше считали, мягко говоря, не совсем душевно здоровым. В общем, не тем, с кем можно иметь дело. И Татьяну тоже. С ними и помолвку разорвали. Нет, ну и хрен бы, как по мне, невелика потеря. На кой нужны ненадёжные союзники?

Афоня дёрнул головой и пожаловался:

— Договор о моей помолвке даже заключить не успели. А теперь и не получится, наверное…

— Радуйся.

— Чему⁈

— Что не получится. Свободы больше. Вот помолвили бы тебя с какой криворожей истеричной девицей, и всё… а так — открываются перспективы!

Он хмыкнул и уже как-то… чуть иначе, как будто хотел смеяться, но ещё не мог себе это позволить. И сдаётся мне, что это шанс.

Не только для него, но и для Громовых. Пора прекращать эту идиотскую вражду.