Глава 13
БИТТЕРФЕЛЬД. Аэроплан «Цеппелин III» поднялся в 7 ч. 30 м. утра и направился к Берлину.
БЕРЛИН. Ровно в 1 час 30 мин. дня «Цеппелин III» показался над площадью Tempelhoferfeld. Приветствуя императора, аэроплан несколько раз опускался к земле и снова поднимался вверх, а затем, при колокольном звоне церквей и восторженных кликах стотысячной толп, собравшейся на площади, прилегающих улицах и крышах домов, направился к Крейцбургу и, описав большой круг, возвратился к императорской ставке, где произвел различные маневры. В 1 ч. 50 м. «Цеппелин III» благополучно спустился на Тегельском стрельбище.
Вести
Живём. Как-то время остановилось.
Холод.
Дождь. Серый, тяжелый, бесконечный.
Он хлынул вечером, с той стороны, серою стеной, словно спеша отрезать нашу гимназию от прочего мира. И третий день кряду лил без передышки.
С дождём пришла сырость, а с ней и холод, от которого не спасали ни одеяла, ни повешенный Орловым огонёк. И сам Орлов то ли от дождя, то ли от происходящего вокруг, погас. Рыжина его точно бы поблекла, а маска веселого разгильдяя почти исчезла. Он и ёжился, точно позабыв, что огневикам не положено мёрзнуть, то и дело дул на пальцы, мотал головой и, кажется, матерился, но мысленно.
Шувалов всё ещё отсутствовал.
Хуже, что отсутствовал не только он. Школа вымирала.
Полупустые классы. И осипший латинянин, который старается вести урок, будто бы ничего не происходит, но всё одно сбивается. А ещё мёрзнет, что поневоле роднит его с нами. Он кутается в сизую шаль, прячет пальцы в подмышки и, устав от холода, машет рукой:
— Встаём! Приседаем и разминаем руки… давайте, господа гимназисты… Мens sana in corpore sano…
Понятия не имею, что это значит, но вскакиваю радостно. В холоде тело быстро немеет. А латинянин принимается махать руками и поднимать ноги. Зарядка, значит. И по классу, оживляя тишину, разносятся смешки. А он не злится, но тоже улыбается и подбадривает:
— Давайет, господа гимназисты. Присоединяйтес! Живее! Бодрее…
Хмурый Георгий Константинович, заглянувший в класс, ничего не говорит по поводу этакого безобразия. Он указывает на меня и бросает:
— Заберу. Будем готовиться к выставке.
Школьный конкурс по понятным причинам всё-таки отменили. Но Георгий Константинович полон решимости не ударить в грязь нашими лицами. А потому я в очередной раз переписываю несчастный доклад, дополняя его выжимками из данных, что передали Орловы и Демидовы.
Образцы фабричных уставов.
Правил.
Штрафные санкции, в которых основной упор сделан на брак, при том оговаривается процент допустимого. И в противовес — поощрения, премии за отсутствие брака и перевыполнения нормы. Расходы на содержание штатного целителя и школ, а рядом — снижение процента брака, вызванного появлением новых рабочих, которых надо обучать и воспитывать.
И другое.
Много чего другого.
Георгий Константинович тоже внёс свою лепту. Не знаю, где он взял информацию, но взял же.
Продолжительность рабочего дня. Количество малолетних, в том числе на местных, петербуржких фабриках. Цены рыночные и в заводских лавках. Штрафы… Это всё надо обобщить. Не противопоставить порядку, но вписать в него, чтобы, не приведи Боже, у тех, кто будет слушать, и мысли не возникло, что мы сочувствуем мятежникам.
А потому слова мы переводим в цифры. Ведомости.
О выплатах.
Об удержанных штрафах.
Расчёты о полученных на руки деньгах…
— Штрафы стоит распределить по категориям, — я говорю осторожно. — Связанные с браком на производстве, с нарушениями трудовой дисциплины и прочие…
— Пожалуй… так, надобно будет подготовить листы с рисунками, — против ожиданий, Георгий Константинович показывает себя очень толковым наставником.
Он отбрасывает и язвительность, и недоверие. Его замечания дельны. И делает их он крайне аккуратно, не желая задеть. И сам же садится рядом считать. А глядя на кривые мои буквы морщится, но молчит.
И мы работаем.
— Да, отлично получается… — похвала его скупа, но мне приятно. — Попробуем черновой вариант… Савелий, вам нужно будет потренировать и само выступление. Речь должна быть чёткой и ясной, не слишком громкой, чтобы не было ощущения, что вы кричите, но в то же время и не тихой. А вот доклад я передам машинисткам. Простите, Савелий, но почерк ваш слишком отвратителен, чтобы написанное вами от руки можно было кому-нибудь показывать.
Да я как-то и не претендую.
Да я как-то даже и рад.
— Над ним мы ещё поработаем, — и прозвучало это угрозой. — Но сейчас катастрофически не хватает времени. Да и напечатанный текст выглядит солиднее.
По сравнению тем, что написан мной, однозначно.
— Возможно, получится сделать в нескольких экземплярах, — Георгий Константинович явно размышлял вслух. — Чтобы передать доклад комиссии…
Колокольный звон перебил его. Далёкий, размытый дождём, он заставил Георгия Константиновича повернуться к окну. И я повернулся с ним. Ничего не видать, кроме капель по стеклу, будто небеса рыдают над нами, грешными.
Да ну… чтоб… лезут же мысли в голову. Прям жуть берет. И я усилием воли прогнал их, сказав:
— Тезисы.
— Что? — Георгий Константинович отвернулся от окна и повернулся ко мне. — Какие тезисы?
— Доклада. Я предлагаю не перепечатывать его целиком, а сделать краткий вариант. Там же времени будет не так и много. А тех, кто захочет доложиться, так наоборот. Вот и надобно не весь доклад с цифрами, а сделать… ну, чтоб кратко. Чтоб взял в руки и быстренько прочёл. А полный вариант уже для какой-нибудь высочайшей комиссии, чтоб она там отдельно читала. Все равно решение принимать будут не на месте.
— Отличная идея, Савелий… всё-таки порой вы умеете думать.
Нет, это он серьёзно? Или издевается?
И вообще как к такой похвале относиться?
— А теперь давайте пройдёмся с самого начала…
И потом снова.
И повторить, пока не надоест. И когда надоест, снова повторить…
Еремей вернулся на третий день, ближе к вечеру. Болезненно-бледный, с рукой на перевязи. Он и двигался осторожно, как человек, который бережёт своё тело.
И шинель пропала.
И почему-то без неё Еремей казался меньше.
Суше.
Старше? Или даже старее? Чтоб, он ведь совсем даже не молод, но раньше я этого не замечал.
— Дядька Еремей! — Метелька вскочил с кровати, выронив учебник по арифметике. — Живой!
— Куда ж я денусь… если помру, кто за вами, олухами, приглядывать станет.
Он пытался улыбаться, но выходило криво.
— Пойдём, прогуляемся куда, — он оглядел комнату и, кажется, доверия она ему не внушила.
— Там дождь, — заметил Метелька.
— Не сахарные, не растаете. Тут, недалече, до беседки вашей… приветы передавать буду. Велено наособицу, чтоб без чужих ушей. И остальных охламонов покличьте, если недалёко. Тех, которые постарше. А малые где?
— В столовой, — сказал я, потому что за Серегой и Елисеем приглядывал Призрак. Вот не было у меня уверенности, что в этой замечательной школе можно жить без присмотра. — С Воротынцевым сидят, наново артефакт свой чертят.
И снова спорят. Серега с Воротынцевым, тихо так, тыча в исписанные листы. Столы сдвинули, раскатали поверх огромное полотно бумаги, склеенное из отдельных листов, его и мучают. Елисей же сидит в сторонке с огромным талмудом, только время от времени голову поднимает и добавляет пару слов.
Иногда, как я понял, даже по делу.
— От и отлично, — кивнул Еремей. — Это хорошо, когда дети заняты. Хотя оно и взрослых касается. Метелька, давай, собирай остальных. Сав, ты… в общем, поглянь, чтоб за нами никто не увязался.
Дождь шёл.
Точнее он протянулся из прошлого в будущее одной неразрывной полосой, склеив меж собой дни, которые были, и которые будут. В беседке вода пробиралась сквозь стыки в крыше, капала с мерзким раздражающим звуком. Еремей, впрочем, будто и не замечал ни воды этой, ни холода…
Он вытащил портсигар, а из него сигарету.
Вздохнул.
— Виноват, — сказал он, явно через силу. — Привык, что один и… дурак.
Рукой махнул.
Здоровой.
Скривился.
— Может, вам ещё в больницу… — робко заметил Орлов, который на Еремея смотрел с восторгом и ужасом.
— Да не, что могли, то сделали. Амулетики зарядили, а так-то там лежать — никакого здоровья не хватит. Старею я, — произнёс Еремей, выпустив сизый дым. — В общем так, детишки. В субботу вас повезут к Демидовым, в мастерские. Все. Охрана совместная, потому что в городе ныне очень неспокойно.
— Стреляют? — не удержался я.
— И стреляют, и взрывают, — Еремей поглядел сверху вниз. — Ещё прорывы случаются… последний утром близ Красненького кладбища[1], которое и забеспокоилось.
Как-то это прямо нехорошо прозвучало.
— Сильно?
— А колоколов не слышали?
Чтоб… а ведь звенели днём. Точно. Я ещё отвлёкся…
— Я думал, это так…
— И так, и этак… кладбище тоже старое. И непростое. Лет тридцать тому наводнение случилось. Две деревни, почитай, затопило вместе с жителями. Вот их и схоронили. А ещё рабочих чугунного заводика. Тёмная история была. Сказывают, что приказчики ворота заперли и люди не смогли из цехов выбраться.
Еремей затянулся.
— Хотя, думаю, врут. Но народу тогда погибло прилично.[2] Ну и сами понимаете, хоронили их наскоро…
Понимаем.
Настолько, что поневоле я начал вслушиваться в тишину. И нет, колокола молчали.
— И… как? — тихо спросил Демидов.
— Ничего. Справились. Некроманты с Синодниками, может, дружат, как кошка с собакой, но работать работают. Так что ничего этакого там выползти не успело. Но в городе с сегодняшнего дня объявлен особый режим.
Разумно.
И повод веский.
— Во избежание, так сказать, беспорядков.
— Войска?
— И войска. Войска тут давно, но теперь уже и гвардию дворцовую вывели. Там тебе газеток Тимофей Аристархович передал. Почитаете… чай, не глупые, умеете читать правильно.
Хорошая оговорка.
И я знаю, на что стоит обращать внимание.
— А из того, о чём в газетах не напишут? — спросил Орлов, бросив на меня быстрый взгляд. Я кивнул. Читать будем вместе. Коллективно, так сказать, обозревать происходящее в мире.
— О чём не напишут… сложно сказать. Может, не напишут, что особняк один на Миллионной штурмом брать пришлось. Тот, который князя Бартемьева.
— Н-но…
Лицо Орлова вытянулось. Он поглядел на Яра, а тот лишь руками развёл. Еремей же сигаретку размял и продолжил:
— Говорят, князь умом повредился. Огонь по палатам пустил, люди пострадали, некоторые и вовсе погибли. И сам он помер. Расследование будет, конечно, но так, для приличия. Ещё не напишут, что генерал-майор Бикулин вдруг испугался обвинений в растрате и решил дело, как оно издревле было. Правда, обвинениями его давно пугали, но видать, испуг медленно доходил. Не напишут, что взбунтовались рабочие на текстильной фабрике Морозовых…[3] вчера о забастовке объявили, требовали поднять плату и запретить штрафы с отписками, а сегодня пошли громить фабрику. Кто-то пустил слух, что войска вводят, чтобы их расстрелять.
Чтоб…
— Кровь?
— Кровь, — кивнул Еремей. — Куда ж без неё-то, родимой… хуже, что кто-то подвёз им оружие.
Кто?
Хотя… чего это я глупыми вопросами задаюсь.
— Слух пролетел, что Охранка получила новые списки, что в них все имена, кто причастен хоть как-то. И что принято решение всех на каторгу сослать, без разбору. А следом кинули призыв выходить на улицы.
Вышли.
Тут и думать нечего.
Орлов побледнел. У него ведь не только кузен служит, но и отец, и в целом родня. И Демидов голову повесил. Демидовы, может, и не из военных, но в стороне не останутся.
— Так что, ребятушки, там, — Еремей указал на забор. — Такое варево закипает, что чертям в аду тошно.
— Но справятся? — тихо спросил Орлов.
— Справятся, чего уж тут… справляются. Вам же велено сидеть и не вляпываться.
— Но… — Орлов стиснул кулаки.
— Никит, твоё время ещё придёт. Каждого из вас. Но пока… там ничего хорошего нет, такого, что могло бы за подвиг сойти. Свои на своих, и против своих. И солдатики не больно желают кровь людскую проливать. Понимают, что не на пустом месте оно всё туточки занялось. Что хватает правды и с той стороны. Потому гвардию и вывели, что оружие-то, которое у солдат, вполне может и в другую сторону повернуться, если слабину дать.
Может.
В моём старом мире оно и повернулось.
— Дарники сила, но пушки — тоже сила… и как бы не пришлось выяснять, какой больше. А уж если кровь рекой польётся, то…
Граница мира не выдержит. Ну, папенька… хотя, справедливости ради, не он виноват. Точнее не только он.
— Всё плохо, значит, — Демидов сказал это тихо и задумчиво.
— Нехорошо — это уж точно. Но и не так плохо, как оно может быть… потому пушки и молчат. С пушками всяко быстрее вышло бы, но Государь не хочет крови. Оно и правильно, — Еремей вздохнул и добавил. — Не всякую пролитую отмолить выйдет…
И тихо стало.
И показалось, что дождь — он не просто так. Что там, на небесах, кто-то рыдает над нами, грешными. Причём мысль была такой яркой, что я сам удивился. А потом отряхнулся. Э нет, что за ерунда.
Я и головой потряс, избавляясь.
Крыша едет, от перенапряжения, не иначе.
— Так что город перекрыт. Жандармерия работает. Гвардия работает. И у ваших родных сейчас хватает проблем. У всех.
— И…
— Громовы всегда верно служили короне. А Тимофей ныне — сила. И Михаил сила. И эта сила нужна, потому как разрывы, даже закрытые — это твари и погань. Твой батюшка, Никита, с огнём подсобляет, потому как город то и дело норовит загореться.
— Не сам? — спросил Орлов.
— Когда как… бывает, что и сам, а бывает, что и помочь хотят. Когда пожары, это и страх, и суета, и люди, которые со страху да от отчаяния на многое пойдут.
— Я тоже могу! Почему я тут сижу…
— Можешь, — перебил Еремей. — А тут ты сидишь, потому что дело у тебя такое — сидеть тихо. Чтоб у родных ваших хотя бы за вас голова не болела. Ясно?
Демидов кивнул. И Орлова толкнул, заставляя согласиться, хотя согласен тот не был.
Категорически не был.
— То-то же… и за малышнёй приглядывать, потому что гвардия гвардией, но… как показывает практика, порой от неё толку нет. А вы сами по себе мишень.
И снова холодом повеяло. Правду ведь говорит. И ладно, мы с Метелькой, мы-то особо никому и не нужны. Но в школе остались ещё дети. А дети… хочется верить, что этот мир не дорос до такого, но вера — штука эфемерная.
— К тому же выставке этой готовиться надо…
— Да какая выставка⁈
— Обыкновенная, — оборвал Орлова Еремей и новую сигаретку достал. — Та, на которое все нынешние узлы развяжутся. Если так-то…
Он разминал сигарету, не спеша закуривать.
— Убрать бы вас отсюда…
Орлов с Демидовым нахохлились.
— Но не выйдет. Не нравится мне оно… категорически, — он покачал головой и вздохнул. — В общем… даже тут с оглядкою живите.
Хорошая идея, что сказать. И словно в подтверждение его слов нервно заворчала Тьма. А потом и я увидел фигуру, что показалась на дорожке.
Показалась и застыла.
— Орлов! — раздался раздражённый голос. — Демидов! Курите, небось?
— Как можно, Георгий Константинович! — Орлов высунулся из беседки. — Мы просто вот… погулять вышли…
— Это я курю, — Еремей выглянул. — Уж простите…
Георгий Константинович приблизился.
— Что вы тут вообще делаете?
— Да… вывел детишек свежим воздухом подышать, — сигаретку Еремей сунул в рот, но прикуривать не стал. — Читал, что зело оно пользительно для растущих организмов, свежим воздухом дышать. Особенно тех, кто над науками чахнет.
И ведь звучало на диво серьёзно, но я хорошо знал Еремея, чтобы поверить в эту серьёзность.
— Ночь на дворе! — возмутился Георгий Константинович.
— Ночью воздух даже чище.
— Дождь! Холод!
— Самое оно, чтобы закаляться!
— Всё равно это непорядок… возвращайтесь! — Георгий Константинович окинул Еремея взглядом. — А о вашем самоуправстве я доложу!
[1] Кладбище было основано в 1776 году (по другим данным в 1757 году) на берегу Красненькой речки по инициативе прихожан церкви св. Петра Митрополита, располагающейся в деревне Ульянке.
[2] 7 ноября 1824 года в Петербурге случилось наводнение, в результате которого были практически полностью разрушены деревни Автово и Емельяновка. Кроме того, от воды пострадали бараки, в которых проживали рабочие Чугунолитейного завода, в результате чего погибло 152 человека. Они все были похоронены в братской могиле на территории Красненького кладбища.
[3] В нашей реальности Морозовская стачка — одна из крупнейших организованных забастовок рабочих Российской империи. Произошла в Орехово-Зуево 7—17 января 1885 года на текстильной фабрике «Товарищества Никольской мануфактуры Саввы Морозова, сына и Ко». В стачке приняли участие более 8000 человек. Причина — резкое ухудшение положения рабочих. В частности, с 1882 по 1884 год пять раз снижалась заработная плата. Так, в 1881 году ткач зарабатывал 55 коп. в день, а в 1884 г.— 41 коп., что составляло в месяц 9 ₽ 60 к. Таким образом, заработок в течение четырех лет уменьшился на 25%. Пятую часть заработка рабочего поглощали штрафы, кроме этого производились вычеты за освещение, баню, уголь. В подавлении стачки участвовало 3 батальона солдат и 6 сотен казаков.