Глава 12

Сегодня произведено было много обысков, приведших к аресту еще одной типографии с.-д. Обнаружено 5 пудов шрифта и много нелегальной литературы.

Петербуржская жизнь

Что сказать…

Наши дружеские посиделки завершились ещё одним сеансом внушения, причём в итоге у Евгения от натуги кровь носом пошла. Да не просто пошла — полилась ручьём. Он запрокинул голову, попытался встать, но не смог. И мне пришлось звать на помощь.

И я звал.

Громко, искренне испугавшись.

Конечно, страшно. Загнётся и где потом папеньку искать? Нет, Евгений был нужен живым. Пока, во всяком случае…

— А вас ведь предупреждали! — Николя появился сразу и подхватил Евгения под другую руку. — Вам нельзя выходить! Вы истощены, ослаблены…

Зеленая сила окутала тело, и кровь остановилась.

— Идёмте. Ещё и простуда. Как и когда вы умудрились её подцепить?

Взгляд у Евгения растерянный. И он сам, кажется, верит в простуду и слабость. И встаёт, и подчиняется. Что-то крепко его повело.

— Я выделю вам отдельную палату.

— Но…

— Не спорьте. Второй этаж, отличный вид из окна. Обычно мы просим плату, но в данном случае вам категорически рекомендован покой. Полный покой…

Мне даже немного жаль его.

Самую малость.

Но я давлю эту жалость.

Семья?

Моя, та, прежняя, тоже мне не радовалась. Да и я теперь понимал их. Ну, худо-бедно… С родственниками вообще порой бывает сложно. Я остался на крыльце, сидел, глядя на серый дождь и думал. Причём как-то вот… не знаю, обо всём и сразу.

— Сав? — Тимоха появился сзади.

— Всё нормально.

— Точно?

— Он попытался в голову влезть. Те же штуки вложить, что папеньку я люблю со страшной силой, что он мой друг, а прочие надо мной смеются…

Стандартный набор комплексов для юного и неуверенного в себе пацана.

— Но я — это я… зато я немного начал понимать, почему они такие.

— И? Считаешь, что они не виноваты?

— Тим, не возьмусь судить, — я покачал головой и, вытянув руку, коснулся тонкой струйки, что протянулась от крыши к земле. — Я и сам не ангел. Хотя ангелы эти… ну их, они ничуть не похожи на милых крылатых детишек. Ещё та хтонь. Так что даже не уверен, что хуже этих вот ангелов.

Тимоха фыркнул и встал у двери.

— Но в остальном… вот будь вы другими. Дед. Или ты. Танька меня сперва не слишком жаловала, но ведь приняла. А если бы нет? Если бы стыдились? В дом взяли, но… вот как второй сорт. Понимаешь? И раз за разом, раз за… постоянно вот в эту второсортность тыкали. А когда помощь нужна была, просто отвернулись, тихо оставили на произвол судьбы. Нет, что ни говори, в этом всём есть их вина.

— А его?

— Его не меньшая. В этой жизни ни у кого не бывает гладко. Но одни остаются людьми, а другие…

Как я.

Тот, прежний.

Я ведь тоже полагал, что если всё вот так, через задницу, то я право имею… на что? Да почти на всё, будем честны. Полным отморозком я, конечно, не стал. Но это скорее повезло?

Обстоятельства так сложились? Или, наоборот, не сложились? Потому что мало хватило.

— Что-то тебя на философию потянуло, — усмехнулся Тимоха.

— Это организм готовится вбирать в себя науку. В общем, ты тут за ним приглядывай, ладно? Евгений будет с отцом связываться, чтобы отчёт дать. Но как они это делают, не знаю. А потом, скорее всего, оба залягут на дно, переждут… из госпиталя, кстати, может и уйти, если решит, что Еськов умер.

— Решит. Он слушал, как Николай Степанович докладывал о смерти. И потом медсестру расспрашивал.

Это я тоже видел глазами теней.

Расспросы здоровья Евгению не прибавили. Прям волноваться начинаю, не надорвался бы наш менталист до срока.

— Не упусти его, ладно?

— Постараюсь. Ты о себе думай.

— А чего думать? Проклятье спит. Я в норме… Шуваловы глянут.

Не особо надеюсь, что помогут, однако мало ли.

Вдруг.

И соскучился я по ним, говоря по правде. И по Орлову. И по остальным…

— Сав…

— Тим, это всё равно не закончится, пока мы не найдём их. Если… если запороть сейчас, то отец уйдёт в тень. А потом вернётся. И я не хочу жить, постоянно оглядываясь.

И ожидая подвоха.

И выискивая признаки заговора в каждой тени.

Этак ведь и свихнуться недолго.

— Я понимаю, — Тимоха кивнул. А потом протянул газету. — От Мишки пришло.

Желтоватая бумага, и издание такое, грошовое, которое любит скандалы со сплетнями. А скандалов ныне хватало.

— Взрыв в Аптекарском переулке… — прочёл я заголовок. — Четверо погибших, пятеро раненых… в шесть утра… жандармерия… революционеры. Подорвались на собственных бомбах, чтобы не сдаваться… Перестрелка на Яблоневой. Семеро убиты. В том числе городовой…

Чистки начались.

Я знаю, что многое в газеты не попадёт. Но о революционерах пишут.

Тимоха вытащил из моих пальцев эту газету и протянул другую, сложенную вчетверо. И пальцем ткнул в объявление.

— С прискорбием сообщаем о кончине… это тоже?

Вихляев? Это вообще кто?

— Думский деятель, — пояснил Тимоха. — Весьма популярный в определённых кругах. Из числа сочувствующих делу революции, но прямых доказательств, что он связан не с теми людьми, не было.

А тут появились? Но не те, с которыми в суд можно? Или помер этот Вихляев ещё до визита людей в форме?

Ещё газета.

Перестрелка на Лиговке? И расписана красочно, душевно. Правда, здесь скорее речь о войне банд, но… а вот это имя знакомо. И публичный дом, который загорелся, помнится, мелькал в наших делах. Ага, ещё одна заметка, в которой репортёр пенял на падение нравов, но весьма живо расписывал, как из горящего публичного дома спасались не только дамы лёгкого поведения, но и приличные люди.

Особенно досталось некоему протоирею Н., ратовавшему за семейные ценности.

— Это… как его?

— Рваный, — подсказал Тимоха. — Ему кое-чем помогли, чтобы убрал своего старого неприятеля Касима. Он и убрал. И место его занял. Места. И склады, и подвалы. Там тоже группа работает. Много занятного нашли. И публичный дом этот не обошли вниманием.

Хорошо.

Если так, то хорошо. Как понимаю, к дому у Карпа Евстратовича собственные счёты. Ну и к тем, кто этим домом владеет.

— Его план работает, так? — тихо спросил я, откидываясь. — Отца. Зачистка идёт полным ходом.

— Замёрзнешь, — проворчал Тимоха.

— Да нет, стена… нормальная.

Прохладная. Чуть влажная. Но возвращаться в госпиталь не хочется. Пусть Евгений и спит сном младенца, но мало ли.

— Он сдал всех, кто был лишний. И жандармерия в мыле носится, спеша охватить всех… только пока больше суетятся. Революционеры, бандиты, заговорщики разной степени благородности…

— О последних писать не рискнут. Во всяком случае в открытую… но скоро таких заметок, — Тимоха поднял газету с некрологом. — Станет больше. И… если процесс состоится, то… ты же понимаешь, что людям не расскажут правду.

Понимаю.

Ещё бы.

Рассказать о тайном обществе, которое действовало не один десяток лет? Которое ставило эксперименты над людьми? Опаивало зельем, вытягивало силу, кормило революционеров, раздувая пламень народного гнева? И которое было создано обычным по местным меркам человеком?

Ладно, не обычным. Пока главной сволочью числится Бестюжин. Но тем паче. Целитель. Человек с безупречной репутацией? Состоящий на службе государя, вхожий к этому государю и к его семье? Нет, это будет сродни самоубийству.

Кто поверит, что государь и прочие не знали?

Не подозревали?

— И надеюсь, ты понимаешь, что…

— Тоже стоит помалкивать? Не допускать расхождений с официальной версией, какой бы маразматичной она ни была?

— Именно.

— Понимаю, Тим.

Нам здесь ещё жить. Семью возрождать, род отстраивать. Да и вообще сам мир… он ведь хрупкий, если подумать. И война в нём никому не пойдёт на пользу, а она разгорится, если это дерьмо выплывает. Подобного удара репутация Романовых может и не пережить, особенно, если станет известно об участии кого-то из блаженной семейки…

— А с заговором что? — я отлип от стены.

— Ничего, как я понял. По телефону такие вещи не обсуждают. Да и рано говорить.

Рано.

Романовы — это не бандиты с Лиговки и даже не революционеры. Что бы там ни было, решать вопрос будут за закрытыми дверями.

— Романова он попридержит. Папенька, — поделился я мыслью. — Он часть этой идиотской постановки. Точнее без него не получится. Должен быть тот, кто устроит заговор и кого папенька одолеет в неравном бою, спася тем самым монарха и монархию.

А случится это на выставке.

— И нам остаётся, — я вздохнул и поднялся. — Ждать и готовится… чтоб, Тим, а может, не надо в гимназию?

Братец усмехнулся и покачал головой. мол, сам ведь понимаешь…

Понимаю.

Но до чего же не хочется-то.

Гимназия…

Не буду врать, что встречали меня аплодисментами или хотя бы выказали бурную радость при появлении. Скорее наоборот, Георгий Константинович, встретивший нас с Метелькой, подавил вздох и произнёс:

— Надеюсь, это последняя ваша отлучка, Савелий.

— И я надеюсь, — ответил я скорбно. — Я ж не специально.

— Понимаю, что некоторые обстоятельства вам неподвластны, но и вы поймите. Конкурс на носу! — произнесено это было с патетикой, с душевным надрывом, отчего стало совестно.

И вправду, о чём я думаю-то?

Не о том, о чём надо.

— А ваша работа сырая, Савелий! Её нужно доводить до ума! И не только её! — Георгий Константинович поглядел сверху вниз. — Вас, Орлов, это тоже касается! Поразительная беспечность! Заявить работу на конкурс и теперь…

— Всё будет, — пообещал Демидов вместо Никиты. — Всё уже почти готово. Остались сущие мелочи, но, сами понимаете, не тут же их доводить… лаборатории-то закрыли.

— И правильно сделали! — Георгий Константинович голову задрал, глянув поверх наших голов. — Вот к чему вольномыслие привело…

Рукой махнул куда-то вдаль, развернулся и удалился прочь, будто на этом его миссия и окончена.

— Живой? — уточнил Демидов и, не дожидаясь ответа, сгрёб меня в объятья. — Живой.

— Пока ещё да.

— Не шути так, — он мотнул на Никиту. — Его троюродный брат погиб…

— Как? Чтоб, извини, Никит. Это я сдуру.

— Да ничего… мы не особо дружили, но… про взрыв читал? — Никита подхватил сумку, выданную сестрицей. Не сомневаюсь, что помимо новой формы и подаренных директором книг в ней найдутся вещи и поинтересней.

Может, пироги.

Или вот шанежки. Или ещё что-нибудь такое, домашнее и способное унять душевные терзания, вызванные моим досрочным возвращением в школу.

— Читал. Насколько знаю, это… из того… дела?

Я не был уверен, что могу им сказать. Не из недоверия. Им доверили тайны пострашнее, но здесь, в стылом опустевшем саду, который за пару дней умудрился потерять все яркие краски, было… неспокойно, что ли?

Орлов кивнул и продолжил. Говорил он быстро, резко, отрывисто.

— Ему поручили помогать жандармерии. Он не слишком обрадовался. Он всегда относился к ним с презрением. А тут… но жандармерия, как я слышал, не справляется. Вот военных и привлекли. Его задачей было — солдат в оцепление поставить, чтобы никто не ушёл. А он, когда в доме отстреливаться начали, щит поставил. И потом уже в дом пошёл. Помогать. Щитом жандармов прикрывая… а дом и рванул. Там столько динамита оказалось, что… там теперь яма. Никто не уцелел. Щиты снесло взрывом. Ему орден дадут… посмертно.

Невеликая радость. Ни погибшему Орлову, ни семье.

— Он женился полгода тому. Невеста в положении… мы её, конечно, не бросим. Но…

Но и мужа не замените.

— Об этом в газетах не писали, Сав. И не напишут. Но… он не один такой. Есть другие… из полиции пятеро погибло. Солдаты. Два офицера. Теперь им запрещено лезть в дома. Приказ окружать и не позволять вырваться. А там уже ждут особую бригаду, которая щитами давит. Отец меня сюда отправил, чтобы я тоже не вляпался. Чтобы… стычки, слышал, по всему городу… войска подтянули. Якобы учения, на случай прорыва, как тот, недавний.

Толковое объяснение. Я бы и сам, возможно, поверил.

— Только это ни хрена не учения… жандармов и военных в городе столько, что скоро будет больше, чем людей. Я и половины не знаю, но что знаю…

Он вдруг осёкся, резко обернулся и бросил:

— Ладно. Об этом не здесь, — бросил Орлов. — И там тоже помалкивай…

И мотнул в сторону пансионата.

Это здание тоже выглядело теперь серым и тусклым. И даже свет в окнах не способен был придать ему жизни. Стены блестели. Дикий виноград, вместо того, чтобы полыхнуть алым и жёлтым, побурел. Листья слетали на газон и их никто не спешил убирать.

Странно.

Меня ведь не так долго не было.

— Синодники тут всё облазили, — пояснил Демидов. Он встал слева от меня, а Орлов — рядом с Метелькой, будто прикрывая нас от невидимого врага. — Искали, отчего прорыв случился.

— И как?

— Не нашли. Но устроили зачистку и такую… в общем, виноград, как я слышал, корчевать придётся. Вроде всё, с концами сгорел. Потом ещё полиция прошлась, жандармерия… после родители приезжали, слышал, многих решили забрать от греха подальше.

Понимаю.

Я бы тоже забрал, будь у меня ребенок.

— Школу-то не закроют? — уточнил я на всякий случай. Оно, конечно, можно ворчать и плеваться от этой учёбы, но я в достаточной мере взрослый, чтобы понимать: школа-то неплохая.

Отличная по здешним меркам школа.

И никого линейкой по пальцам не лупят, не порют и не водят по коридорам с табличкой на шее или шапкой дурака — Метелька успел понарассказывать, чего в других творится. И потому теперь стало не совестно, а страшно.

Я ж в другой не уживусь.

Точнее иначе, если меня попытаются выпороть, я… в общем, беда будет. Определённо.

— Савка! — из дверей вылетел Серега и повис на шее. — А мы вот тут…

— Вот под дождь чего соваться, — проворчал Орлов. — Говорю ж, никуда он не денется. Приведём.

— Да просто… мы ждали, ждали… — Серега смутился. — А вас всё нет и нет. Волноваться стали.

Елизар, по привычке скрывавшийся в тени, кивнул. Мол, так всё и было.

— Да и какой тут дождь. Ерунда, а не дождь! — отряхнулся Серега.

— Может, и ерунда, но холодная. Соплями обвесишься…

— Не обвешусь! Елизар подлечит. Правда?

— Постараюсь, — ответил Елизар, пытаясь держаться отстранённо и по-взрослому. Не выходило.

Постарается он…

— Я рад вас видеть, — я обнял и Серегу, и Елизара сгрёб, который сперва напрягся, но получив щелбан от Метельки, выдохнул и расслабился. — Соскучился — страсть!

— Мы хотели приехать, навестить. Но самих теперь из школы не выпускают. Матушка писала, что будет занята. И чтобы я вёл себя хорошо. Алексей Михайлович тоже записку прислал, что ты скоро вернёшься. И тоже просил из школы не уходить. Вот!

Серега подпрыгнул.

— И ещё написал, что гордится мной!

— Есть с чего. Кстати, ваш проект как?

— Почти готов! Точнее был уже совсем готов. Но лабораторию закрыли, и нам теперь негде. А ещё там Синодники были, светило так, что прям сквозь стену пробивало, а потом оказалось, что все артефакты и сгорели. Надо наново всё делать. Я думал, что вообще конец. Ни расчётов, ничего. Но у Афони черновики остались. И мы расчёты восстановили. А вот прототип совсем всё. Надо новый делать. А как сделаешь, если из школы никуда нельзя? А в школе ничего нету? Яр предложил у них всё доделывать! Но если я поеду, то получается, что нарушу слово. Я ведь обещал матушке никуда не ездить…

— Думаю, к Демидовым можно, — сказал я. — Ты ж не один поедешь. Все вместе. И под охраной. Правда, Никит.

— А то, — отозвался Орлов. — Между прочим, наши лаборатории не хуже, но…

— Не хуже, — Демидов кивнул. — Только вы пока заняты, а у нас будет, кому за нами приглядеть. Так оно надёжней.

Внутри было сыро.

Как-то пусто.

Гулко.

И тихо.

— Пошли в столовую, — Никита отнёс сумку в нашей с Метелькой комнату, в которой ничего-то не изменилось. Странная штука, время. Вроде бы головой понимаешь, что отсутствовал пару дней, а вот поди ж ты, ощущение, что на год уезжал, если не на два. — К ужину лучше не опаздывать, а потом и поговорим.

И мы пошли.

Ужин…

Что сказать.

Пустые столы. И пустота множит каждый звук, порождая эхо. Ученики, которые остались при школе, чувствуют неладное. И потому тихи, многие вовсе сжимаются, будто желая стать меньше, незаметней. А на лице Георгия Константиновича, приглядывающего за всеми, проскальзывает выражение тоски.

Он будто уже смирился с тем, что так оно и будет.

— Чтоб, — пробормотал Метелька, принимая тарелку с дымящейся кашей. Вот что не изменилось, так это еда. Добротная и в количестве нормальном. — А не закроют?

Кажется, подобного исхода опасался не только я.

— Не-а, — Серега ответил первым. — Матушка говорит, что наоборот.

— Это как? Сильнее откроют? — Метелька откинулся на стуле, обводя столовую взглядом. — Или чего?

Серега, наклонившись, произнёс:

— Сюда отправят учиться цесаревича…

Чего⁈

Да они издеваются, или как? Это вообще…

— Не наследника. Младшего. Алексей Михайловича сказал, что это будет полезно, что… в общем, что если учиться во дворце, то ничего кроме дворца знать не будешь.

Я, кажется, язык прикусил от нервов.

Мне сюда ещё только царевича не хватало. Для полноты ощущений.

— Но это уже после выставки, — добавил Серега.

Твою же ж… рука дёрнулась, чтобы перекреститься. Хоть что-то хорошее, а я уже испугался, что прямо сейчас и отправят. Нет уж… а после выставки — пускай. Эту выставку пережить бы.

— И когда об этом узнают, — протянул Орлов с усмешкой, — то гимназия станет не просто популярна… многие, кто забрал детей, локти себе искусают. Это ж какая возможность!

— Дожить бы до неё сперва, — буркнул я. — И до выставки…