Глава 11

Среди инородцев Якутской области, как передает «Якутская Жизнь», существует несколько устаревшей для нашего времени обычай — продавать детей в рабство. Делается это бедными родителями под видом отдачи «на воспитание» За отказ от родительских прав выдается покупателем 10 −50 ₽ за ребенка. Продаются дети обыкновенно в рабочем уже возрасте — не моложе 10 лет. Положение проданных «воспитанников» газета рисует поистине рабским. Избавляются от него девочки лишь выходом в замужество, а мальчики иногда со смертью «воспитателя-рабовладельца».

Москва

— И вот они собираются взять и поменять отчество! — мы с Евгением сидели на лавочке. Лавочка пряталась под навесом, и потому серые струи воды стекали, отрезая нас от внешнего мира. И казалось, что нет его вовсе, а существует лишь этот вот маленький кусочек между сырой стеной и пеленой дождя. Сюда я выбрался сам, а Евгений, как и предполагал, выполз следом.

Выглядел он погановато.

— Разве так можно⁈ — воскликнул я возмущённо и удержался, чтоб за сердце не схватиться.

Всё же это было бы перебором.

В госпитале Николя своею волей оставил меня до вечера. Мол, понаблюдать. Ну и пообщаться с Евгением, который просто обязан был проверить, насколько у него всё получилось. Конечно, эта идея никому не нравилось. И теперь я чуял пристальный взгляд Бучи, которая, пусть держалась в отдалении, но явно была готова вмешаться.

Не вмешивалась.

Крепкие у моего братца нервы. Я бы так не смог. Наверное. Одно дело собой рисковать, а другое, когда вот кто-то…

— Соглашусь, это некрасиво, — Евгений накинул поверх халата шаль. Но от холода это не спасало.

Дождь просто начался и такой вот осенний, мелкий и стылый, который грозил затянуться не на часы — на дни, если не на недели. Резко похолодало. И даже в лужах мне чудились серые искры первого льда.

— Вот! Я тоже им сказал! Это же отец! Как можно отказываться от родного отца⁈

Надеюсь, я не слишком переигрываю. Всё-таки актёр из меня, мягко говоря, посредственный. Но Евгению, кажется, крепко не до оценки моих способностей. Он втянул голову в плечи, руки упрятал в подмышки, сгорбился, ссутулился, но пытался улыбаться. Было видно, насколько тяжело даётся ему эта улыбка. Кривая вышла. Будто приклеенная к серому этому лицу.

— Ты прав, Савелий, — выдавил он. И голос стал сиплым. — Это очень непорядочно с их стороны.

И я поспешно киваю.

— Я им говорил. Так и говорил! А они ни в какую. Тимоха прям весь из себя главу рода строит, а Танька ему только поддакивает… — моё тихое бухтение вплетается в шелест дождя. А Тьма, дотянувшись до Евгения, тащит из него силы. Тоже по капельке, но приходится смотреть, чтобы не увлекалась. — Это же настоящее предательство!

— Тише… всё образуется, — он выдыхает и срывается на кашель.

— Ты плохо выглядишь. Простыл, да? Тут такие сквозняки, жуть просто. Я мёрзну тоже. А говорят, что надо терпеть. Вот дома у меня пуховое одеяло было! И перина… не хочу в гимназию.

— Надо.

— Они меня бесят.

— Кто?

— Да все… особенно латынь, — врать надо с толикой искренности, а ничего более искреннего, чем моя нелюбовь к латыни, я не мог придумать. — Вот ты даже не представляешь. Как подумаю, что возвращаться туда, прям передергивает всего! А они смеются. Думают, что я тупой. А ты любил учиться?

— Не очень, — Евгений ответил не сразу. — Латынь так просто ненавидел.

Врёт.

И снова это ощущение, что я слышу его ложь. А он мою? Если так, то надо аккуратней.

— С даром тоже неладно. У меня сила есть, много, а вот по-тонкому работать не получается.

— А друзья твои что говорят?

И взгляд искоса. Внимательный такой.

— Ну… говорят, что потом научусь. Так-то они неплохие… даже наоборот. Орлов шебутной, Шувалов весь из себя аристократ…

Правду говорить легко и приятно, но вот Евгений устаёт её слушать. И щёлкает пальцами.

— Смотри на меня.

Я смотрю.

— Не моргай.

Я чувствую давление его воли, и силу, что норовит пробраться под кожу. И снова всё плывёт, что пугает, но я сдерживаюсь. Только Тьма с ворчанием спешит укрыть мой разум. Теперь я ощущаю и это, туманом внутри себя.

— На самом деле твои друзья тебя презирают, Савелий, — голос звучит сипло. — Они смеются над тобой, когда ты этого не видишь. А для забавы притворяются друзьями. Всё, что они делают, исключительно для веселья. И чтобы поиздеваться. Потом, когда ты не видишь.

Сволочь.

Вот кто бы знал, до чего сложно просто сидеть и пялится, разыгрывая болванчика.

— Никому из них нельзя верить. Никому из них нельзя рассказывать. Обо мне. О Василии. Ни о чём.

Он шмыгнул носом и спешно прижал к ноздре рукав.

— Ты вернёшься в школу. Ты будешь учиться. И будешь притворяться, что веришь им. Ты будешь слушать, что они говорят. Постараешься держаться поближе. Втереться в доверие. А потом расскажешь мне. Отомри.

И щелчок по носу.

Я моргнул.

Перед глазами плыло, но в голове было пусто и ясно, а ещё злость закипало. Вот… ну ладно, я многое могу понять. И борьбу, и интриги, и комплексы их с карьеризмом. Но вот промывать мозги детям — это чересчур.

Совершенно точно чересчур.

— Сав, ты как? С тобой всё хорошо? — и ведь, скотина этакая, заботливость разыгрывает, участие.

Интересуется прям душевно.

— Я… что? Не знаю, голова как-то болит…

— Это бывает. Пройдёт.

Зато и ему досталось. Вон, к носу платок прижал.

— А с тобой что?

— Ничего, — резковато ответил Евгений, несколько выпав из образа. — Приболел… у меня с детства кровь носом шла. Семейное.

Интересная оговорочка.

— А… а расскажи о нём? — попросил я.

— О ком?

— О моём отце.

— А сам ты не помнишь?

— Нет.

Кажется, мне удалось его удивить.

— Я болел, — сказал я. — Мозговая горячка. Тогда мама уехала. Мы с ней уехали. Куда-то. Тоже помню плохо. Я ведь долго проболел. И потом вот… вроде как даже чуть не помер. Но не помер.

— А дар у тебя тоже тогда открылся?

— Наверное. Я просто уже толком помнить начал, когда в детском доме оказался, — причём чистую правду говорю, и он это чует, как я чую его силу.

Ну и не только я.

Кажется, тени к менталисту тоже симпатией проникаться начали. Вот видите. Если человека не сразу есть, то его на дольше хватит.

Тьма, кажется, задумалась, оценивая перспективу. А вот Призрак явно не был согласен. Он бы предпочёл сразу.

— Это… интересно.

Ага, очень интересно.

— Ты обижен на отца? — уточнил Евгений.

— Раньше был, — сказал я, причём опять же чистую правду.

— А сейчас?

Папенька — тварь, которая с человеком только внешнее сходство сохранила, а на тварей не обижаются. Но и быстрая пылкая любовь сейчас — не то, что должно быть. Потому я ответил честно:

— Не знаю. Странно всё так. Он… ну почему он уехал? Бросил нас? Маму? Где он был, когда я болел? И когда в детском доме? И потом? Там ведь так… плохо… — я обнял себя, вспомнив Савку. Растерянного. Не понимающего, что происходит.

Евгений кивнул, как показалось, вполне ответом удовлетворённый, и пояснил:

— У него были причины оставить тебя и твою матушку. Он попал в сложную жизненную ситуацию.

Я скорчил рожу и отвернулся.

— И да, когда-то я тоже обижался на отца, — Евгений тронул мое плечо. И снова укол силы, слабый, едва ощутимый.

— Почему? — я повернулся к нему.

— Почему… — он запрокинул голову и зажал переносицу пальцами. — Сперва потому что он всё время был занят и не мной… мама рано нас оставила.

— Тоже умерла?

— Нет. Уехала. Просто однажды ушла из дома и всё. Ни вещей не взяла, ни меня… я рос в доме у прадеда, потому что отец был занят, ему не до меня. А прадед считал и отца, и меня ошибкой природы. Не подумай, надо мной никто не издевался. Во всяком случае из взрослых. У меня и за семейным столом место имелось. На самом краю. И когда кто-то прадеда не слушал, тот хмурился, указывал на меня и говорил. Посмотрите, мол, к чему приводит самовольство и непослушание!

М-да, так себе педагогический приём. Не знаю, как на других, но на Евгения он подействовал.

— А меня в детском доме били, — пожаловался я. И Евгений вздохнул.

— Мне тоже доставалось. Не от прадеда, а… дети быстро понимают, кто есть кто. Кто будущий хозяин, а над кем и подшутить не грех. И за это ничего не будет. А чем дальше, тем сильнее видна разница, и тем меньше шутки походят на шутки… но это ничего. Я привык. И научился отвечать, но так, чтобы не вызывать гнев деда… прадед тогда скончался, а дед любил нас с отцом ещё меньше.

Слушаю.

И внимательно слушаю, ведь это тоже часть истории.

— В целом было даже терпимо. Но потом случилось кое-что…

Он замолчал.

— Что? Извини, если ты не хочешь…

— Да… уже пережил. Почти, — а вот это ложь и явная, но Евгений кривится, окидывает меня взглядом и продолжает. — Я влюбился. В неё сложно было не влюбиться. Красавица редкостная. А ещё умница. И добрая. Она была старше на пару лет меня. И её прочили в невесты моему троюродному брату, но он её не был достоин. И однажды я набрался смелости признаться ей. Мне было пятнадцать. Как тебе.

И закончилось всё, чую, хреновато.

— Она выслушала меня…

— Посмеялась?

— Нет… не посмеялась. Говорю же, она была умна и добра. Человечна. И со мной держалась мягко. Она сказала, что я слишком юн. Что мне нужно вырасти. Встать на ноги… что она не любит меня. Однако я видел, чувствовал, что она не любит и моего брата. Я спросил, почему она принимает его ухаживания. А она ответила, что таков её долг перед семьёй. И что мой брат — отличная партия. Он наследник. Он силён. Перспективен. Его дар ярок…

— А твой нет?

— Этого она не сказала, — криво усмехнулся Евгений. — Но иногда слова не нужны. Я и без того знал, что дара во мне — слабая искра.

Но из этой искры как-то да разгорелось пламя.

— Знаешь, именно тогда я понял, насколько это всё… неправильно! Несправедливо! Она выходила за него потому что он наследник. Но ведь на его месте должен был быть я! Это мой дед был старшим в роду. И он должен был сменить прадеда. А мой отец — стать следующим, и я после него…

Ну да, конечно, высшая справедливость, как она есть.

И личные обиды, что справедливость недостаточно справедлива. И догадки мои подтверждаются.

Роземский.

Евгений — тоже Роземский.

— И в чём вина моего деда? В том, что он выбрал ту, которую любил?

В том, что пошёл против правил. Это в любом мире и в любое время чревато. У кого-то да, получается сломать систему и создать новую. Но большая часть вынуждена платить за попытку. И дорого. Но молчу. Слушаю. Киваю. А вот интерес у меня неподдельный.

Сочувствие?

Ну… наверное, я сочувствую тому пареньку, который выслушивал всё это. Но Евгений — уже не он.

— Не знаю, как об этом разговоре узнал мой братец. Но он нажаловался своему отцу, а тот — деду.

— Скандал случился?

— Ещё какой. Мне в лицо заявили, что долгие годы терпели и меня, и моего отца, который был живым свидетельством позора. Тёмным пятном на репутации рода. Живым свидетельством безумия, в которое впал мой дед. И что нас изначально не стоило пускать на порог, но приличия… правила… люди бы не поняли, откажись они принять родичей. В этом всё дело, Савелий.

Стеклянные глаза его ожили на мгновенье.

— С малых лет я слышал о том, что такое род. Что силён он своим единством. Что мы все, не важно, кто и как, но одной крови, а потому должны служить на общее благо. И я верил в это. Не скажу, что эта вера была пылкой, но она была. И думал, что, возможно, так и надо, так и правильно. Что во главе стоят те, кто силён, кто способен проложить путь в этом мире, позаботиться о прочих.

— А на деле?

— А на деле нас приняли не потому, что мы родная кровь. Нет… нас приняли потому что соседи не поняли бы, отвернись они. Отца ведь не изгоняли, не отрезали. А значит, и мы — Роземские…

— Что люди скажут…

— Что? — он моргнул и пламя ярости погасло.

— Есть те, кто живёт с постоянной оглядкой на соседей, знакомых. Чтоб выглядеть в их глазах… ну, благородней? Лучше?

— Ты точно уловил мысль, — Евгений протянул руку, но касаться не стал, снова спрятал в подмышки. — Ты очень умный мальчик. Я был куда наивней в твои годы.

Он подкрепил слова толикой силы, которую Тьма всосала с благодарностью. Ну да, лесть — это тоже поводок.

— Именно тогда мой настоящий дар и очнулся. Я вдруг отчётливо понял, что эти люди, которые называли себя моими родственниками, на самом деле меня ненавидят. И презирают. И в целом я им внушаю глубокое отвращение. При первом пробуждении дар выплёскивается… в общем, тогда всё воспринимается очень остро. А меня и не готовили к тому, что подобное возможно. Меня считали целителем, как они, только никчёмным. Бездарью. Таким, на кого не стоит тратить силы. Это я тоже понял там, в тот день. Тогда я полностью погрузился в их эмоции, в их чувства. Я задыхался в них. Я терял себя, свою личность. И сам к себе начал испытывать и ненависть, и отвращение. И заодно вспомнил каждое сказанное слово, каждый упрёк, каждую, как мне казалось, шутку…

— И что ты сделал?

— Ничего, — он зябко повёл плечами. — В тот момент я не справился с даром. Я просто лишился чувств. И… да, это было к счастью. Будь я крепче, опытней. Пойми, что происходит, мог бы их убить… причём непроизвольно. Дар в момент прорыва повинуется не воле, а потаённым желаниям. Но тогда страх стёр все желания… а потом я свалился в лихорадке. Нервное перенапряжение сказалось. Тот период помню отрывками. Я приходил в себя в пустой комнатёнке, слабый и обессиленный. Звонил в колокольчик, но… прислуга в доме очень чётко улавливает настроение хозяев. Хороший слуга, как собака, знает, на кого можно скалить зубы, а кого стоит приветить улыбкой. Я был никем. Даже не так. Я был… лишним. Тем, кто вызвал гнев и недовольство. Тем, кого считали помехой. И кому следовало бы умереть, если не во младенчестве, то хотя бы сейчас.

— От мозговой горячки?

— Это… да, пожалуй, подходит. По-простому, но достаточно точно описывает суть. Ко мне не подходили. Я мог обмочиться и до вечера лежать в мокрых простынях, изнывая от жажды и голода. Мои родные, отличные целители, не спешили помочь. И ладно, если бы речь шла о нервном перенапряжении, здесь и вправду целители бесполезны. Но они не могли не понимать, что такое холод, истощение… окна были приоткрыты. Чтобы воздух в комнате не застаивался. А камин не разжигали. Излишний жар вреден.

— А не кормили, чтобы не перегружать желудок?

— Не спрашивал. Наверное.

— Это убийство, — причём тут я душой не кривил.

Действительно убийство.

А ещё ответ, как сделать из человека монстра.

— Да, — спокойно ответил Евгений. — Просто… такое, которое не своими руками. Всё-таки целителям не подобает мараться. А вот постоять в стороне, позволив организму самому справиться… и я справлялся. Дар защищает своего носителя. И помогает. Сперва я понял, что ощущаю людей. Тех, кого нет в комнате. И довольно ясно. Не мысли, но настроение, эмоции. Потом я решился позвать на помощь и был услышан. Слугами. Мне стали приносить еду и менять одежду. Закрыли треклятое окно. Согрели комнату. Моя телесная беспомощность вынуждала дар действовать.

Слушаю не только я. Буча подобралась ближе, её по-прежнему не видно. Но она здесь.

— Я не очень понимал, что происходит, но уловил закономерность, что свои желания можно вложить в другого человека. И он исполнит. Худо-бедно исполнит. Но всё одно я поправлялся медленно. Дар тянул силы из тела, а тело было не в лучшем состоянии. Потом я узнал, что провалялся в лихорадке неделю… неделю, Савелий. И как понимаешь, за эту неделю тело иссохло. Дар жарил изнутри. Вымучивал. Меня буквально перекраивало наново, но никто из моих так называемых родных не попытался помочь… хотя бы облегчить мои мучения. Я восстанавливался потом больше года. Мой отец обращался к целителям. К другим. К тому же Бестюжину… его ведь уже нашли?

— Да, — врать не вижу смысла. — Его убили. Буквально всего истыкали… жуть.

— Он предал тех, кто в него верил. Увы, это расплата.

— А потом одели и усадили в кресло.

— Уверены?

— А то. Николя сказал, что в костюме дырок нет, а в теле есть. Но возле дырок нет крови. Так что…

— Может быть… я знаю, что молодые отличаются от нас. В них больше обиды. Больше ярости. Мы были другими. Мы никому не желали зла, но Бестюжину было мало реформ. Он всегда хотел большего. И теперь поплатился.

Ну-ну, внушай мысль. Я послушаю, покиваю.

— Отец меня забрал. Ему ведь даже не сообщили, что я болен. Потом… я попросил… внушил слуге мысль связаться. Сказать. Он узнал и сразу приехал за мной. Да… и знаешь, никто не вышел нас проводить. Ни извиниться, ни… мы будто умерли для рода. Подозреваю, что если бы можно было изгнать нас без потери для репутации, они бы это сделали, — он посмотрел на руку, которую стиснул в кулак.

— А надо мной только посмеиваются, — пожаловался я. — Хорошо им. Тимоха здоровый. А Татьяна вон… вся из себя. Замуж собирается. За Николашу.

Я скривился.

— Он ей не подходит, — произнёс Евгений, раскрывая пальцы.

— Почему?

Молчание.

— Ты бы мог залезть ей в мозги и всё переиначить, — выдвинул я теорию, осторожненько так, а то мало ли, вдруг и вправду залезет и править начнёт.

Хотя… нет, не в нынешнем состоянии. Не знаю, мы ли это с ним сотворили, или Николя тоже приложил руку, но выглядел Евгений так, что краше в гроб кладут.

Молчит.

Не отвечает. Ладно, разовьём тему в другом направлении.

— Николя правильный вроде как… помолвка… вот Тимоха подаст прошение, что Громовы не померли. А он с Карпом Евстратовичем знакомство водит. И с Алексеем Михайловичем, который вообще подле государя…

— Слышал, что и ты с ним знаком.

Тему копания в чужих головах Евгений предпочёл не развивать. Тоже интересно.

— Ага. Случилось. Я, когда к Громовым ехал, то с ним и познакомился. В поезде. Там на поезд напали. Ну и его убить хотели. Алексея Михайловича. А потом ещё в госпитале судьба свела, вот… ну, когда он нечеловеком сделался.

Поверит?

Кстати, не вру, если так-то. И Евгений, пусть запоздало, но кивает. А я развиваю тему.

— Он поможет Тимохе с родом. Так-то им пока не до Громовых, конечно. Слышал, что при Бестюжине бумаг нашли много. Ну и разбираются, значит. Что за бумаги и прочее всё. Вот. Аресты начались…

— Это хорошо… — сказано было тихо и с улыбкой.

Что-то, сдаётся, в мозгах этого Евгения совсем неладно. Уж больно улыбочка эта странна.

— А почему отец сразу к жандармам не пошёл? — задал я очередной глупый вопрос. — Если он сказал мне про Бестюжина, а я вот Алексею Михайловичу… он же ж мог и сам. Или вот о встрече договориться? Тогда б он героем был.

— А ты герой?

— Не. Я так… просто интересно.

— Моего друга, как и меня, предавали. И порой — близкие люди. Так что, думаю, ты понимаешь, что в подобных обстоятельствах он просто не захотел рисковать. Но и без того всё получилось правильно.

Киваю. И уточняю.

— Он вернётся?

— Обязательно, Савелий. И ты ему в этом поможешь. Мы оба ему поможем.