9

В середине апреля, мне прислали повестку с требованием явиться в военкомат, для прохождения медицинской комиссии. Начальник автоколонны схватился за голову.

— Еще одного забирают! А мне что делать? Кто уголь возить будет? Опять баб за руль сажать, так они же кроме как рулить ничего другого не могут⁉

Я послушал его речи, пожал плечами и отправился проходить медицинcкую комиссию в медсанчасть военного городка. Там меня послушали, измерили давление, взяли анализы крови-мочи-кала, и отпустили восвояси, сказав, что вызовут повесткой. Вопросов о том, где я желаю служить, никто не задавал. Куда пошлют туда и отправишься. С работы я уволился, хотя начальник автоколонны, даже не просил, а требовал, чтобы до призывая я продолжил работу, мотивируя это тем, что обязан при увольнении месяц отработать. Мне же хотелось немного отдохнуть перед уходом в армию, да и собственно я не видел в том большого смысла. Я, что папа Карло, чтобы вкалывать за идею, в то время, как сынок начальника сидит в конторке учетчика, хотя права у него тоже имеются на руках. Одним словом, послал его лесом, и пригрозил пожаловаться в военкомат. Это по собственному желанию сейчас уволиться было практически невозможно, из-за какого-то там постановления, а по призыву в армию, увольняли без слов.

Долго отдохнуть не получилось, уже через неделю, я вновь прибыл в военкомат, где в компании десятка местных парней, услышал о том, что нас направляют на службу в учебную роту Кёнигсбергского пограничного отряда. Удивление, появившееся на моем лице, скрыть было просто невозможно. Это что получается, меня решили отправить в Европу, в Калининградскую область? Оказалось, все гораздо проще. Отправляли меня в Кёнигсбергский ордена Красной Звезды пограничный отряд, который формировался на основе 33-го мотострелкового полка войск НКВД СССР. В апреле 1945 года, он участвовал в штурме города-крепости Кёнигсберг. Поэтому первого мая 1945 года чтобы увековечить отвагу и самоотверженность советских воинов полку присвоили почётное наименование «Кёнигсбергский». В сентябре 1945 года, когда формировали Камчатский пограничный округ, в его состав и вошёл Кёнигсбергский ордена Красной Звезды пограничный отряд. В августе 1946 года отряд прибыл в бухту Провидения для охраны северо-восточной границы СССР. И дальнейшую службу, мне предстояло провести именно там.

Перед самой отправкой встретился со знакомым лейтенантом. Тот явно пер в гору, получив очередное звание. Он самостоятельно вызвал меня из толпы призывников, и отведя в сторонку сказал, что замолвил за меня словечко, и что служба мне понравиться.

— Как сыр в масле будешь кататься! — ободряюще произнес он. — Застава небольшая, командир заставы знакомй моего отца. В общем не пожалеешь. Вначале правда учебка, но это ненадолго.

Я тут же вспомнил белую полярную лисицу. У военных всегда было несколько извращенное чувство юмора, и подобное напутствие, скорее сулило новые испытания, для моего организма «измученного нарзаном» или точнее тайгой. Похоже мне предстоит что-то похлеще пройденного. Так оно в общем-то и вышло. Уже на следующий день, нас погрузили в самолет, и отправили в бухту Проведения. На северо-восточной стороне пролива располагался военный городок со смешным названием Урелики. Что именно означает это слово, никто не знал, или не хотел говорить. Но, все были уверены, что хорошее место так бы не назвали. В самом поселке Проведения, расположенном через залив, предпочитали говорить — «на той стороне», имея ввиду находящийся здесь военный городок. Вот уж о чем я мечтал меньше всего, так попасть служить в такое место.

Однажды, еще в своей первой жизни, служа во внутренних войсках, попал в командировку в Москву, и пару дней пришлось провести в головном полку нашей дивизии. Конечно люди ко всему привыкают, но в моих глазах это было каким-то ужасом. Жить два года, строго по уставу, показалось мне диким ужасом. В Воронежском полку все было гораздо проще, и как-то по-домашнему, что ли. А здесь, все четко, как прописано в уставах. При встрече с военнослужащим, пусть даже одного с тобой звания, солдатики переходили на строевой шаг, отдавая честь. Все перемещения по территории только в строю или бегом. Посещение курилки строго по расписанию, а личное время отводится для приведения в порядок собственной формы одежды и изучения уставов. И никак иначе. Поход в столовую строем, и строго по команде. Вошли, выстроились у прохода, сержант дает команду: «Занять место у стола», затем: «Приступить к приему пищи» и ровно через двадцать минут: «Завершить прием строиться в проходе» и строем на выход. Успел, не успел поесть никого не волнует. И так во всем. Просто жуть!

И в Уреликах, все было точно так же, хорошо хоть предполагалось, что это ненадолго. Карантин, уставы, принятие присяги и распределение по местам будущей службы. Хотя, если учитывать «обещание» спасенного лейтенанта, ждать меня, может что угодно. Вот только если для офицера служба в городе — это действительно радость, то для рядового состава, наверное, не самое лучшее место службы. Вдобавок ко всему, вдруг выяснилось, что служить мне предстоит не два года, как в будущем, а все три. И это еще хорошо, что попал я не в Морской флот, на котором служба проходит в течении четырех лет, а в некоторых частях и все пять. Одним словом, живи и радуйся.

Учёба пролетела как один день. В общем-то ничего нового для себя я из нее не вынес, разве что уставы пограничной службы, имеют некоторые отличия, в остальном все тоже самое. Мое умение стрелять и попадать в цель было тут же отмечено, и это вылилось в дополнительном месяце подготовки. Что не помешало мне в канун празднования Победы в Великой Отечественной Войне, принять присягу, возле памятника героям революции, освобождавшим Чукотку от белогвардейцев. Во только, в то время, как вся моя партия новобранцев, с которыми я прибыл сюда для прохождения службы, уже поразъехалась по заставам, мне пришлось еще целый месяц торчать в учебном полку, проходя дополнительные курсы снайперов. и вдалбливать в свою больную голову, все эти таблицы, поправки, коэффициенты и расчеты. С одной стороны, это было даже интересно. С другой, судя по рассказам временных сослуживцев, перспективы у меня не самые радостные. На заставу положен один единственный снайпер, и большая часть застав ими не укомплектована. Так что пошлют туда, где не хватает стрелка, а не туда где было обещано «сыром в масле». Впрочем, я не особенно заморачивался всеми этими проблемами. Выбирать место службы все равно прерогатива начальства, куда пошлют там и буду служить.

Семнадцатого июня, я наконец сдал экзамены, получил значок с цифрой «3» на голубом фоне пятиугольника, и отметку в военном билете о том, что я прошел снайперскую подготовку и с этого дня являюсь «стрелком-снайпером третьего класса». Начиная со второго класса, будет идти доплата к воинской специальности согласно норм денежного довольствия, правда до этого момента, нужно отслужить полгода,без нареканий, и сдать очередные экзамены. и тогда вместо трех рублей и восьмидесяти копеек, я стану получать на два рубля больше. Правда дожить до этого мне не удалось…

…В памяти до сих пор стоит этот гул винтов вертолета, который внезапно сменился оглушительным скрежетом металла о скалы, сильным ударом по голове и потерей сознания. Я помню, как нас трясло в облаке, как пилот пытался выровнять машину, но густой туман и штормовой ветер оказались сильнее. Во время удара о скалы, я потерял сознание, и надолго выбыл из строя. Хотя мне очень повезло. В момент столкновения с землей, я находился в самом хвосте вертолета. Последние дни пребывания в учебной части, вышли очень суматошными, и едва погрузившись в вертолет, я закопался в тюках с овчинными полушубками, которые везли на заставу, и стоило только почувствовать под собой мягкую основу, и тепло исходящее от них, сразу же провалился в сон. Тем более лететь предстояло больше двух часов, и еще на земле, мне посоветовали именно поспать, мотивируя это тем, что все равно ничего толком увидеть в иллюминаторы, будет невозможно. Прислушавшись к доброму совету, в итоге остался жив, в то время как пилоты, и сержант возвращавшийся из отпуска, который в момент столкновения с землей, находился возле пилотской кабины, погибли.

Когда я пришел в себя, вокруг стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь криками тысяч птиц, согнанных со своих гнездовий переполохом, от упавшей машины. Я лежал среди искореженного металла вертолета, который стал братской могилой для моих товарищей. В то время, как у меня, если не считать небольшой ссадины, шишки и боли в голове, полученной от удара обо что-то твердое, не было ни царапины. Выбравшись из обломков вертолета, первым делом огляделся. И судя по тому, что я увидел, радоваться спасению было, пожалуй, преждевременно. Вначале мне показалось, что все хорошо, какое-то предгорье на берегу океана, но когда я добрался до края, вдруг обнаружил отвесные скалы, уходящие глубоко вниз. Причем тоже самое произошло со всех сторон довольно большого поля.

Это был остров, представляющий собой высокую скалу, почти вертикально поднимающуюся вверх примерно на сто пятьдесят метров от уровня моря. Ее верхняя часть была как бы срезана параллельно основанию и представляла собой почти ровную поверхность, с легким уклоном к востоку, размером с футбольное поле. Скальное основание верхней части скалы, имело наносной грунт и сейчас было почти полностью покрыто зеленой травой. Но ничего кроме той самой травы на скале не росло, и потому было открыто всем ветрам. В северо-восточной части имелся невысокий скальный выход. Именно здесь вертолет Ми-4, на котором меня хотели доставить на остров Ратманова, потерпел крушение от удара о скалу. Повезло еще и в том, что к моменту столкновения, в баках вертолета, практически не оставалось топлива, и потому крушение, хоть и унесло жизни трех человек, но пожара не произошло, и потому, большая часть перевозимого им имущества осталось цело.

Позже я узнал, что это Фэруэй Рок. Американская земля, затерянная в Беринговом проливе, в двацати километрах от моего места назначения. По иронии судьбы меня, будущего советского пограничника, снайпера, направлявшегося на остров Ратманова защищать границы Родины, выбросило в тылу «вероятного противника», где нет ни единой души, кроме пернатых. Мой верный карабин Симонова — единственное, что уцелело вместе со мной. Я прижимаю его к себе, как единственного друга. В первые пару дней, очень болела голова и меня подташнивало. Похоже удар при падении вертолета, вызвал у меня сотрясение мозга. Хорошо я знал, как с этим справляться и старался меньше двигаться, благо, что в вертолете имелось достаточно еды, и вещей, чтобы утолить голод и не замерзнуть. Хотя календарь и показывал середину июня, здесь все-равно было довольно холодно.

Кормовая часть вертолета пострадала, гораздо меньше, и поэтому из обломков фюзеляжа и кусков обшивки я соорудил некое подобие убежища, обрушив пару камней и зажав остов вертолета между скал, чтобы ветер не сдул их в океан. Здесь, на Фэруэй Рок, время течет иначе. Дни сливаются в бесконечную череду серых рассветов и ледяных закатов. Иногда я ловлю себя на том, что разговариваю с птицами. Они смотрят на меня своими черными глазами-бусинами, не боясь — они здесь хозяева, а я лишь случайный гость, чья жизнь висит на волоске. По ночам, когда ветер воет в расщелинах, мне кажется, что я слышу голоса ребят. Я закрываю глаза и вижу учебку, стрельбище, где я выбивал «десятки», и мечтаю лишь об одном, чтобы в небе снова послышался гул мотора. Но увы, ничего этого не происходит. Вначале я очень надеялся на то, что мое пребывание здесь на острове не затянется надолго. Ведь должны же искать погибший вертолет с экипажем. Но дни проходили за днями, и ничего не менялось. Казалось, что о нас просто забыли, списав на небоевые потери, и от этого по душе растекалась горечь. Много позже я понял причину этого. Вертолет чудом занесло на сопредельную территорию, что сразу же ставит крест на тщательных поисках. Более того, вертолет сбросило на вершину скалы. Возможно вначале, по просьбе советской стороны, кто-то и появлялся здесь, но обломки искали скорее у подножия острова, и никто не догадался осмотреть его вершину. Или просто не пожелали тратить на это время отделавшись отпиской.

Самое интересное, состояло в том, что я прекрасно видел расположенные невдалеке от меня острова Ратманова, принадлежащий моей стране, и малый Диомид, расположенный в четырех километрах от него. Да и берега Аляски, тоже были заметны в хорошую погоду. Бинокль, который я обнаружил среди перевозимых вещей, имел дальномер, и он говорил о том, что до любого из этих островов, или берегов Аляски, не больше двадцати километров. Помню, надеясь перейти Берингов пролив по люду, я рассчитывал километров на восемьдесят. Сейчас расстояние было вчетверо меньше, но не делалась от этого короче. Лето. Лед сошел, хотя отдельные льдины все-таки иногда доплывали до острова, вот только у меня не было ничего, чтобы как-то преодолеть эти двадцать километров. Разве что вплавь, но вода была буквально ледяной.

Голова наконец пришла в норму, и я наморозившись за эти дни, разводя костерок из дерева ящиков, отправился на поиски дров, которые как слышал частенько выбрасывает океан на прибрежные земли. И хотя в итоге, и их нашел, вот только воспользоваться ими было достаточно сложно. Именно тогда и выяснилось, что скала на которой я оказался имеет больше ста метров в высоту. Сделав несколько попыток, я все-таки нашел спуск вниз, но поднять от подножия острова на его вершину дрова, оказался уже не в силах. В итоге, решил сменить место жительства, перебравшись с самой верхотуры вниз, в надежде на то, что рано или поздно здесь хоть кто-то появится.

У самого берега организовать, что-то вроде стоянки не получилось, а вот с юго-западной стороны острова, примерно на треть от поверхности моря, имелась довольно широкая терраса, где я и решил соорудить для себя временное жилье. Это место мало того, что находилось с южной части скалы, что защищало ее от северного ветра, так и в самой скале, обнаружилась довольно уютная пещерка шагов шести в глубину, и четырех в поперечнике. Именно сюда я и сносил все вещи с вершины скалы, решив обосноваться именно здесь, где гораздо меньше ощущался ветер, который казалось не прекращается не днем, ни ночью.

Терраса еще была хороша тем, что с нее было достаточно легко спуститься к самому берегу, и подняться назад, и именно отсюда был хоть и очень тяжелый, но проход на верхнюю часть острова. И следующие две недели, я посвятил тому, что поднимался на самый верх, набивал два солдатских вещмешка продуктами и другими необходимыми вещами, и осторожно спускался вниз на террасу. Подъем на верх, и спуск вниз, забирали большую часть светового дня. Прибавьте сюда, ненадежную тропу, постоянный веер, который так и норовил сбросить меня со скалы, и холод и вы получите представление об этом месте.

Гораздо проще было с обмундированием. Я просто подтащил тюки в самом краю обрыва, и один за другим скинул их вниз. Конечно один тюков оказался подранным, но в целом, они упали именно туда, куда я и планировал. С едой и медикаментами так поступить я уже не мог, поэтому приходилось все перетаскивать на своих плечах. И когда наконец со всеми этими делами было покончено, я вздохнул свободно, если конечно можно так выразиться.

С телами обоих пилотов и сержанта Захарова я поступил достаточно просто. Выкопать для них могилы, оказалось нереально на скалистом грунте горы. А спустить их вниз, не хватило бы никаких сил. В итоге, я собрал все их документы, в планшет одного из пилотов, тела уложил в оставшейся целой хвостовой части вертолета. Затем прикрыв тела кусками обшивки вертолета, заложил поверх нее камнями, от находящейся неподалеку скалы. Сам планшет с документами, оставил рядом с могилой засунув его в бывший инструментальный ящик, нацарапав на нем слова, говорящие о том, что в нем находится. Сделать что-то большее, у меня просто не было сил. С другой стороны, из живности здесь только птичьи гнездовья, и они точно не смогут добраться до тел погибших. А холод этого места сохранит тела лучше любого специалиста, занимающегося бальзамированием усопших.

Похоронив таким образом ребят, я снял с вертолета все, что могло бы пригодиться мне, для робинзонады на острове. Так передний обтекатель кабины, превратился в что-то напоминающее казан или сковороду, крышки прикрывающие поршневые группы, после долгой отмывки от моторного масла, превратились во что-то, напоминающее котелки. Пара алюминиевых листов, оторванных от обшивки солона, стали легкими перегородками, укрепив которые камнями, для устойчивости, я огородил проем пещеры, оставив только узкий проход. Хотел было вначале приспособить и боковую дверь, сбросив ее вниз со скалы, на себе такую тяжесть тащить было трудно. Увы моей задумке не суждено было сбыться. Порыв ветра подхватил брошенную вниз дверь и забросил ее в море. Вроде и недалеко от берега, но лезть из-за нее в ледяную воду, мне не хотелось, ледяная ванна вряд ли добавила бы мне здоровья. Не остались без внимания, и остатки топлива. Мне удалось в обломках вертолета найти две канистры, в одной из которых обнаружилось моторное мало, а другую я заполнил остатками топлива, и то слил далеко не все, но даже того что слил, должно было хватить надолго, и употреблял все это для растопки костра или освещения в виде сооруженной коптилки.

И наконец окончательно спустившись вниз, стал обживаться. Птицы — кайры и тупики, стали моими единственными соседями, причем весьма полезными, хотя и беспокойными. Они галдят без умолку, их помет покрыл все скалы белым налетом, превращая мой «дом» в подобие склепа. Прибившихся к берегу стволов деревьев оказалось не так много, как я рассчитывал. Что интересно они прибиваются они только с восточной стороны острова. Похоже не севере находится довольно сильное течение, и я не однажды наблюдал за тем, вроде бы плывущее к берегу очередное бревно, вдруг поворачивает в сторону, и уносится куда-то в сторону Чукотки. Кое-что конечно прибивает и к скале, и я сразу же стараюсь вытащить прибитое бревно на сушу, разрубить на части для облегчения переноски, и отволочь к своей пещере. Но все-равно приходится экономить. Именно поэтому, взял за правило разжигать огонь только ближе к вечеру. Для этого из местного камня сложил подобие очага, в самой пещере, установил над ним тот самый обтекатель, и теперь разжигая огонь, одновременно обогреваю свою пещеру и готовлю себе еду. Днем, чтобы не замерзнуть и окончательно не свихнуться, делаю себе запасы еды.

С последней в общем все в порядке. Я научился добывать яйца птиц, рискуя сорваться в ледяную воду. У меня легко получается отстреливать пернатых. Благо, что мой карабин со мной, а среди вещей обнаружился целый ящик с патронами для этого карабина. Патронов хватит лет на сто, хотя я очень надеюсь на то, что меня найдут гораздо раньше. Первое время, с трудом принимал местную птицу, за еду. Мясо кайр и тупиков, сильно отдает рыбой, и первое время, есть его, было противно чуть ли не до тошноты. Яйца были вкуснее, но тоже сильно отличались от куриных, хотя, как сказал один киногерой будущего, жить захочешь, еще не так раскорячишься. В итоге привык и к тому и к другому.

Карабин Симонова, мой единственный инструмент. Я чищу его каждый вечер, хотя стрелять кроме птиц не в кого. Механизм работает безупречно, как часы. Этот звук единственное, что напоминает мне о том, что я все еще человек, а не одичавший зверь. Иногда, когда туман на мгновение рассеивается, я вижу на горизонте тонкую полоску земли. Это наш берег. Там, на острове Ратманова, сейчас, наверное, готовятся к смене караула, пьют чай, обсуждают новости из Москвы. Они даже не знают, что их товарищ, который должен был прилететь с пополнением, превратился в тень на чужом острове. С одной стороны, мне удалось оказаться там, куда я собирался попасть с самого начала. С другой, это не совсем то место куда я стремился. И поэтому мое будущее было не слишком ясным.

Хотя я не терял надежды. Рано или поздно пролив между островом и Аляской замерзнет, и тогда я смогу достаточно легко перейти на ту сторону. Для этого я использовал один из листов обшивки вертолета, соорудив из него что-то напоминающее волокушу. Широкое основание сооруженных саней, позволит мне загрузить их всевозможными припасами, заготовленными здесь, и достаточно легко перетащить все это по льду, через пролив. Осталось только заготовить все эти припасы, и дождаться начала зимы, чтобы быть уверенным в том, что лед сковывающий эти воды, окажется достаточно прочным для перехода

Именно поэтому, я начал вести счет дням, выцарапывая черточки на камне внутри своего убежища. Их уже больше двадцати. При этом я не учитываю первые дни, когда маялся головной болью, и мне было просто не до этого. Но их можно и не учитывать, все равно мне сидеть здесь еще очень долго. По моим подсчетам, выйду я отсюда не раньше ноября, а до него, с момента падения больше ста тридцати дней. Так что торопиться некуда. Мои руки стали грубыми, лицо обветрилось до черноты, а глаза, привыкшие высматривать цель на стрельбище, теперь постоянно сканируют горизонт в поисках спасения. Но спасения нет. Есть только океан, который ревет внизу, требуя моей жизни, и небо, которое равнодушно смотрит на мои попытки выжить.