8

Вещей собралось не так уж и много. Пара костюмов, купленных мною в Оймяконе, обувь, несколько рубашек и нательное белье. Одним словом, чемодан, рюкзак, что прошел со мной всю тайгу и чехол для карабина. Николай Васильевич, позаботился и об этом вписав в охотничий билет своего сына номер моего карабина, в общем практически все осталось законным. Правда в последний момент, я все-таки отдал ему свой наган. Мужчина спросил:

— У тебя точно ничего неотмеченного огнестрельного не осталось. Ведь там пограничная зона, найдут будут неприятности.

Короче, пришлось оставить. Хотя по большому счету он прав. Тем более что наган наверняка числиться на начальнике лагеря, и стоит пробить номера, как залет обеспечен. Мои прежние документы, пришлось уничтожить. Ведь я сейчас выступал в качестве Александра Смирнова, зачем в таком случае, трудовая и справка из детского дома, на имя Алексея Волкова. Пришлось привыкать к новому имени, хотя в обеих предыдущих жизнях меня звали Александром, так что это вполне привычно, а к фамилии приспособлюсь.

Перед самым вылетом, Николай Васильевич, еще раз показал мне фотографию своего друга, и сказал, что тот встретит меня в аэропорту. Так будет проще, тем более, что аэропорт находится на другой стороне пролива. Сейчас там работает зимняя переправа, то есть ледовый мост, позже, будет ходить паром. Вечером мы хорошо посидели за столом, я сыграл несколько мелодий для Марии Федоровны, и на следующий день попрощавшись с нею, сел в коляску служебного мотоцикла Василича, и вместе с ним отправился в местный аэропорт. Лететь мне предстояло почти пять часов. ЛИ-2 довольно тихоходная машина, и основательно устаревшая машина, ее крейсерская скорость не превышает трехсот километров в час, а до Анадыря почти полторы тысячи. Хотя насколько я знаю, самолет до сих пор выпускается на одном из советских заводов по лицензии 1935 года. Прототипом этого самолета был Дуглас ДС-3. И до начала семидесятых будет летать в небе СССР.

Мы тепло распрощались, я сел в самолет, даже умудрился помахать рукой через окошко своему «приемному отцу» и наконец самолет поднялся в небо и взял курс на северо-восток. В самом самолете было ощутимо холодно, и я порадовался тому, что по совету Николая Васильевича, одел на себя кожаные штаны и полушубок. То, что салон Ли-2 негерметичен, я знал и ранее, но никак е предполагал, что эта не герметичность выльется в жуткую холодину, и сквозняки, из всех щелей. А последних хватало, даже чересчур. Да и места, тоже оставляли желать лучшего. Простые металлические откидные сидения, установленные вдоль обеих бортов. Причем, из-за того, что самолет считался почтово-пассажирским, а чаще всего перевозил только почту, стюардесса на борту не предусматривалась. Хорошо взял в дорогу термос горячего чая и беляши из оленины, нажаренные Марией Федоровной, иначе было бы совсем худо. Правда пилоты оказались достаточно добродушными мужиками, предложили при необходимости и закурить, и показали имеющийся в самолете туалет с умывальником. Одним словом, любой каприз за ваши деньги. Билет кстати оказался не настолько дорогим, как думалось, и обошелся мне всего в пять сотен рублей. По сегодняшним ценам это считается недорого.

Впрочем, деньги у меня есть, и их хватает. Из тех пятнадцати тысяч, что я взял в сейфе начальника лагеря, на данный момент, осталось одиннадцать тысяч, и это при условии, что я купил себе всю необходимую одежду и билет на самолет. Хотел как-то отблагодарить Василича, но услышал твердое нет. Уже перед самой посадкой, он пояснил свою позицию.

— Лично мне, ты никто, и звать тебя никак. Так, беглый зэка, одного из лагерей Якутии. То, что тебя амнистировали, ничего не значит. Твой побег, уже тянет на пару лет, вскрытие сейфа, о котором ты говорил, на вдвое больший срок. Еще неизвестно нет ли за тобой трупов. Но за тебя просила Мария Федоровна, чем ты приглянулся ей, не знаю и знать не хочу. Но я люблю эту женщину. Я не смог уберечь ее сына, поэтому она приказала мне дать шанс для тебя. Все остальное зависит только от тебя. На Марка, особенно не надейся. Мы хоть и считаемся старыми знакомыми, но не думаю, что он пошевелит хоть пальцем, в твою защиту, если вдруг за тобой появится, что-то криминальное.

На этом разговор, который заставил меня задуматься, завершился. На работу я разумеется устроюсь, не хочется подводить добрых людей, как и отправлюсь в армию. А вот после службы. Скорее попытаюсь соорудить какой-нибудь несчастный случай, или собственную гибель, все же не хочется подводить людей, которые оказали мне такую огромную помощь. Хотя будущее покажет, что делать дальше.

В Анадыре меня встретил пронизывающий ветер, от которого не спасал даже тулуп. На выходе с летного поля — пограничный досмотр. Сердце колотилось где-то в горле, когда я протягивал документы офицеру. Он листал их долго, хмурясь, сверяя мое лицо с фотографией. В этот момент я перестал дышать.

— Что-то ты не сильно похож. — произнес он хмурясь.

— Я жил в Оймяконе, — произнес я. — А это полюс холода. Температура зимой порой падает до минус семидесяти, какая кожа выдержит такие перепады температур. Сидеть всю зиму дома, не серьезно. Фотография в паспорте сделана в шестнадцать лет. Здесь более свежая. Права получал совсем недавно.

Я протянул пограничнику свое водительское удостоверение. Тот взглянул на фотографию и произнес.

— Цель приезда в Анадырь.

— Работа. — ответил я. — Там, где я жил можно устроиться только пастухом на выпас оленей, все остальные места заняты, да и туда в основном берут якутов. Да и жизнь в поселке где не больше ста человек населения, не дает никаких перспектив на будущее. А здесь живет друг отца, он обещал помочь с жильем, пропиской и работой. Пока молодой, решил поискать что-то более перспективное.

— Запрещенные вещи есть?

— Откуда? Я знал куда еду.

— Предъявите к осмотру оружие и разрешение.

Я положил на стол чехол, расстегнул его и показал находящийся там гражданский вариант карабина Симонова, заодно указав на отметку в охотничьем билете.

— Патроны.

— Отсутствуют.

Николай Васильевич, посоветовал не брать их с собою сказав, что проще купить там, чем что-то доказывать. Поэтому претензий сейчас не последовало. На чемодан, пограничник даже не посмотрел. Вернул мне все документы и произнес.

— Проходи. В течении трех дней тебе нужно встать на учет, в военкомат, там же сделают отметку о праве нахождения в пограничной зоне.

Дядюшка ждал меня у ворот. Разумеется, он был мне совершенно чужим человеком, но как рассказывал Николай Васильевич, одна встреча с этим мужчиной все-таки произошла. Правда случилась она больше десяти лет назад.

— Сашка тогда еще даже в школу не ходил. Так что можешь ничего не опасаться. А других фотографий мы Марку не посылали. Но в тот приезд, ты называл его дядюшкой, и ему всегда это нравилось. Так что, если будешь обращаться именно так, думаю он не будет против, тем более, что своих детей у него нет.

— Доехал, значит, вырос-то как статями весь в отца, хотя и мамины черты в тебе тоже заметны. — сказал он, забирая мой скудный скарб. — Ну, пойдем. Дома поговорим.

Квартира у Марка Леонтьевича, оказалась довольно просторной для одного человека. Две комнаты и кухня, с печным отоплением, правда, как признался сам хозяин, готовить он не умел, или не любил, поэтому питался в городе, или в пельменной неподалеку от дома, или же в столовой местного морского порта, где занимал должность механика. На кухне же, самое многое мог вскипятить чайник, или пожарить картошки. Именно ею меня он сейчас и угощал, под завывания ветра за окном, который по словам «дядюшки», сразу же принявшего это детское прозвище, не прекращался здесь практически никогда. Попутно и беседовали на разные темы, касающиеся прошлого и будущего. Я отвечал скупо, выдавая заранее заготовленную легенду. Он понимающе кивал, глядя в одну точку. Потом произнес.

— Работы хватает, хоть в окончания войны прошло уже шесть лет, а мужиков все одно маловато, встретить бабу за рулем грузовика, или за штурвалом катера, проще простого. А работа здесь, как ни крути тяжеловатая, все-таки крайний север, лета почти и не бывает. Ну, да не тебе это рассказывать, ты же в Оймяконе жил, а там даже холоднее чем здесь. Так что втянешься. А права — это дело, устроиться мужику шофером проще простого. Главное не спорь с начальством, не лезь куда не просят, не высовывайся, живи тихо. Здесь, на краю земли, тишина — лучший друг. Если так посмотреть большая часть города, бывшие сидельцы, которым просто некуда ехать.

После «дядюшка» выделил мне постельное белье, и предложил располагаться на диване в гостиной. Вообще, весь его вид, говорил о том, что он не слишком-то и рад моему появлению здесь. Применив свой дар, явственно услышал мысли мужика:

«Жил себе спокойно, никого не трогал, нет навязали мне пасынка, в цивилизацию ему захотелось». Одно из слов «пасынок» резануло мое сознание, и я попытался выяснить, что мой хозяин хотел этим «сказать», заодно вспомнилась и прощальная речь, Николая Васильевича, который сказал «сын Марии Федоровны».

«Это что же получается», — подумал я,- «Александр, тот которого задрал медведь чужой для Василича?»

И вдруг неожиданно выяснилось, что Александр, чье место я сейчас занимаю, действительно неродной сын Николая Васильевича. Хотя и носит его фамилию. Кто настоящий отец ребенка я так и не узнал, но по большому счету это было для меня и не важно. А вот то, что Марку Леонтьевичу, когда-то очень нравилась Мария Федоровна, и то, что переезд супругов из Анадыря в Хара-Тумул, каким-то образом связан именно с ним, я прочел вполне явственно в его сознании. Похоже среди этих людей когда-то, происходили совсем нешуточные интриги.

И хотя я был явно лишним здесь, «дядюшка» без лишних слов прописал меня в своей квартире, помог встать на учет в военкомате, получить разрешение на проживание в приграничной зоне, а также устроиться на работу в гараж при котельных города. В мое распоряжение тут же был выдан ГАЗ-93, самосвал на базе пятьдесят первого газона, с металлическим кузовом, и меня тут же поставили на постоянный маршрут от городской котельной на западных окраинах Анадыри, до угольных копей, на другом берегу залива. Двенадцать километров туда, и столько же обратно. От восьми до десяти рейсов в день, с перерывом на обед. Старичок-самосвал с наращенными бортами, был измотан, как и я сам, что было в общем-то немудрено, учитывая то, что при штатной грузоподъемности в две тонны, на нём возили все три с гаком.

Хотя шильдик установленный в моторном отсеке и говорил о том, что грузовичку всего-навсего четыре года, но условия здешнего климата и работы сказывались на местной технике гораздо критичнее, чем на людях. Хотя им тоже доставалось. Похоже «очумелые» ручонки предыдущего водилы не слишком заботились о состоянии автомобиля, и в итоге мне досталось то, что досталось. Впрочем, мы с ним сработались. Моя задача была проста и тяжела: возить уголь с копей в местную котельную. Дорога — одно название, сплошной лед да переметы, а ветер такой, что, кажется, прошивает кабину насквозь, так и кажется, что очередной порыв ветра просто опрокинет эту колымагу на бок, и мне придется тут куковать до морковкиного загоговеия.

Первые два дня ездил с экспедитором, который показал мне дорогу, объяснил правила использования ледяного моста через залив, места загрузки и выгрузки, и прочие нюансы работы. После, я занимался этим уже самостоятельно. Радовало хотя бы то что тайга осталась позади, как страшный сон, как полоса отчуждения, которую я чудом перешагнул. В поселке Хара-Тумул, где меня приютили добрые люди, удалось разжиться документами. Имя в них было не мое, но для новой жизни сгодится. Они же посоветовали мне отправиться сюда подробно, обрисовав мое будущее. Так я оказался в Анадыре.

В тот день небо было серое, тяжелое, как свинец, столбик термометра показывал минус двадцать пять, а пронизывающий северо-восточный ветер, убавлял от этого еще как минимум градусов десять. Хорошо хоть двигатель машины работал без перебоев, а утепленная моими силами кабина грузовика, избавила меня от сквозняков, а перебранная до последнего винтика печка, исправно давала нужное в дороге тепло. Едва я успел загрузиться и выйти на трассу, как началась метель, в результате чего видимость сократилась практически до нуля, если что-то и различалось перед грузовиком, то приходилось таращить свои глаза, как та сова. Я возвращался с копей, когда заметил на льду залива что-то темное. Благо скорость грузовика, пришлось сбросить до минимума, и потому удалось рассмотреть то, что мне попалось на глаза. Вначале не поверил своим глазам. Какой нормальный человек попрется через залив пешком, да еще и перед началом снегопада. Движение здесь, хоть и не самое интенсивное, но поймать попутку проще простого. Не принято здесь отказывать. Все-таки север. Оказалось, что все-таки кое-кто нашелся отчаянный. Остановив машину, выскочил на лед, и сразу же чуть не окоченел, после тепла кабины. Мороз такой, что дыхание в горле замерзает, а плевок, долетает до земли смерзшейся сосулькой. Оказалось, какой-то младший лейтенант пограничник, о чем говорили погоны. Молодой, парень похоже недавно здесь появился, и еще как следует не зхаматерел, вот и поперся чез залив пешком, где поскользнулся под порывом ветра, подвернул ногу идти уже не мог, а метель уже начала заметать следы. Или, отстал от своих или заблудился. С трудом подняв закутанное в полушубок тело замерзающего парня, кое-как затолкал его в кабину, а тот уже совсем покрылся инеем, и похоже смирился со своим положением.

Устроив его на соседнем сидении, растер ему руки, сел за руль и отправился в городскую больницу, на другом конце города. Пришлось устроить скандал, и заставить местную врачиху принять пострадавшего. Та уперлась, в то, что здесь гражданское учреждение, а военного нужно везти в медсанчасть войсковой части при поселке Шахтерский, а не сюда. И боюсь так и пришлось бы делать, когда в скандал вмешалась какая-то медсестра, обложившая врачиху с головы до ног отборным матом. И объяснившая той, что здесь ей, не там. Одним словом, солдатика у меня приняли перенесли в палату, я оставил свои данные и отправился выгружать уголь.

На базе меня уже ждали. Начальник автоколонны — мужик суровый, с лицом, изъеденным ветрами, — орал так, что стекла дрожали.

— Ты где шлялся, мать твою⁈ График сорван, котельная на ладан дышит, город без тепла останется! Уволю к чертовой матери, под суд отдам за саботаж!

Я молчал. Что мне было сказать? Что я человека из ледяного плена вытащил? В то время лишние разговоры были не в чести, да и не привык я оправдываться. Стоял, слушал, как он меня поносит, и только думал: «Лишь бы парень тот выжил. А премия, да шут с ней. Как говорится не жили хорошо и нечего начинать». Выслушав все проклятия и претензии, загнал грузовик в гараж, и с упавшим настроением отправился домой. Подумывая о том, что завтра придется искать другую работу. Уж очень зол был начальник, казалось прибьет на месте. Чем я ему не угодил не понимаю. Ну опоздал немного. Опять же как минимум недельный запас угля, на котельной есть всегда, и мое опоздание ни на что не влияет. Тем более, что и рейс на сегодня был последний. Хотя, если учитывать, что именно он отвечает за транспорт, и последним уходит из гаража, было похоже на то, что я своим опозданием сорвал ему кое-какие планы на вечер. Опять же не по своей воле, но…

На следующее утро меня вызвали в контору. Думал — всё, расчет. Захожу, а там, кроме начальника, еще двое военных сидят. Начальник мой, увидев меня, осекся. Посмотрел на военных, потом на меня — и как-то сразу сдулся, даже плечи опустил. Оказалось, парень тот, которого я отвез в местную больницу, сын какого-то большого начальника из штаба округа. Военные пожали мне руку, поблагодарили за спасение пацана, а чуть позже, перед всей колонной, вручили грамоту от войсковой части, за спасение жизни военнослужащего.

Мой начальник присутствующий при этом, вначале мыкался, что-то бурчал, потом улучив момент, подошел ко мне наедине извинился и попросил не держать зла на него. Мол только нашел себе женщину по душе, назначил свидание, и опоздал из-за моей задержки. Вот и сорвался с катушек. В общем поговорили и разошлись если и не друзьями, из-за разницы в положении, но хорошие отношения сохранили. Вышел на улицу, глянул на свой газон и впервые за долгое время почувствовал, что земля под ногами стала тверже. В тот день я понял: здесь, на краю света, жизнь человека все-таки чего-то стоит. Даже если этот человек — я сам.

С той грамотой в кармане я чувствовал себя странно. Бумага была плотная, с гербом, но для меня она значила больше, чем просто похвала. Это был мой первый легальный документ, подтверждающий, что я не тень, не беглец, а человек, приносящий пользу. В Анадыре, где каждый второй был либо ссыльным, либо бывшим зэка, либо вольнонаемным, приехавшим за длинным рублем, такая «индульгенция» давала право дышать чуть свободнее. Я же продолжал крутить баранку своего ГАЗ-92, вгрызаясь в ледяные колеи. Зима на Чукотке не прощала ошибок. Но теперь, когда я ехал по пустынному заливу, я уже не чувствовал того липкого страха, что преследовал меня с момента побега из лагеря. Раньше я ждал, что из-за любого сугроба выйдет патруль, что кто-то окликнет по имени, которое я давно забыл. Теперь же я знал: если я остановлюсь, чтобы помочь, мир не рухнет. Наоборот — он станет чуточку человечнее и добрее.

Однажды вечером, когда пурга завывала так, что казалось, будто сам дьявол скребется в стены барака, ко мне подсел старик-механик, дядя Паша. Он молча протянул мне кружку крепкого, как деготь, чая.

— Хорошее дело ты сделал, сынок, — сказал он, глядя в мутное окно, за которым бесновалась метель. — Здесь, на краю земли, люди как уголь в твоем кузове: либо горят, либо в пыль превращаются. Ты вот загорелся. Только смотри, не сгори дотла.

Я кивнул, чувствуя, как тепло разливается по телу. В тот момент я понял, что Анадырь — это не просто ссылка в ожидании чего-то большего, и не просто работа, чтобы занять чем-то свободное время. Это место, где прошлое, каким бы черным оно ни было, постепенно заносится снегом. И это приносило мне, какое-то чувство удовлетворения. Я был здесь нужен, и сейчас это было главным для меня.

Весна пришла в Анадырь неожиданно, как будто кто-то разом сорвал с земли тяжелый ледяной панцирь. Залив начал «играть» — лед трещал, стонал, словно живое существо, ворочающееся во сне. Для шофера это было самое опасное время: дорога, которая еще вчера казалась надежной, сегодня могла в одночасье превратиться в ловушку. Я продолжал возить уголь, но теперь, глядя на черные проталины, я вспоминал не только тот день, когда нашел солдата, но и всё то, что осталось за спиной. В тайге, в лагере, весна означала лишь одно, гнус и бесконечную грязь, в которой тонули люди и надежды. Здесь же, на Севере, весна пахла солью, морем и какой-то первобытной свободой.

Однажды, возвращаясь с копей, я увидел, как на берегу, у самой кромки воды, стоит человек. Он не голосовал, не махал руками, просто смотрел на ледоход. Я притормозил. Это был тот самый офицер, которого я спас. Он уже ходил без костылей, опираясь на палку, и выглядел совсем иначе — не как испуганный мальчишка, а как человек, который что-то понял в этой жизни. Он узнал мой грузовик, поднял руку. Я остановился, открыл дверцу.

— Подбросить? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал буднично.

Он залез в кабину, пахнуло от него махоркой и чем-то чистым, армейским. Мы ехали молча. В кабине было тесно, но уютно. Он долго смотрел на дорогу, потом вдруг сказал:

— Знаешь, я ведь тогда, на льду, думал, что всё. Что это конец. А потом увидел твой грузовик. Ты тогда даже не спросил, кто я. Просто закинул в кабину, дал глотнуть водки и повез. Представляешь, тот раз был первым в моей жизни.

— В смысле? — не понял я.

— До того момента, я ни разу не пил ничего крепче пива. А тогда хоть и понял, что это водка, но она проскочила в желудок, как-то легко, я даже не почувствовал отвращения или вкуса.

— Это потому, что ты замерз.

— Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что остановился и помог.

— За это не благодарят, — буркнул я, вглядываясь в разбитую колею. — работа такая.

— Нет, — покачал он головой. — Не работа. Люди здесь другие. Или становятся другими. Ты ведь не здешний, я вижу. У тебя взгляд такой… будто ты всё время ждешь удара в спину.

Я сжал руль так, что побелели костяшки пальцев. Сердце пропустило удар. Неужели видно? Неужели даже спустя столько месяцев эта печать беглеца не стерлась?

— Не бери в голову, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Не мы такие, жизнь такая.

Он помолчал, глядя на бескрайнюю серую воду залива.

— Мой отец предлагал мне перевестись в штаб, в Петропавловск-Камчатский. А я отказался. Остаюсь здесь, на заставе. Здесь честнее, понимаешь? Здесь сразу видно, кто человек, а кто — гниль.

Он вышел у казарм, похлопал по крылу моего «газона» и добавил:

— Если что — заходи. У нас всегда найдется лишняя кружка чая.

— Скоро весь ваш буду. Весной меня призыв ожидает.

— Правда, что ли? Никогда бы не подумал. Ну тогда точно наш будешь! Я о тебе не забуду!

Я вернулся к своему «газону», завел мотор, и он отозвался привычным, ровным гулом. Впереди был еще один рейс, еще одна смена. Я знал, что где-то там, в глубине страны, все еще могут искать человека с моим настоящим именем, но здесь, в Анадыре, этот человек уже давно перестал существовать. Он остался в тайге, в том страшном сне, из которого я выбрался. А здесь, под бесконечным северным небом, жил шофер, который возил уголь, спасал людей и наконец-то научился дышать полной грудью.

Я включил передачу и тронулся с места. Колеса привычно зашуршали по гравию. Впереди была дорога, и впервые за все эти годы я не хотел, чтобы она заканчивалась. Я просто хотел ехать вперед, зная, что каждый пройденный километр — это еще один шаг прочь от тени, которая когда-то пыталась меня поглотить. Я был свободен, и эта свобода пахла бензином, мокрым углем и весенним ветром. И я честно говоря, уже начал сомневаться в том, что задумал, попав сюда. Как ни крути, а здесьб тоже жили люди, и в отличии от тех что встречались мне до сих пор, выглядели они куда честнее и надежнее.

А еще мне начала нравиться эта жизнь. Я чувствовал себя нужным, а это пожалуй главное в жизни.