7

В комнате было жарко до духоты, а у стола сидел огромный мужик в распахнутом тулупе и просматривал какое-то бумаги, лежащие подле него. Даже не подняв головы в мою сторону, буркнул.

— Дверь запри! Нечего мороз нагонять.

Я прикрыл за собой дверь, однако увидев лежащую на полке возле него милицейскую фуражку, не двинулся с места, осознавая, что попал как кур во щи. Столько дней бегал по тайге скрываясь от погони, и на тебе, стоило только войти в первый же поселок, как сразу нарвался на милицию. Я уже потянулся запазуху за наганом, решив, что лучше сдохну здесь, чем сдамся милиции, как увидел ухмыляющееся лицо мужика, глядящего на меня.

— Да успокойся ты! Никто тебя, сдавать не собирается. Как говорили в старину: «С Дона выдачи нет». Здесь правда не Дон, а Индигирка, но суть та же. А что милицейская форма, на мне, так за нее хоть платят, а с работой в этих местах трудновато, хоть и говорят, что в Союзе, нет безработных. Безработных может и нет, но и горбатиться за копейки тоже не каждый согласится. И вообще, хорош дверь придерживать, не сломается она, проходи, присаживайся.

Тон мужика был уверенным, да и звучал успокаивающе. Не то, чтобы я влет ему поверил, но пока решил принять приглашение. В конце концов, даже если в его словах нет ни грана правды, я сам влез туда, куда меня не звали. А сейчас мне предлагали, хотя бы согреться. И поэтому я прошел в комнату, и присел на стул по другую сторону стола.

— Беглый? — Мужчина задал вопрос и внимательно посмотрел на меня.

Я молча кивнул.

— Кюренгай? — Вновь спросил мужчина и тут же сам выдал ответ. — Впрочем, других пока не было, да и твой побег уже давно протух, так что можешь расслабиться.

— В смысле протух? — Удивленно переспросил я.

— Ты сбежал за неделю до своего законного освобождения. Так что возрадуйся. В Якутске поймали банду, которая обносила местные квартиры, и кто-то из них проговорился за ту, что повесили на тебя. Одним словом, судя по присланной рассылке, тебя оправдали, и должны были освободить решением суда, как незаконно осужденного. Но ты сам себя освободил, несколько раньше. Это с одной стороны конечно плохо, могут наказать, но скорее забудут, ты и так сверх меры свое получил.

— Не освободили бы.

— Почему ты так решил.

— Перед побегом мне попалось на глаза мое дело, лежащее в кабинете майора Громова. Там я значился, как отравившийся техническим спиртом с открытой датой смерти. Так что ушел я вовремя.

— Глупость какая. Не может быть такого.

— Доказательств у меня в общем-то нет, но предположения имеются.

— И какие же?

— Такой «приговор» присутствовал не только у меня, у всей обслуги, которая занималась хозяйственными работами в лагере. Кто-то, судя по записи в деле, был убит при попытке бегства, другой упал со строительных лесов и сломал шею, повар обварился кипятком из упавшей кастрюли. А предположение, заключается в том, что все мы, слишком много знали, причем того, что не следовало. У меня, как выяснилось, хороший почерк, я делал наглядную агитацию, делал выписки из уставов караульной службы, копировал приказы, а все это проходит под грифами «для служебного пользования» или «секретно». Другие работники, тоже я думаю достаточно часто слышали не касающиеся их разговоры. Да и не думаю, что деятельность лагерного начальства была кристально честной. Поэтому гораздо проще было бы обрубить концы, к окончанию срока, чем выпускать нас на волю. Кто-то, где-то проговорится об этом, виновато будет начальство. Оно им надо?

— Весело. — Произнес мужчина. — Мог бы прихватить с собой папочку, раз такое дело.

— А, я и прихватил. Вот только сжег, при первом удобном случае. Как вы думаете, какая реакция должна быть у милиционера, найди он в моем багаже пакую папку?

— Да, уж… — Задумчиво произнес мужчина.

— Вот и я о том же.

— А как же ты смог добраться-то да этих документов. Что-то я сомневаюсь, что начальник лагеря держал их в общем архиве.

— Он их держал в собственном несгораемом шкафу. А я, так уж вышло, имею некоторые представления о работе замков. Вот и залез к нему в сейф, перед уходом. Впрочем, там справился бы любой. Основной замок вышел из строя, а вместо него врезали обычный межкомнатный, почти контрольный. Там и никаких навыков не требовалось для вскрытия. А я благодаря этому сделал запас продуктов в дорогу.

— Что-то ты разошелся. Как минимум еще на один срок наболтал.

— Кроме вас здесь никого нет, а просто так сдаваться, я не собираюсь.

— Успокойся, не нужен ты мне. Я кстати и сам из ссыльнопоселенцев.

— И что, ссыльных сейчас берут в милицию? — усмехнулся я.

— А кого еще брать? Во всем поселке до недавнего срока было трое грамотных. Я, жена и сын, царствие ему небесное. — Мужчина осмотрелся по сторонам, как бы разыскивая икону, затем сплюнул и перекрестился.

— Соболезную. — произнес я.

— Медведь шатун задрал, в том году. Что теперь сделаешь, только-только до восемнадцати и дожил.

Мужчина тяжело вздохнул и продолжил.

— Хотя нет, еще председатель колхоза, может читать по слогам, и поставить закорючку в документе. Остальным все это просто не нужно. А в отделе требуют отчета. Пусть там всего две строки, говорящие о том, что никаких происшествий не случилось, но попробуй вовремя не отправь! Вот и назначают любого лишь бы был грамотный.

— А я слышал, что с безграмотностью еще до войны покончили.

— Так оно и есть. Проблема в том, что документооборот ведется на русском языке, а школа в Оймяконе только якутская. Разумеется, там преподают и русский язык, но попробуй кого заставь писать на нем. Все сразу напрочь буквы забывают. Честно говоря, это просто никому не нужно. За один сезон в оленьем стаде, якут зарабатывает столько, сколько я получаю года за два на своей должности. Вот и вся причина.

Ночевал я сегодня в доме мужика. В отдельной комнате, с отдельным входом. Может мужчина опасался меня в какой-то степени, и был бы прав, все-таки своим меня назвать нельзя, и кто его знает, что у меня на уме. Но причина была названа немного другая. Вообще-то от меня заметно попахивало, все же помыться в походе мне удалось всего однажды, а топить баню сегодня, было уже поздновато. Вот и поселили меня отдельно от хозяев, пообещав, что уже завтра, я смогу привести себя в порядок, а дальше будет видно, что делать. Поел я тоже от души. Разве что, хозяин поинтересовался долго ли я голодаю. В ответ я показал ему банку тунца, извлеченную из рюкзака. И увидев, как загорелись его глаза, передал ее ему.

— Откуда такая прелесть? — тут же спросил он.

Ну я и рассказал, о найденном истребителе, о том, что похоронил пилота, а консервы лежали в его самолете. То есть по дате выпуска им уже далеко за десять лет, но по местной погоде, они еще столько же без вреда пролежат. Николай Васильевич, тут же спросил, смогу ли я показать место на карте.

— Вряд ли, — ответил я. — Была бы у меня хоть какая-то карта, я бы отметил то место, а так, я честно говоря и на поселок-то вышел совершенно случайно. Единственно что я могу уверенно указать, так это номер «234692» указанный на хвосте Аэрокобры.

— Ну хоть что-то. — Согласился со мною мужчина.

Уже на следующий день, после того, как я привел себя в порядок, меня пригласили в столу в доме Николая Васильевича, и каким же было мое удивление, когда я увидел в доме, самое настоящее пианино.

— Откуда такая роскошь?

(Хомус)

Удивленно воскликнул я. Оказалось, что лет пять назад, кто-то из представителей местной власти, решил, что музыкальные школы в крупных якутских селах, будут как нельзя к месту. Нет, чтобы построить там больницу, библиотеку, детский сад или что-то еще, решили, что музыка это первое, о чем мечтает якутский оленевод. Ну и тут же в Оймяконе появился музыкальный класс при местной начальной школе. Но дело в том, что местные народы признают только Хомус — язычковый инструмент, который закладывают в рот и с помощью своей глотки издают разные звуки, и Бубен. Все остальные инструменты, им просто неинтересны. В итоге, после того, как пианино никому не нужным, простояло там два года, я по просьбе жены выкупил его и перевез сюда. Правда, пришлось еще тратиться на настройку. А единственный настройщик, до которого я смог дотянуться живет в Якутске. Одним словом, пришлось везти его самолетом сюда, а после доставлять обратно. Зато в доме есть пианино, на котором иногда по настроению играет жена.

— Можно мне попробовать?

Попросил я, вот что-то очень захотелось прикоснуться к клавишам инструмента. В прошлой жизни в нашем доме стоял хороший рояль, на котором, довольно часто мы музицировали вместе с женой в четыре руки. Правда это было так давно, что я кажется даже начал забывать, как это звучит.

— Ну попробуй, — несколько скептически произнес Николай Васильевич, наверное, думая, что кроме собачьего вальса, или чижика, может наиграть выпускник детского дома.

Открыв крышку, я некоторое время сидел возле клавиш, размышляя о том, чтобы такого мне хотелось сыграть. Потом, я как будто исчез из этого мира, в моем сознании возник образ моей жены, моих детей, и мои руки сами опустились на клавиши, и в доме зазвучала вечная музыка. Пьеса-багатель «К Элизе» Людвига Ван Бетховена. Пальцы сами по себе бегали по клавишам пианино, а я, закрыв глаза, покачивался в такт мелодии находясь в это время невероятно далеко отсюда. В другом мире, рядом со своей семьей. В какой-то момент, мне показалось, что Ольга, моя супруга, услышала эти звуки и обернулась в мою сторону разыскивая взглядом меня, и пытаясь что-то сказать. Я увидел ее руки, ее привычку поправлять прядь волос за ухо, так отчетливо, что захотелось протянуть руку и коснуться ее плеча. Передо мною проходили образы моих родных, а сам я будто касался их своими руками, чувствовал их дыхание и их взгляды, через эту вечную мелодию. Они смотрели на меня, и в их глазах не было никакого упрека, только та бесконечная любовь, которая осталась в моей прошлой жизни.

Пьеса подошла к концу, и вместе с нею, растворились в небытие, образы моих любимых. Некоторое время я еще сидел с закрытыми глазами в тишине зала, и когда открыл их, увидел стоящую в дверном проеме Марию Федоровну, жену Николая Васильевича, по щекам которой текли слезы. У меня, тут же потребовали сыграть что-то еще, но я пока еще не отошел от исполненной пьесы, и отговорился тем, что это единственное, что я знаю. Мне конечно не поверили, но настаивать не стали. Хотя я заметил, что отношение ко мне сильно изменилось, и далеко не в худшую сторону.

После этого случая, я еще пару раз присаживался к фортепиано, и исполнял то, что всплывало в моей памяти. Чаще всего это происходило в присутствии Марии Федоровны. Однажды, даже не задумавшись о возможных последствиях этого, хотя, куда уж дальше, если пришлый беглец, бывший приютский сирота профессионально исполняет произведения, о которых наверняка не догадываются в том заведении, где по легенде я провел свое детство. И поэтому, когда под собственный аккомпанемент я спел песню: «Et si tu n’existais pas»,(«Если б не было табя») которую через двадцать лет споет Джо Дассен, вопросов оказалось куда больше, чем я мог дать ответов на них. А самое главное, я чувствовал, что Мария Федоровна прекрасно понимала тот французский, на котором я пою.

Я прожил в Хара-Тумул целую неделю. Пришел в себя после долгого пути, наконец нормально выспался, не вздрагивая после каждого шороха и не шаря рукой в поисках своего карабина, подтягивая его к себе от случайного звука, услышанного во сне. Наконец привел себя в порядок, отпарившись в бане гостеприимного хозяина, и смыв с себя всю застарелую грязь, полученную в бесконечном путешествии по якутской тайге. Вместе в Николаем Васильевичем, на его служебном мотоцикле, съездили в соседний поселок Оймякон, где я посетил местный магазин, и сумел кое-что прикупить из одежды. К моему удивлению здесь оказался очень неплохой выбор. Хотя, вспоминая свою прошлую жизнь, становилось понятна причина такого изобилия. Людям живущим здесь просто не интересны, эти добротные костюмы из натуральной шерсти, демисезонные пальто или лакированные туфли. Зачем нужны вещи, в которых некуда идти? Помню при общем дефиците в магазинах столицы Узбекистана, мы с отцом всегда ездили в районные городишки, и в тамошних универмагах, покупали все необходимые вещи, без очередей, переплат, и скандалов. Свои первые джинсы «Милтонс» которые на вещевом рынке доходили до восьмидесяти рублей за пару, в магазинчике районного центра Ханабада, отец купил мне за четырнадцать рублей. Даже в конце восьмидесятых, когда вдруг возник дефицит табачных изделий, в магазинах области, был такой огромный выбор, что диву давался. И то, что нельзя было купить возле дома, везли уже оттуда. Вот и здесь была примерно та же история, вещи распределялись планово, по валу, без учета потребностей местных жителей, и в итоге могли годами висеть на балансе магазина, из-за невостребованности. Зато в отчетах, ерасовалась красивая отметка о том, что готовой продукцией снабжают самые дальние села Якутии и Дальнего Востока.

Между тем время не стояло на месте, и в один из дней, у меня с Николаем Васильевичем, состоялся серьезный разговор.

— Что ты собираешься делать дальше?

То, что я и так задержался здесь, дольше чем следовало, было понятно, и, наверное, единственное, что меня удерживало на месте, так это гостеприимство моего хозяина и его супруги. Я несколько раз пытался распрощаться и отправиться дальше, но меня всегда, под тем или иным предлогом останавливали, и предлагали немного отложить мое путешествие, указывая в качестве причины, или портившуюся погоду, или не самое лучшее время, для выхода на тропу. Одним словом, я пока жил в Хара-Тумул, ожидая непонятно чего, и похоже наконец дождался. За время моего здесь пребывания, доверия к моему хозяину только прибавилось, тем более что однажды, я нечаянно коснувшись его руки проник в его чувства, и понял, что в нем нет ненависти по отношении ко мне. Я не обнаружил там и любви, да и откуда ей там взяться, но ненависти, и желания как-то навредить мне, там тоже не наблюдалось. Поэтому, когда мой визави задал мне этот вопрос, я решил поведать ему о своих планах.

— Продолжу путь на северо-восток, в сторону Берингова пролива, и попытаюсь уйти на ту сторону.

— А почему, ты не хочешь остаться здесь?

— Где, здесь? Здесь меня однажды огульно уже обвинили в несостоявшихся грехах, и отправили за колючку. Появись я, в том же Якутске, найдется доброжелатель, который решит, что мой побег из лагеря, требует показательного наказания. Хоть к тому времени, как вы говорите постановление и увидело свет, но ведь не дошло до исполнителя. Следовательно, мой побег можно квалифицировать как преступление. И потом, вспомните, что я рассказывал вам о приговоре, в отношении меня и других людей из обслуги. Майор Громов, все также начальник лагеря, и я уверен, появись в я в Якутске, это тотчас дойдет до него, и последствия будут вполне очевидными.

— Все же Маша права. Ну никак не могу представить, что передо мною сидит простой деревенский парень, который воспитывался в приюте. Манера разговора, некоторые выражения, слова, явно говорят о том, что ты совсем не тот, за кого себя пытаешься выдать. А уж игра на фортепиано, когда Мария Федоровна услышала твою песню на французском языке, так это вообще перевернуло все с ног на голову.

— Причем тут песня. Я мог выучить ее и просто повторить, не зная содержания.

— Ну, мне-то не говори! Одно дело выучить на слух и механически повторить то, что услышал, и совсем другое, воспроизвести все слова этой песни, так, чтобы их можно было понять и перевести. Скажи честно ты ведь знаешь французский язык? Только не ври.

— И не только его. Еще свободно английский, это что-то меняет?

— И поэтому…

— Да, это тоже одна из причин моих планов перехода на соседний континент. Есть еще парочка, но это скорее из разряда фантастики.

— Понятно…

Николай Васильевич, надолго замолчал, что-то обдумывая скорее всего в отношении меня, затем поднял голову и произнес.

— Маша просила помочь тебе в твоих начинаниях. Не знаю, что повлияло на ее просьбу, но я склоняюсь к тому, чтобы сделать то, о чем она просила. У нас остались все документы, от погибшего сына. По правилам, после его смерти, все документы должны передаваться в отдел милиции, а затем уничтожаться с составлением соответствующих актов. Так как милицию в этом районе представляю именно я, все подтверждающие уничтожение документы, были вовремя составлены, и отправлены в архив. То есть с этой стороны, все сделано по закону.

— У меня вроде бы есть справка об освобождении. Тем более что вы сами сказали мне номер постановления, и дату его принятия. Следовательно, никаких проблем с ее предъявлением быть не должно.

— Так оно и есть. Точнее почти так. Дело в том, что место, куда-то собираешься отправиться находится в пограничной зоне. Ладно если бы ты когда-то жил там, возвращаешься домой, да и то, далеко не факт, что это бы помогло. Но стоит тебе предъявить эту справку любому милиционеру или тем более пограничнику, и ты тут же вновь окажешься за решеткой, как потенциальный преступник, собирающийся уйти за кордон. И поверь, одно твое появление в тех местах, будет кричать именно об этом. Появление в тех местах, освобожденных из мест лишения свободы, мягко говоря, не приветствуется. Единственное исключение, завербоваться на сезон переработки рыбы, в один из местных рыбзаводов. Но в этом случае тебя ждет работа, скорее всего где-то в районе Камчатки, но никак не возле Берингова пролива. Хотя, пара заводов есть и там, но далеко не факт, что ты попадешь именно туда. Да и выйти из поселка, тоже будет проблемой.

— И что же делать?

— Вот это именно то, о чем просила моя супруга. В моих силах, отдать тебе документы моего погибшего сына. По возрасту, ты ненамного старше его, внешнее сходство тоже довольно близкое. Тем более, что паспорт он получал в шестнадцать лет, а с тех пор прошло уже три года, и многое изменилось. Если присоединить к этим документам, например, водительские права с уже сегодняшней фотографией, то сличив фотографию паспорта и прав, можно было бы решить, что лицо, изображенное на обеих фотографиях одно и тоже. Надеюсь ты умеешь водить автомобиль.

— Умею.

— Вот видишь, как все хорошо складывается.

С этими словами, Николай Васильевич, выложил на стол целый пакет документов, выданных на имя Смирнова Александра Николаевича, уроженца поселка Оймякон. 1931 года рождения. Помимо паспорта здесь имелось свидетельство о семилетнем образовании, свидетельство о приписке к призывному участку, с моей сегодняшней фотографией и отметкой о том, что я выбыл в город Анадырь, причем дата указывала на сегодняшний день. Я удивленно поднял взгляд на собеседника.

— А, теперь слушай внимательно. Надеюсь ты все сделаешь именно так, как я тебе скажу, и поэтому не подведешь под монастырь, не меня, ни мою супругу, не моего друга, который в скором времени, примет участие в твоей судьбе.

— После завтра, в Оймякон будет плановый рейс почтового самолета, из Якутска. И хотя самолет считается почтовым, но пассажиров он на борт тоже принимает. И отсюда он должен отправиться именно в Анадырь. Там на улице Рультытегина в доме №24 живет мой старый товарищ Марк Леонтьевич Ковалев. Я тебе дам письмо для него, и ты сможешь остановиться у него в доме. Он живет один, поэтому не стеснишь его, да и он уверен будет рад этому. Тем более, он знает о твоем существовании, а о том, что моего сына задрал медведь, ему не сообщали. Если будет о чем-то спрашивать, расскажешь о том, что видел сейчас. Об остальном… одним словом вывернешься как ни будь. Тем более, он прекрасно знает, что о причинах моего попадания сюда в Оймякон, я никому не рассказывал. Скорее у него можно узнать эти самые причины. Так что будет, о чем вам поболтать.

— Так вы с ним…

— … Да, — перебил меня мужчина. — Вот у него и расспросишь обо всем. Теперь слушай дальше. Он поможет тебе с пропиской, ты встанешь на учет в местный военкомат, и устроишься на работу. Права у тебя есть, шоферы сейчас нужны везде. Так что проблем с этим не будет. Сейчас конец зимы, возможно уже в апреле-мае, тебя призовут в армию, если нет, то осенью, это не так важно, тем более торопиться некуда. А теперь самое главное. Оттуда, как правило призывают в местные войсковые части. Чаще всего в Пограничные Войска. Причем служба происходит именно в Чукотском национальном округе. Что это даст? Служба в Пограничных Войсках, откроет тебе доступ в любой уголок Чукотки. Два года не такой большой срок, зато потом, ты сможешь свободно добраться хоть до Наукана, Уэлена, или любого другого поселка, расположенного у пролива, а там глядишь и появится возможность оказаться на другой стороне. С одной стороны, это увеличивает время, с другой, снижает большинство рисков, которые неминуемо возникнут по мере продвижения к границам СССР. Вот такое предложение.

Услышав это, я не раздумывая согласился.