6

Я уже почти провалился в сон, когда тишина тайги изменилась. Она не стала громче, она стала… плотнее. Исчезли привычные ночные шорохи, затих ветер в верхушках лиственниц. Только треск углей в моем костре казался теперь оглушительным. Все говорило о том, что в моей игре появился кто-то еще, и это явно не человек. Я замер, даже дыхание задержал. И тут услышал это. Сначала — короткий, гортанный звук, похожий на сдавленный лай, а следом — протяжный, вибрирующий вой, от которого внутри всё похолодело. Не один. Стая. Они были близко. Я медленно, стараясь не шуршать одеждой, потянулся к СКС. Карабин лежал под рукой, холодный, надежный, как старый друг. Пальцы привычно легли на предохранитель. Щелчок показался мне выстрелом в этой звенящей тишине. Не оставил в стороне и наган, вытянув его из кармана жилетка, оставил покоиться за отворотом полушубка. Достать его оттуда, дело пары мгновений.

Из темноты, за пределами круга света от костра, загорелись глаза. Сначала пара, потом еще две, еще несколько. Я сбился со счета на десятке особей. Они не подходили близко, просто стояли и смотрели. Желтые, холодные огоньки, в которых не было ни страха, ни жалости. Только голод. Один из них, самый крупный, вышел на свет. Огромный, с клочьями свалявшейся шерсти, он оскалился, обнажив желтые клыки. В его взгляде читалось: он знает, что я здесь один, что я устал, и что я, просто добыча, которая сама забилась в тупик, и у меня нет иного выхода из него.

Я приподнялся, упираясь спиной в холодный камень. Сердце колотилось где-то в горле, но руки, на удивление, стали твердыми. Я не собирался становиться ужином для этой своры. До Наукана еще тысячи километров, и я не пройду их, если сдамся здесь, в этой каменной ловушке.

— Ну, давайте, — прошептал я, вскидывая карабин.

Вожак дернул ухом и сделал шаг вперед. Я поймал его в прорезь прицела. Палец на спусковом крючке. В этот момент я понял: это уже не просто побег от закона. Это борьба за право просто дожить до рассвета. И в этой тайге, где до ближайшего человека сотни верст, закон был только один. И этот закон был у меня в руках. Выстрел грянул, разорвав ночную тишину с такой силой, что в ушах зазвенело, а эхо заметалось между скал, превращаясь в грохот камнепада. Вожак, только что готовившийся к прыжку, дернулся, словно наткнувшись на невидимую стену, и рухнул в снег, даже не успев взвизгнуть. Его тело дернулось раз, другой и затихло, окрашивая белую наледь темным, быстро густеющим пятном.

Стая на мгновение оцепенела. Желтые огоньки в темноте метнулись в стороны, сбитые с толку внезапным громом и гибелью предводителя. Но голод, плохой советчик, он не дает отступить сразу. Я не ждал, пока они придут в себя. И поймав в прорезь прицела, очередного волка, вновь нажал на спусковой крючок. Карабин, чуть дернулся в моих руках перезаряжаясь, и я вновь был готов к следующему выстрелу. Следующий волк, поменьше, с поджарым, жилистым телом, сделал резкий выпад из тени, пытаясь обойти меня с фланга, где скала была ниже. Я не дал ему шанса. Короткая очередь, точнее два выстрела один за другим, почти слились в один звук. Пуля прошла навылет, отбросив зверя назад. Он забился в конвульсиях, скребя когтями по мерзлому грунту, и этот звук, скрежет когтей по камню, был страшнее любого воя. Я как будто выпал из этого мира, мои руки действовали автоматически, будто самостоятельно выбирая цель и отстреливая приближающихся, или хотя бы обозначающих хоть какое-то движение волков.

Неожиданно карабин замолчал, а затвор остался в открытом положение, обозначая закончившиеся патроны. Я достал из кармана новую обойму, поднес ее к лицу, дунул освобождая ее от возможных крошек и тут же дослал патрон в патронник. Звери почувствовали задержку, и пара из них приблизилась довольно близко, но к этому времени, я уже был готов, поднимая карабин к плечу, и производя, очередной выстрел. И очередной волк, упал на землю забившись в конвульсиях.

Остальные не выдержали. Инстинкт самосохранения, подавленный было голодом, взял верх. Я видел, как тени метнулись прочь, растворяясь в черноте тайги так же бесшумно, как и появились. Через несколько секунд тишина вернулась, но теперь она была другой — тяжелой, пропитанной запахом пороха и крови. Я не опускал карабин еще долго. Сидел, вжавшись в расщелину, вслушиваясь в каждый шорох, пока мышцы не начали сводить судороги от напряжения. Только когда небо на востоке начало едва заметно сереть, предвещая долгий и холодный якутский рассвет, я позволил себе выдохнуть.

Казалось, прошло совсем немного времени, а на деле вышло, что я не спал практически всю ночь, находясь в напряжении от нападения, и произошедшего боя. Хотя, какой там бой, застрелил всего несколько особей, а остальные разбежались, почувствовав запах смерти. Я вновь раздул костер подбросив в него пару полешек, и с удивлением обнаружил подле себя с десяток гильз, выброшенных из моей винтовки, и планку обоймы, используемую для перезарядки карабина.

Руки мелко дрожали. Я отложил СКС, собрал и посчитал количество гильз. По всему выходило, что я выпустил из винтовки как минимум двенадцать пуль, хотя в памяти почему-то прочно засели только первые выстрелы. Последнее меня очень удивило. Неужели я стал до того неумелым, что мне пришлось расстрелять больше обоймы патронов, чтобы справиться с несколькими волками. Убедившись, что карабин заряжен, поднялся на ноги, и вышел из расселины, в которой провел последнюю ночь. Увиденное до того поразило меня, что я просто не знал, как объяснить произошедшее. В десятке метрах от моего стойбища, в разных позах валялось по меньшей мере с десяток волков, и хотя стая судя по следам насчитывала куда больше особей, было заметно, что она все же ушла, решив не связываться со слишком агрессивной добычей.

Я подошел к туше вожака. Огромный зверь. В его остекленевших глазах все еще отражалось холодное небо. Я не чувствовал триумфа, только глухую, выматывающую усталость. В этой тайге не было победителей, были только те, кто дожил до следующего дня. Закинув карабин за спину, вернулся в расщелине, поднял с земли свой рюкзак, скатал, спальный мешок, привязывая его к рюкзаку, поднял с костра стоящую на нем кружку со вчерашним чаем, уже достаточно разогревшуюся за то время, пока я осматривал поле боя, и несколькими глотками осушил ее, чувствуя, как волна тепла прошлась по моему организму, явно поднимая его тонус, после такой беспокойной ночи.

Адреналин, бушевавший во мне во время ночной схватки, испарился, оставив после себя сосущую пустоту в желудке. Я собирался уже отправиться дальше, как вспомнил о волках. В нормальной жизни мысль о том, чтобы есть волчатину, вызвала бы у меня приступ тошноты, но здесь, в якутской глуши, мораль была роскошью, которую я не мог себе позволить. Хотя, если подумать, когда-то в юности меня угощали национальным корейским блюдом — кадя, приготовленным из собаки. Правда, о том, что это мясо еще час назад облаяло меня во дворе, благоразумно не предупредили, и я вполне спокойно съел предложенное. Да и после, когда по факту принадлежность была объявлена, воспринял это достаточно спокойно, хотя и высказался хозяину о том, что надо бы предупреждать заранее. Но в общем, никакого отторжения это не вызвало тогда, надеюсь не вызовет и сейчас. Тем более, что выбора у меня, фактически не было. Или я съем мясо волка, или же уже завтра буду мучиться от голода.

Вновь сбросив с себя рюкзак, и подошел к туше вожака. Он лежал там же, застывший в нелепой позе. Я достал нож, верный, с потертой рукоятью и принялся за работу. Руки мерзли, пальцы почти не слушались, но я заставлял их двигаться. Мне нужно было мясо, мне нужна была шкура — любая дополнительная защита от мороза, который с каждой ночью становился всё злее. За ночь, туша вожака успела основательно проморозиться, поэтому для ее разделки пришлось применять все что у меня было. И нож, и кинжал, и топор. В итоге шкура, хоть и оказалась основательно подпорчена, но до мяса, я все же добрался. Разделав тушу, я наскоро перекусил сырым, ледяным мясом, запивая его снегом. Вкус был отвратительным, металлическим, но я чувствовал, как в тело возвращается тепло. Разделав тушу на части, закинул куски мяса в имеющийся у меня солдатский вещмешок, закинул его на левое плечо и снова двинулся на северо-восток.

Очередной день начался с того, что небо окончательно потеряло свой цвет, превратившись в тяжелое, свинцовое полотно, которое, казалось, давило на верхушки деревьев. Мороз усилился. Теперь он не просто кусал — он вгрызался в кожу, проникая сквозь слои одежды, словно иглами прошивая суставы. Дыхание превращалось в иней на воротнике, а ресницы слипались от замерзающего пара. Я шел, опустив голову, ориентируясь по едва заметному уклону местности. Мои ноги стали тяжелыми, как чугунные болванки, каждый шаг требовал осознанного волевого усилия. Мышцы ныли от постоянного напряжения, а в голове, на грани сознания, начали возникать странные образы: теплый свет лампы, запах свежего хлеба, чьи-то голоса, которые тут же растворялись в свисте ветра. Я знал этот симптом — это был первый признак того, что холод начинает побеждать.

К полудню я наткнулся на старую охотничью тропу. Она была почти полностью заметена, но интуиция, обостренная до предела, подсказывала: здесь когда-то проходили люди. Я пошел по ней, надеясь, что она выведет меня к какому-нибудь зимовью или хотя бы к более пологому спуску в долину. Но, то что я обнаружил, никак не могло оказаться здесь, вдали от людей. Впереди, среди редких, искривленных морозом лиственниц, показалось нечто чужеродное. подойдя почти вплотную, определил остов старого военного самолета, лежащего на брюхе, и на первый взгляд абсолютно целого. Как он здесь оказался было не слишком понятно.

Сам самолет сейчас был больше похож на смерзшуюся ледяную сосульку, промерзшую насквозь, и покрытую изморозью. Я обошел его вокруг, и только потом заметил, в кабине пилота имеется боковая дверца. То есть доступ внутрь осуществлялся не сдвиганием фонаря, а именно открытием боковой двери. В сознании сразу же возникли воспоминания о том, что во время войны из Русской Америки, поставлялись в Советский Союз самолеты. Хотя в этой истории тоже это происходило, правда здесь они начинали свой путь в Фэрбанксе на севере штата Аляска. А лежащий передо мною самолет, ничто иное как истребитель «Аэрокобра». Я тут же снял свой рюкзак положив его наземь, поднялся на крыло, после некоторых усилий смог как-то открыть дверцу ведущую в кабину пилота.

Там я обнаружил и самого летчика, уронившего голову себе на грудь, и спящего вечным сном. Что произошло с ним во время полета, из-за чего он вдруг оказался на земле, было непонятно, но в груди вдруг взыграло чувство долга, и я решил, что просто обязан похоронить этого человека, отдав ему последние почести, за тот подвиг, который он совершил. С огромным трудом мне удалось извлечь из кабины смерзшееся тело пилота, и перенести его на землю. За долгие годы нахождения в ледяной якутской тундре, тело этого человека, застыло в той позе, в которой находилось в кабине, и никак не желало ее менять. поняв, что любая попытка это изменить, просто переломает тело героя, решил, оставить его в этой позе. В конце концов, это не настолько важно, главное отдать должное герою. В конце концов у некоторых народов считается, что покойник должен быть похоронен сидя. Усадив мужчину возле корпуса самолета, я чуть в стороне от него, разжег костер, стараясь прогреть землю, а затем долго долбил ее найденной среди инструментов самолета, небольшой монтировкой.

Работа, за которую я взялся, воистину была адской, но как бы то ни было, я чувствовал, что делаю правильное дело и не отступался. Вначале грел землю костром, затем раздалбливал ее железякой, а после выгребал куском дюралевой обшивки, оторванной от хвоста самолета. Очень помогло то, что в баках «Аэрокобры» еще нашлось достаточно много топлива, которое позволило быстро разжигать костер, и поддерживать его горение. Я провозился с могилой около двух дней, выдалбливая ее с утра до позднего вечера. В итоге, мне удалось выкопать достаточно глубокую яму, куда я со всеми предосторожностями опустил погибшего пилота, и прикрыв его листами разорванной обшивки, чтобы не добралось зверье, закидал землею, а в получившийся холмик воткнул перо пропеллера, нацарапав на нем ножом: «Пилот. Имя неизвестно».

Может где-то в одежде и были какие-то документы, но все было настолько смерзшимся, что извлечь их не было никакой возможности, а расковыривать все это кинжалом, я посчитал святотатством. Поэтому нацарапал то, что смог. Вначале хотелось написать что-то пафосное, но подумав решил, что это лишнее. Все равно никто этого не прочтет. Да и выцарапывать ножом покрытую несколькими слоями лака промерзшую древесину пропеллера, то еще удовольствие. Что мог, я сделал, а остальное пусть останется на совести тех, у кого будет больше возможностей чем у меня. Карты у меня не было, как не было и возможности как-то отметить точку, где был найден этот самолет, поэтому единственное, что я мог, так это запомнить номер отмеченный белой краской на хвостовом оперении.

После того, как пилот был похоронен решил осмотреть кабину самолета и грузовой отсек. В своей прошлой жизни я принимал какое-то участие в отправке похожих самолетов в СССР, и подумал, что наверняка, смогу найти, что-то полезное и для себя. Погибший пилот думаю не обидится на меня, за это. Здесь нашлась армейская фляжка американского производства, емкостью 0,95 литра, вставленная в кружку-котелок и специальный брезентовый чехол с креплением для ношения на ремне, наполовину заполненная замерзшей водой. Это мне еще повезло. Будь воды больше, фляга оказалась бы уже негодной. И к своему удивлению, обнаружил в кабине самолета так называемый «Ration D» — неприкосновенный запас состоящий из трех спрессованных плиток, состоящих из шоколада, сахара, овсяной муки и сухого молока. Каждая из плиток весила сто граммов, и на упаковке, помимо состава было указано что все три плитки несут в себе 1800 килокалорий пищевой ценности, что составляет минимальный суточный рацион питания.

Сейчас, в моих глазах. Это выглядело скорее насмешкой. Отправлять пилота более чем на тысячу километров давая ему с собой суточный рацион, выглядело по меньшей мере издевательством. В последний момент, под ковшом сидения пилона заметил какой-то блеск, и обнаружил там четыре двухфунтовые банки говяжьей тушёнки, и две такие же банки маринованного тунца. Это похоже были уже собственные запасы пилота. Насколько я помнил, прибывающим на территорию США советским летчикам, выплачивали некоторое денежное содержание, и чаще всего, ими приобретались именно продукты питания, вроде-как гостинец, родным и близким. Правда делалось это очень осторожно, комиссары, сопровождающие пилотов, бдительно рассматривали их поведение, и всячески пресекали подобные покупки, мотивируя это тем, что летчики своими действиями дискредитируют руководство Советского Союза, обвиняя его в недостатке еды.

Но так или иначе, перегонщики все-таки умудрялись обойти бдительность комиссаров, и перевозили в союз некоторые вещи. Сейчас, найденное резко подняло мое настроение. Как ни крути, а больше трех килограммов тушеной говядины, и почти килограмм рыбы, давали немалую надежду на выживание. Не осталась безо внимания и аптечке, обнаруженная в кабине. Правда в ней имелся всего один жгут в виде резиновой трубки около тридцати сантиметров длиной, йод, в небольшом стеклянном пузырьке, сохранившийся только из-за того, что был настоян на спирту, две стерильных упаковки бинтов, запечатанных в бумагу, и какие-то бумажные пакетики с порошком, со стершейся или скорее поплывшей надписью, назначение которых разобрать было невозможно. Но даже без них, имеющиеся средства, подняли настроение. Будет хотя бы чем обеззаразить возможную рану, и перебинтовать ее.

Больше в кабине, ничего полезного не нашлось, а вот грузовой отсек, порадовал меня гораздо больше. Здесь обнаружились новенькие пилотские унты американского производства — кожаные юфтевые сапоги с меховыми голенищами из овечьей шкуры. За время моего перехода взятые во время стычки валенки, сейчас выглядели скорее, как ледышки, насквозь пропитавшиеся влагой, насквозь промерзшие, и практически не дававшие тепла. И я использовал их только потому, что альтернативы им не было. Те сапоги, что я оставлял, развалились уже на второй день, да и получал я их далеко не новыми. И сейчас, находка унтов стала для меня настоящим счастьем. И то, что они оказались на два размера больше, только прибавило радости. Намотав на ноги двойные портянки, вбил в унты свои усталые ноги, и сразу же почувствовал, как тепло разливается по моим конечностям.

Из инструментов, находящихся там, я взял с собою разве что небольшой напильник. Топорик, что имелся у меня, оказался не самого лучшего качества, и к этому моменту был уже основательно затупленным. Напильник, решал проблему заточки. Собственно, этим можно было и ограничиться, но в последний момент, освободил свою фляжку, ту которую взял еще у охотников, от воды и наполнил ее бензином из топливного бака. Идти предстоит еще долго, а я уже успел почувствовать, как легко разжигаются костры, стоит плеснуть на смерзшиеся дрова чуточку бензина. Напоследок, постоял у могилы пилота, мысленно прощаясь с ним, и прося прощение за свое мародерство, и отправился в путь.

Я давно потерял счет дням, отмечая для себя скорее наступление дня, или приход ночи. Мне порой казалось, что прошел уже как минимум месяц, как я нахожусь в дороге, а конца края пути не видать. Последним ориентиром был найденный самолет. Мне припомнилась, когда-то виденная карта, перегона самолетов из США в Москву. Там были отмечены некоторые города, находящиеся по маршруту, и по всему выходило, что сейчас я нахожусь где-то между Якутском и Барыласом, где как мне помнится располагался запасной аэродром. А может и каким-то другим поселком, потому что на той карте были обозначены и другие запасные площадки.

С того момента, прошла как минимум неделя, тяжелого перехода. В один из дней, когда небо над тайгой окрасилось в болезненный фиолетовый цвет, деревья вдруг расступились. Я вышел на открытое пространство и увидел — приземистые, обшарпанные домики, прижавшиеся к земле, словно пытавшиеся спрятаться от ветра. Хара-Тумул, гласила надпись на слегка поржавевшем плакате, находящимся у въезда в село. Похоже цивилизация добралась и до этих мест. Я остановился на краю поселка, тяжело опираясь на самодельную палку. В окнах кое-где горел тусклый желтый свет, керосиновых ламп. В животе скрутило от голода, а ноги стали ватными, будто я только сейчас позволил себе осознать, насколько устал. В этом поселке меня не ждали, и вряд ли здесь были люди, которым стоило доверять. Но идти дальше в ночь, без сил и без огня, было верным способом остаться в этой тайге навсегда. Да, и честно говоря, я просто устал. Устал от всего. От долгого пути в неизвестность, ночевок на голой земле или снегу, завернувшись все тряпки, что были у меня с собой, устал от вечного голода, терзавшего мою тушку, и скорее тяжелой дремы, чем полноценного сна.

Я сделал первый шаг по замерзшей, утоптанной тропинке, ведущей к домам. Каждый шаг отдавался в голове глухим стуком. Я не знал, что меня ждет за ближайшим углом — тепло или пуля, — но я точно знал одно: я больше не хочу быть беглецом, который просто ждет конца. Я хочу дойти до пролива. В поселке было пусто. Хара-Тумул вымер, словно его обитатели попрятались в свои норы, почуяв чужака. Я прошел мимо сарая, из щелей которого тянуло теплым духом скотины, и на мгновение остановился, прижавшись щекой к обледенелому дереву. Хотелось просто упасть здесь, в снег, и позволить холоду убаюкать меня, превратить в часть этого ландшафта. Но я представил лицо надзирателя, холодную сталь решетки, и эта мысль, как укол адреналина, заставила меня выпрямиться.

Впереди, в центре поселка, тускло светило окно единственного строения, которое выглядело чуть солиднее остальных — возможно, магазин или почта. Я подошел ближе, стараясь не попадать в полосу света. Внутри, за мутным стеклом, я увидел силуэт человека. Он сидел неподвижно, склонившись над столом. Я не был вором, но сейчас я был зверем. Мои руки, огрубевшие и покрытые трещинами от мороза, непроизвольно сжались в кулаки. Мне нужна была еда. Мне нужна была карта, хотя бы кусок старой газеты с очертаниями берегов, и, возможно, пара теплых носков, а еще я хотел, хоть немного согреться, у нормального людского очага. Я понимал: если я войду туда, пути назад не будет. Если окажется, что я сам загнал себя в ловушку, если поднимется шум, я не уйду далеко. Тайга не прощает ошибок, а люди здесь тем более.

Я замер, вглядываясь в темноту за углом дома. Где-то вдалеке завыла собака, протяжно, тоскливо, словно оплакивая кого-то, кто уже никогда не вернется. Этот звук пробрал до костей. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как ледяной воздух обжигает горло, и сделал еще один шаг. Моя тень, длинная и уродливая, легла на стену дома. Я больше не думал о том, что будет завтра. Завтрашний день был роскошью, которую я не мог себе позволить. Сейчас существовал только этот поселок, этот свет в окне и пульсирующая боль в висках. Я потянулся к дверной ручке, чувствуя, как металл прилипает к коже, и толкнул дверь. Она поддалась с жалобным скрипом, впуская меня в густой, прокуренный воздух, где пахло надеждой, а может быть и неминуемой бедой.