5

К утру следующего дня я вышел к замерзшему руслу реки. И хотя покрывающий ее снег не давал возможности точно определить ее ширину, я чувствовал, что наконец добрался до самой важной водной артерии этих мест, реки Лены. Теперь идти стало куда как легче. Я твердо знал куда именно направляюсь, и то что рано или поздно река выведет меня к людям, к поселениям, к той жизни, о которой я почти забыл. С одной стороны, я всею душой жаждал встречи с людьми, с другой побаивался этого момента, опасаясь наткнуться на недоверие, или же попасть в руки тех, кото жаждет встречи со мною, чтобы поймать беглеца и передать в руки правосудия. С другой, сейчас я сильно отличался от того загнанного судьбой зэка, который пошел в побег, не имея за душой практически ничего для выживания, надеясь только на свои ноги, свою удачу и улыбку судьбы, которая возможно подарит ему жизнь. Сейчас, я выглядел вполне преуспевающим охотником, хорошо вооруженным, и имеющим за спиной достаточный запас, чтобы выживать хоть в глухой тайге, хоть. где-то еще. Я не знал, что ждет меня в конце пути, но это было неважно. Важно было то, что каждый вдох, каждый удар сердца принадлежал теперь только мне, и свобода, доставшаяся мне, пьянила своей бесконечностью.

Река петляла, уводя меня всё дальше от лагерных пределов, вглубь нетронутых пространств, где карта превращалась в белое пятно. С каждым часом пейзаж менялся: ели уступали место низкорослому кустарнику, а затем и вовсе исчезали, открывая взору бескрайнюю, ослепительно-белую тундру. Здесь ветер гулял свободно, сбивая с ног и выдувая последние остатки тепла из-под полушубка. Но я упорно шел вперед, преодолевая шаг за шагом, низко опустив голову, прикрывая лицо высоким меховым воротником, и чувствовал, как мороз начинает свою медленную, методичную работу.

На следующие сутки я сам того не осознавая того начал учиться читать тайгу. Вначале это были робкие попытки понять, что означает звук, неожиданно раздавшийся где-то в глубине леса, стал замечать повадки птиц, вглядывался в следы мелкого зверья, прислушивался к тому, как меняется звук ветра в зависимости от рельефа. Я больше не боролся с природой, скорее учился с ней сосуществовать, становясь частью этого ледяного безмолвия. Однажды ночью, я нашел убежище в заброшенной охотничьей избушке, наполовину засыпанной снегом. Внутри пахло прелой хвоей и старой кожей. Я затопил печь, используя чудом сохранившуюся в сенях кладку нарубленных дров и, чувствуя, как давно заброшенная избушка наполняется волнами тепла, наконец позволил себе расслабиться, почувствовав себя, почти дома.

Сняв с себя верхнюю одежду, решил навести порядок в доме. Скинул с со старого топчана поставленного напротив печи древние шкуры, давно сопревшие и источающие запах гнилья, в начавшейся прогреваться избушке, эти ароматы чувствовались особенно сильно. Найденной в углу метелкой, смел с дощатого пола всю скопившуюся на нем грязь и мусор, и наконец, почувствовал себя дома. Это конечно был не мой роскошный дом в Ново-Архангельске, и не родовая усадьба на острове Долгом, но крепкие стены, и вполне надежная крыша, позволяли хоть немного расслабиться и отдохнуть после долгой гонки. Поставив на плиту котелок, налил в него воды, и решил сварить себе горячей похлебки. Рябом встала кружка для чая, я же, освободив топчан от старых кож, расстелил на нем свой спальный мешок, и присел отдохнуть, заодно решив разобраться с доставшейся мне папкой с моим «делом», по результатам которого я оказался за решеткой.

Все оказалось именно так, как я и думал. В деле фигурировал донос от той самой бабульки у которой я снимал комнату в доме. В нем так и было написано о том, что я поселился у нее еще в октябре, с момента своего появления. Только отдыхал, валяясь на кровати, или таскался по городу, обедая в местной столовой, на Заводском переулке. Пару раз меня замечали в припортовом ресторане, у реки Лены. При этом я нигде не работал, но судя по всему деньги у меня водились.

Вот похоже и решили, что я далеко не законопослушный товарищ. Далее шли материалы расследования, подогнанные так, что меня как минимум несколько раз замечали в универмаге. Так оно в общем-то и было, надо же мне было где-то одеться, чтобы подготовиться к зиме, а других магазинов я просто не знал. В итоге, я хоть и не признал свою вину, но семь лет колонии усиленного режима, все-таки получил. Что интересно, в деле обнаружился конверт где находилась моя трудовая книжка с единственной записью о работе в геологической партии, и справка из детского дома №3 Нижнеудинского района Иркутской области, приложенные к делу. В деле также присутствовало четыре фотографии с моей физиономией. Одна из них была вклеена на титульном листе, и перечеркнута красной жирной линией, с отметкой о моем отравлении техническим спиртом. Получалось, что я давно мертв, даже несмотря на то, что в деле отсутствовала дата моей смерти.

Достав одну из справок об освобождении, только сейчас вспомнил о том, что у меня нет ни единого перышка или же чернил, для заполнения документа. А единственный простой карандаш не был даже химическим. Другими словами, что-то заполнить было попросту нечем. С клеем было гораздо проще. Можно было собрать смолу с той же елки, разбавить ее капелькой водки, и получился бы вполне приличный клей для фотографии. Толку от того, было бы немного. Поэтому решил это дело пока отложить в сторону. Извлек из дела конверт, со своей трудовой книжкой и справкой детского дома, вложил в него сложенные справки и оставшиеся фотографии, затем надолго задумавшись над картонной папкой, кинжалом располовинил ее так чтобы ее размеры оказались чуть больше размеров конверта и вместе с тем, на ней сохранились шнурки завязок. После чего, вложил в картонное «портмоне» конверт с документами, две пачки пятидесятирублевых купюр и тщательно завязав тесемки, уложил все это во внутренний карман жилетки. Еще одна пачка находилась отдельно в кармане брюк и предназначалась для повседневных расходов, правда пока так и не была востребована. Листы бумаги, со всеми материалами дела, я решил сжечь в печи. Лучше сделать это сейчас, чем потом это случайно попадет в чьи-то чужие руки, и заставит искать оправдания.

Заодно и решил, куда мне стоит идти. Оставаться здесь в Якутии, я не видел смысла. Пусть даже отправленные за мной люди, рано или поздно откажутся от моей поимки, решив, что я благополучно сгинул где-то в тайге, или же попал в промоину и меня затащило под лед. По большому счету, причина найдется достаточно легко. Но оставаться здесь, я не вижу смысла еще и потому, что буду находиться под постоянным прицелом. Да и делать тут по большому счету нечего. Мне нужно или отправляться на большую землю, где я смогу затеряться среди множества людей, или переправляться за рубеж. И честно говоря, последнее меня прельщает, гораздо больше. Иностранные языки, тот же английский и французский, я знаю в совершенстве, а значит вполне сойду за своего, хоть в Канаде, хоть в США. Да и заработать себе на кусок хлеба с маслом, я вполне смогу, пусть даже встав на кривую дорожку. Если это однажды получилось в двадцатых годах, надеюсь получится и сейчас. Тем более опыт с лагерными замками показал, что я не забыл папиных уроков, и кое-что пока еще могу. При этом заниматься этим здесь, на территории Советского Союза, почему-то не хочется.

Причин тому несколько. Во-первых, население СССР, нельзя назвать богатым, а грабить бедных, это не уважать самого себя. Есть конечно некоторые индивидуумы, те же завмаги, завсклады, и прочие коррупционеры, взяточники и гаишники. Но основная масса населения живет у черты бедности, чтобы там не говорили за социальные блага: раздачу квартир, и бесплатное образование. Да все это есть, но знаю по себе, богатой жизнь советского человека, назвать нельзя, хоть сейчас, хоть в эпоху развитого социализма. Даже те, у кого так или иначе деньги водятся, не могут себе позволить тратить их, как того бы хотелось. И это вторая причина, моего нежелания. Это же абсурд, иметь деньги, и трястись от страха, боясь истратить лишнюю копейку, под страхом тюрьмы.

Как туда добраться? Вопрос серьезный. Пока я вижу только один путь. Пересечь Берингов пролив. Зимой, он вполне проходимый, вспоминаются даже устроенные в начале девяностых гонки на собачьих упряжках из Нома, что на Аляске, в Петропавловск Камчатский. Если Берингов пролив пересекли на собачьих упряжках, значит это возможно и пешком, хоть и нужно будет пройти по льду, от пятидесяти, если я доберусь до одного из островов, посреди пролива, до восьмидесяти километров, если придется идти до Аляски. Летом, вполне возможно преодолеть вплавь на каком-нибудь катере или моторной лодке. Тоже слышал, как местные аборигены пересекают пролив на катерах, отправляясь на побывку к родственникам на другой стороне пролива. Им конечно проще. Мне? Впрочем будем решать вопросы по мере их появления.

Пролив вскрывается от льда в начале июля, и до середины сентября остается чистым от льда. Плохо, что в этом мире, нет Русской Америки. Еще находясь в лагере, я интересовался этим вопросом, беседуя с одним ученым человеком, попавшим на зону по пятьдесят восьмой статье. Здесь она еще действует. Так вот он, тут же прочел мне лекцию о том, что содержать Аляску, было невыгодно из-за отсутствия дорог, и по большому счету, не такого уж огромного потенциала, который скрывают эти северные земли. По его словам, выходило, что основное золото, добытое там, было найдено на территории Канады, а не США, а больше там по сути делать и нечего.

— А как же медный рудник в городе Коннекот, открытый в 1900 году, только в 1916 году, там добыли руды на тридцать два миллиона долларов.

— Откуда такие цифры? Впрочем, неважно, во-первых, уже к 1930 году, рудник прекратил свое существование, а во-вторых, обнаружили его только через тридцать три года после продажи земли США. Да и по большому счету, кроме того рудника, и редких золотых приисков, приносящих мизерные доходы, делать там в общем-то нечего. Даже пушнину, ради которой ставили русские фактории и ту уже основательно выбили. А вот денег Аляска требует постоянно, и очень больших. И те же тридцать два миллиона, по сути мелочь, для таких огромных территорий.

Я хотел было возразить, вспомнив о принадлежавшем моей семье в Русской Америке, нефтегазовом месторождении, которое по утверждениям геологов должно приносить прибыль еще и моим праправнукам. Но не стал этого делать. В этой реальности о нем еще никто не слышал, и потому, если все сложится правильно, глядишь, я открою его еще раз. Хотя вряд ли мне это позволят. Здесь несколько иные правила, чем были в Республике. Одним словом, с маршрутом, я определился.

Вскоре подошла и похлебка. Я ел наваристый гречневый суп, больше похожий на жидкую кашу и размышлял о будущем. Я прекрасно понимал, что погоня не прекратилась. Где-то там, за сотню верст, начальник лагеря, вернувшись из Якутска, наверняка рвал и метал, отправляя по моему следу лучших охотников. Но теперь это казалось чем-то далеким, почти нереальным. Просто я, осознал простую истину, человек, которому нечего терять, становится неуловимым. Я перестал бояться смерти, и именно это сделало меня по-настоящему опасным. Прекрасно поужинав я устроил для себя банный день. Оказалось, что за печкой, в куче каких-то гнилых досок, которые похоже когда-то служили кухонным столом, и полками для посуды, прятался большой медный чайник, литров на пять, и увы расколотый почти вдребезги чугун. Этакая грушеобразная кастрюля, предназначавшаяся для приготовления еды. Будучи целой, она вмещала в себя не меньше ведра, но сейчас увы оказалась никуда не годной. Впрочем, мне хватило и чайника. Правда разогревать его пришлось трижды, чтобы в итоге набралось достаточное количество воды, но зато я вымылся до скрипа кожи. Это мне еще повезло с тем, что в мешке одного из охотников, преследовавших меня оказалось мыло. Заодно и кое-что простирнул.

Спал я в эту ночь, как младенец, чистый, сытый и довольный как никогда. Я провел в зимовье три дня, отсыпаясь после долгой дороги, и набираясь сил, на очередной большой переход. Следующую остановку я планировал сделать ближе к Чукотке, до которой еще идти и идти. Сейчас, если судить по вырубленной надписи на одном из бревен, из которого была сложена избушка, я находился, неподалеку от того места, где река Алдан текущая и востока на запад, сливается с Леной. И сейчас, передо мною лежала можно сказать прямая дорога на восток, по реке Алдан. Есть ли поблизости хоть какие-то селения, я честно говоря, совсем не знал, но по слухам, берега Алдана были довольно плотно заселены, разумеется по меркам Якутии, где одна деревня численностью под сотню человек, на пять сотен километров реки, считалась чуть ли не городом миллионником. Одним словом, я очень надеялся на то, что довольно скоро выйду к людям, а там как-нибудь соображу, как объяснить свое путешествие, и куда именно я направляюсь. Наконец, почувствовав себя готовым к следующему переходу, я вышел в дорогу.

Ночи стали длиннее, и с каждым закатом мороз вгрызается в кожу всё глубже, словно пытаясь вытянуть из меня остатки тепла. Тайга здесь не просто лес — это живой, равнодушный механизм, перемалывающий всё, что не успело спрятаться. Деревья стоят как часовые, застывшие в вечном карауле, и их скрип в тишине звучит как насмешка над моими попытками выжить и добраться до нужного мне места. Я научился спать урывками, свернувшись калачиком под корнями поваленной лиственницы, или у корней разлапистой ели, прижимая к груди карабин, как единственного верного друга. Его вес на плече, это единственное, что напоминает мне о том, что я еще человек, а не загнанный зверь. Патроны в кармане тулупчика, гремят при каждом шаге, и этот звук кажется мне громче выстрела, эхом отдаваясь в пустоте, где нет никого, кроме меня и ветра. Лена осталась позади, но впереди, бесконечное белое безмолвие. Я смотрю на северо-восток, туда, где небо сливается с горизонтом в мутной дымке, и чувствую, как страх постепенно сменяется странным, почти болезненным спокойствием. Раньше я боялся погони, боялся окрика часового, боялся самой мысли о том, что меня вернут обратно. Теперь я боюсь только одного, что у меня не хватит сил дойти.

Еда тает быстрее, чем я рассчитывал. У меня есть оружие, но увы нет никаких навыков выслеживания зверя. Разумеется, если таковой окажется у меня на глазах, я его подстрею, уверен, что не промахнусь, но пока такого случая не представилось. Консервы — это роскошь, которую я растягиваю на дни, обманывая желудок горячей водой и почти пустой похлебкой. Ноги гудят, валенки давно пропитались влагой и превратились в ледяные колодки, но я не останавливаюсь. Каждый шаг — это вызов. Каждый километр, пройденный мною — это победа над тем, кем я был в лагере. Там я был номером, строчкой в отчете начальника, который сейчас, возможно, пьет чай в теплом кабинете в канцелярии, и давно забыл о моем существовании, даже не подозревая, что его наган и карабин, взятый у преследовавших меня охотников, теперь вершат мою судьбу.

Иногда мне кажется, что за мной кто-то наблюдает. Не люди, люди не выживут в этой глуши без подготовки, скорее сама тайга. Я с каждым днем все больше убеждаюсь в том, что она живое существо, и что она следит за мной желтыми глазами волков, притаившихся в чаще, испытывает меня на прочность, проверяя, когда я сломаюсь. Но я не сломаюсь. Я буду идти, пока не увижу лед Берингова пролива. А если суждено остаться здесь, в этом ледяном склепе, то пусть это будет мой выбор, а не приговор лагерного суда. Я иду к Уэлену, и пока в стволе есть патрон, а в сердце ярость, я буду свободным. Даже если эта свобода. будет стоить мне жизни.

Мороз сегодня особенный, злой. Он не просто кусает — он пытается просочиться сквозь слои тулупа, добраться до костей, выстудить саму волю к жизни. Воздух стал таким плотным и колючим, что каждый вдох отзывается в легких сухим кашлем, а иней на ресницах превращается в крошечные ледяные иглы. Я иду, почти не чувствуя ступней, ориентируясь лишь на тусклое, бледное пятно солнца, которое едва пробивается сквозь низкие, свинцовые тучи.

К вечеру лес в очередной раз, начал редеть, уступая место бесконечной, плоской как стол тундре. Здесь ветер разгулялся не на шутку. Он сбивает с ног, швыряет в лицо горсти ледяной крошки, завывая в стволе карабина, словно пытаясь вырвать его из моих онемевших рук. Я нашел укрытие в расщелине между двумя огромными валунами, присыпанными снегом. Это не дом, это даже не ночлег — это просто расщелина среди камней, где можно на пару часов спрятаться от ледяного дыхания севера. Скинув с себя рюкзак, добрался до какого-то низкорослого куста, оказавшегося карликовой березой, или чем-то похожим на нее. Срубил это недодерево под самый корень, и притащил к своему временному убежищу.

Места оказалось столько, что я смог позволить себе вжимаясь спиной в ледяной камень, усесться на свой рюкзак и развести перед собою костерок, отгораживаясь его пламенем, от завывающего снаружи ветра. Пламя лижет сухие промерзшие ветки карликовой березы, и этот свет — единственное, что отделяет меня от первобытной тьмы, навалившейся на мир. Установив на камни у костерка свой котелок, бросаю в него пригоршни снега, собираемого вокруг себя, и глядя на огонь, вспоминаю лицо начальника лагеря. Его холеное, сытое лицо, его уверенный голос. Интересно, что он чувствует сейчас, вернувшись в пустой кабинет? Ярость? Растерянность? Или, может, он даже не заметил пропажи, списав всё на, как говорилось в мою бытность работы в кооперативе, «усушку» и «утряску». Для него я был лишь цифрой, а теперь призрак, идущий по его земле, вооруженный его же оружием. Эта мысль греет лучше любого костра.

Набрав достаточно воды, бросил в кружку щепоть чая, который еще сохранился в моих припасах, и прикрыв кружку каким-то камнем, установил поближе к костру, чтобы чай быстрее настоялся. Из рюкзака вынул недоеденную банку с тушенкой, выгреб из нее содержимое, а затем налил в нее немного воды, тщательно разболтал, собирая оставшийся на стенках жир, и вылил обратно в котелок. В мешочке оставалось еще немного пшена, и я не рассчитав, высыпал все в котелок, вначале обругав себя, а после попытался успокоить тем, что, рано или поздно это все-равно, должно было произойти. Почему в этом случае не сейчас? Похлебка а скорее жидкая каша, получилась жирной и наваристой. Я осторожно черпал ее ложкой, затем прикрывая снизу ладонью подносил ко рту, и осторожно выбирал содержимое губами. Если попадалась крупа, или кусочки мяса, долго жевал, стараясь почувствовать и запомнить этот вкус. Потом осторожно глотал свое варево, и тянулся за следующей ложкой.

Ночью пришел холод, от которого не спасает даже тулуп. Я лежал, свернувшись в клубок, натянув на себя одеяло спального мешка, и сожалея о том, что не пожадничал, и забрал в тот день один единственный мешок вместо двух, хотя вполне мог себе это позволить, да и оставленный тулуп второго мужика, сейчас бы наверняка пригодился. В этой тишине явно слышно, как где-то вдалеке, трещит от мороза дерево, слышны звуки, которые днем тонут в шуме ветра, далекий вой, хруст наста под чьей-то тяжелой лапой, глухое уханье филина. Тайга не спит. Она ждет, когда я в конец устану и сдамся. Потому что здесь я чужой, в отличии от всего живого, что здесь есть. Завтра будет новый день, еще более тяжелый, чем предыдущий. Впереди — сотни миль белого безмолвия, где нет ни троп, ни ориентиров, только компас, который я забрал вместе с карабином, и интуиция, обострившаяся до предела.

Если я дойду до Наукана, если увижу этот пролив, я не стану просить пощады у судьбы. Я просто перейду этот лед. Даже если под ногами будет разверзаться черная бездна, даже если ледяные поля будут трещать, готовые поглотить меня. Я уже перешел черту, отделяющую человека от зверя, и назад дороги нет. Там, за проливом, есть другая жизнь. Может, это сказки, может, там такой же холод и такая же смерть, но это будет моя смерть, на моих условиях. В голове неожиданно для меня, появляются ровные строки, когда-то прочитанного стихотворения Дмитрия Растаева, запомнившегося мне с первых строк, и я начинаю мысленно, а затем шепотом повторять его:

Я срублю себе дом с трубой

у созвездий всех на виду,

погрущу вечерок-другой

и зверёныша заведу.

Буду чистить ему ворсу,

пересчитывать волоски…

Я от смерти его спасу —

он от смертной меня тоски.

А когда нас найдут с огнём,

принеся за плечами тьму,

мы лишь морды к земле пригнём

и рванём, поперёк всему

мимо ржавых крестов и звёзд

прямиком за Полярный Круг.

До чего же он будет прост,

мой неистово нежный друг!

Даже в самой густой ночи,

где ни зги и мороз до ста,

он не взвоет мне: «Замолчи!»

и чужим не подаст хвоста.

Так и будем друг друга греть,

перешёптываться сквозь снег:

я — и сам уже зверь на треть,

он — без четверти человек.

Шепча эти стихи, я повторяю их строки и закрываю глаза, прижимаясь щекой к холодному металлу СКС. Сон наваливается тяжелой плитой, но я знаю: если я усну слишком крепко, я уже не проснусь. Поэтому я ставлю будильник в своей голове, на чужой звук, на шорох, на рассвет. Когда первые серые лучи коснутся горизонта, я снова встану. Я буду идти, пока не кончатся патроны, пока не остановятся ноги, пока не перестанет биться сердце. Я, беглец, тень человека, который решил, что его жизнь стоит больше, чем отчет начальника лагеря. И пока я дышу, этот мир будет знать, что я не сломлен.