4

Размышляя об этом решил перекусить, организм, потративший энергию на забег по лесу, требовал подкрепиться. Консервы доставать пока не стал. Развязав горловину мешка, открыл мешочек с сухарями, и достав из него пару корочек переложил их в карман бушлата. Оставшиеся уложил на место, закинул вещмешок за спину, и поднявшись отправился дальше. По дороге надкусил один из сухариков, долго валял его во рту, размачивая собственной слюной, после тщательно прожевав проглотил. Довольно скоро, доев последний взятый сухарь почувствовал некоторый прилив сил. И не останавливаясь пошел дальше, прекрасно понимая, что довольно скоро обнаружат мое исчезновение, и организуют погоню.

Собаки возьмут след, как только обнаружат пропажу, и тогда тайга превратится в охотничьи угодья. Но теперь я не был добычей. Я сам был зверем, который знает повадки охотника. Выбирая дорогу, старался идти по каменистым выступам и руслам замерзших ручьев, где запах человека быстрее выветривался из ледяного воздуха. Однажды даже рискнул и выбрался на зимник, где пробежал около сотни метров, и сошел с него, как только услышал позади себя звук работающего мотора, какого-то грузовика. Вновь взглянув на часы, вдруг обнаружил, что стрелка перевалила семичасовую отметку, и в лагере, наверняка уже начался переполох, связанный с моим исчезновением. Адреналин бушевавший в крови в первые часы забега, сменился усталостью. Каждый шаг давался всё труднее. Ноги наливались свинцом, а сознание начинало играть злые шутки: в шелесте ветра мне слышались голоса надзирателей, а в очертаниях сугробов мерещились фигуры преследователей. Я стиснул зубы, до боли в деснах. Свобода не была подарком — она была тяжким бременем, которое я добровольно взвалил на свои плечи.

Где-то в глубине леса ухнула сова, и этот звук, резкий и одинокий, вернул меня в реальность.Поправив лямку вещмешка, проверил, на месте ли наган, и снова шагнул в белую мглу. Я шел не просто прочь от колючей проволоки, я шел в неизвестность, где единственным законом была моя собственная воля, а единственным судьей, суровая якутская зима. Я знал, что впереди меня ждут испытания, по сравнению с которыми лагерный ад покажется детской игрой, но отступать было некуда. За моей спиной была смерть, а впереди, пусть призрачная, пусть опасная, но всё же жизнь.

К вечеру вымотался настолько, что готов бы упасть прямо там, где стоял в тот момент. Остановившись огляделся и заметил неподалеку раскидистую ель, нижние ветви которой были больше чем до половины запорошены снегом. «Наверняка под ними, я найду для себя, вполне укромное место для ночлега» — подумалось мне, и уже не рассуждая, юркнул к ее стволу, постаравшись просочиться между ветвей так, чтобы не потревожить снежный намет. Внутри действительно оказалось достаточно уютно, сухо, что немаловажно, и довольно тепло. Самые нижние ветви, оказались изрядно сухими, и я чтобы освободить себе немного пространства, обрубил их кинжалом от карабина Симонова. Затем сгреб в одну сторону насыпанные там еловые иголки, чуть расчистил место, и расчленив одну из ветвей на щепки, соорудил костерок, на который водрузил свою походную кружку, набрав в нее снега.

Пару раз добавив свежего снега, в итоге получил кружку кипятка, заварив себе чая, а пристроенная возле костерка банка американской тушенки, дала почти полкило, горячего свиного мяса. Одним словом, наелся я от души, даже немного оставив на утро. Потом разравняв еловые иголки, расстелил на них байковое одеяло, под голову положил вещмешок, укрылся майорской шинелью и спокойно уснул, сытый и довольный как никогда. Выспался я просто прекрасно. За ночь меня никто не потревожил даже случайным звуком, и к утру я чувствовал себя просто прекрасно. Воистину воздух свободы, действовал на меня благотворно. Разогрев остатки мяса в банке, и заварив на вчерашней заварке кипятка, плотно позавтракал, уложил вещмешок, забрав с собою и освобожденную банку из-под тушенки, решив, что на ее стенках, осталось достаточно много жира, и следующий бивак, принесет мне кружку, вполне приличного бульона. После чего, выбрался из-под елки, взглянул на солнце и сориентировавшись на местности, отправился дальше.

Вторые сутки пути превратились в бесконечную пытку. Тайга, казавшаяся поначалу лишь декорацией к моему побегу, начала проявлять свой истинный характер. Мороз окреп, превратив воздух в колючую взвесь, которая обжигала легкие при каждом вдохе. С каждым шагом, я чувствовал, как холод, словно живое существо, просачивается сквозь швы бушлата, пытаясь добраться до самой сути, до того тепла, что еще сохранялось в моем изнуренном теле. Вовремя не заведенные часы, остановились в самый неподходящий момент, и пришлось скорее ориентироваться по свету дня. Я конечно завел их вновь, поставив примерное время, но это скорее давало мне ориентир того сколько часов, я нахожусь в пути.

Погода окончательно испортилась, небо было свинцово-серым, а мох на елках, казалось рос со всех сторон, и определить направление движения было просто невозможно. Я двигался скорее по интуиции, стараясь держаться низин, где густой подлесок давал хоть какое-то укрытие от пронизывающего ветра. Мои движения стали экономными, почти скупыми, я больше не тратил сил на лишние жесты, каждое усилие было выверено, каждый шаг осознан. К полудню третьего дня, я наткнулся на старую, полузанесенную снегом охотничью тропу. Это была удача, граничащая с чудом, но я не спешил радоваться. Тропа — это не только путь, это и возможность для погони настичь меня быстрее. В какой-то момент мне что-то послышалось, и я замер, прислушиваясь. Лес молчал, но это молчание было натянуто, как струна. Где-то вдалеке, едва уловимо, прозвучал резкий, сухой треск ломающейся ветки. Это был не зверь. Зверь идет мягко, осторожно. Это был звук тяжелого сапога, наступившего на замерзший наст. Мое сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, отдаваясь гулким эхом в висках. Я осторожно повернув голову огляделся. Затем плавно, почти не дыша, опустил руку вниз отстегнул клапан кобуры, и достав из нее наган, проверил наличие зарядов в нем, и сунул его за пазуху, оставив ладонь лежать на рукоятке. Револьвер в этот момент, казался мне продолжением моей собственной руки, и единственной опорой в этом мире, где право на жизнь нужно было доказывать ежесекундно.

Свернув с тропы в чащу, пошел продираясь сквозь колючие лапы елей, которые хлестали по моему лицу, оставляя на коже тонкие, саднящие полосы. Я шел, не разбирая дороги, пока не азобрался на какой-то холм, где нашел небольшую расщелину в скалистом выступе, присыпанную снегом. Забравшись внутрь, затаился, сжавшись в комок. Здесь, в тесноте и полумраке, наконец позволил себе выдохнуть. Около четверти часа ничего не происходило, хотя некоторые звуки, доносящиеся до меня, говорили о том, что преследователи, прекрасно читают мои следы, и идут в мою сторону. Причем судя по их уверенности, сейф в кабинете начальства, пока еще не вскрыли, и потому преследователи были уверены, что самое многое, что может у меня быть, так это или обычный нож, украденный мною на кухне лагеря, или же заточка, сделанная из какого-нибудь ржавого гвоздя. У них же в отличии от меня имелось огнестрельное оружие, и значит он чувствовали себя, более чем уверенно.

Снаружи, совсем рядом, послышались голоса. Они были приглушенными, искаженными расстоянием и ветром, но я узнал бы этот тон из тысячи. Это была уверенность людей, привыкших распоряжаться чужими судьбами.

— След теряется, — донеслось до меня. — Ветер замел всё к чертям собачьим.

— Ничего страшного, — ответил другой голос, более жесткий, с металлическими нотками. — Далеко он не уйдет. В такую погоду тайга сама его придушит. А если нет, мы поможем. Премия обещана за живого или мертвого, без разницы, а притащить голову, гораздо проще, чем заставить его идти своим ходом.

— И, что? Ты отрежешь голову?

— Я? Нет. Ты ее и отрежешь. Хватит уже отсиживаться за моей спиной. И понесешь тоже ты. А как, иначе-то?

— А, почему именно я?

— А, потому что ты, по большому счету, просто балласт, который я взял в дорогу увещеваниями мой доченьки, твоей жены. Вот и пришла пора отрабатывать, или ты решил, что я буду вас до самой смерти обеспечивать?

Я стиснул зубы, чувствуя, как внутри меня закипает холодная, кристально чистая ярость. Они считали меня мертвецом, загнанным зверем, который вот-вот упадет в снег и сдастся на милость холода. И спокойно рассуждали о том, как лучше доставить доказательства моей поимки в лагерь, и кто именно будет осуществлять казнь. Они не понимали только одного, я уже прошел через ад, и этот мороз, эта бесконечный белый лес были для меня лишь продолжением борьбы.

Я, не вынимая револьвера из полы бушлата, медленно, большим пальцем, взвел курок нагана. Щелчок, тихий, но отчетливый, показался мне громом среди лесной тишины. Я не собирался умирать в этой расщелине. Если это мой последний бой, то я приму его здесь, на своих условиях. Я прикрыл глаза, вслушиваясь в хруст снега под ногами преследователей, и начал отсчитывать секунды. Теперь я был не просто беглецом. Я был охотником, который ждал своего часа, чтобы напомнить этим людям, что даже у самого затравленного зверя есть зубы. Голоса приближались. Хруст наста под тяжелыми сапогами стал отчетливым, ритмичным, как удары метронома, отсчитывающего последние мгновения моей прежней жизни. Я чувствовал, как по спине стекает капля пота, мгновенно превращаясь в ледяную иглу, колющую кожу. Я уже ничего не боялся. Этот страх, который терзал меня первые сутки, выгорел дотла, оставив после себя лишь холодную, звенящую пустоту.

Один из преследователей остановился совсем рядом — судя по звуку, не более чем в десяти шагах от расщелины. Алексей слышал тяжелое, сиплое дыхание человека, привыкшего к теплу печки, а не к ледяному дыханию якутской зимы.

— Слышь, Петрович, — пробасил голос, — может, ну его? В такую темень только волки да дураки по лесу рыщут. Сдохнет он, к утру сам околеет. Тогда и взять его будет проще. И так уже от поселка на семьдесят верст удалились.

— Заткнись, — отрезал второй. — Начальник голову оторвет, если вернемся с пустыми руками. А так оно и будет, потому что волки тоже где-то рядом, и всяко быстрее доберутся до мертвяка чем мы, если последуем твоему совету. Он из сейфа не только жратву вынес, он наган прихватил. Если этот зэк начнет палить, нам же хуже будет. Ищи след.

Я едва заметно усмехнулся. Ух ты, оказывается все-таки нашелся специалист сумевший вскрыть сейф. Хотя удивляться тут нечему. Чтобы в лагере, да не нашлось пары медвежатников, это из разряда фантастики. А учитывая то, что эта парочка знает о том, что он вооружен, следовательно, тратить время на уговоры не следует. И поэтому, прочь все сомнения. Время базара закончилось не начавшись, валить мужиков надо сразу и наглухо. Потому что как минимум один из них, прекрасно знает тайгу, и если я не сделаю это сейчас, то рано или поздно они все равно настигнут меня, и тогда уже они не станут рассуждать об этом, а просто завалят, со спины, и отнесут мою голову, как доказательство моей поимки.

Медленно, миллиметр за миллиметром, я начал выдвигаться из расщелины. Снег подо мною предательски скрипнул, но звук утонул в порыве ветра, который внезапно налетел на верхушки елей, заставив их стонать и раскачиваться. Это был мой шанс, наверное, единственный. Я увидел их. Две темные фигуры в тяжелых полушубках, с карабинами наперевес, топтались у подножия скалы. Они смотрели вниз, на землю, пытаясь разглядеть следы, которые ветер уже почти стер. Они стояли спиной ко мне, открытые, уязвимые, уверенные в своем превосходстве. Я не чувствовал жалости. В лагере жалость была роскошью, которую я давно обменял на право дышать. Приподнявшись на колено, опираясь левой рукой о холодный камень, я навел наган на того, что стоял ближе. Рука не дрожала. Прицел, мушка, затылок человека в сером полушубке, всё слилось в одну линию.

Выстрел, а следом за ним еще один, прозвучали кашлем простуженного туберкулезника. Стрелял я всегда неплохо, а к концу прошлой жизни, увлекся этим можно сказать профессионально. У меня были средства, достаточно свободного времени, и неплохая коллекция оружия, начиная от точно такого же револьвера системы наган 1895 года, и заканчивая тяжелой крупнокалиберной винтовкой 416 Remington Magnum, для охоты на слона.

Двух выстрелов оказалось достаточно, пули, выпущенные с близкого расстояния, разнесли головы моих преследователей, словно стеклянные бутылки, на охотничьих пострелушках. Тела преследователей, подтолкнутые инерцией выпущенных пуль, свалились на снег так, что их развороченные от выстрелов головы оказались свесившимися с небольшого обрыва, на краю которого они стояли. И это позволило мне осмотреть их тела, и содержимое их мешков, не пачкаясь в крови.

Впереди меня ждал долгий путь поэтому брезговать чужой одеждой я не собирался, тем более сейчас, когда уже стало ясно, что мой бушлат, нормально согревавший меня в стенах лагеря, это совсем не та одежда, которой стоит доверять в якутской тайге. Поэтому постаравшись не испачкать овчинный тулупчик старшего мужика, я аккуратно снял его с трупа, внимательно осмотрев, затер пятно крови, оказавшееся на воротнике свежим снегом, чего оказалось вполне достаточно. После чего отложив тулуп в сторону, продолжил мародёрство. Может в другом месте и времени, я бы осудил эти действия, но сейчас на кону стояла моя собственная жизнь, и поэтому отставив в сторону чистоплюйство, я с упоением раздевал мертвецов, забирая с них все, что могло пригодиться мне в дороге.

Их вещевые мешки, оказались набиты продуктами, у каждого из них имелся самозарядный карабин Симонова в охотничьем исполнении, то есть без штыка под стволом, но патроны были вполне армейскими со стальным сердечником. С младшего мне достались довольно приличные кожаные штаны, мехом внутрь и новые валенки, вдетые в почти новенькие калоши. Ремень я оставил свой, но на него подвесил ножны с приличным охотничьим кинжалом, а с другой стороны небольшой походный топорик в брезентовом чехле. В рюкзаке одного из них, а это был именно рюкзак, а не солдатский вещмешок, я обнаружил свежую фланелевую рубашку, теплое зимнее белье, хоть и ношеное, но чистое, недавно постиранное. Собрав с тел все, что мне могло понадобиться в дороге, и нагрузившись как тот ишак, отошел от места стычки, как можно дальше, чтобы не привлекать к себе внимания местного зверья. Наверняка сейчас сбегутся все кому не лень на запах крови, и если я останусь поблизости то не побрезгают и мною. Дойдя на какого-то довольно широкого ручья, перешел по льду на другой берег, выбрав местечко поудобнее развел костерок и принялся разбираться с тем, что мне досталось, решая, что именно из этого следует взять в дорогу, а что оставить здесь.

Первым делом, решил сменить имидж — переодеться, чтобы не выглядеть беглецом, а выступать в качестве свободного охотника. Первым делом поменял белье, надев вначале тонкое хлопчатобумажное, доставшееся мне от майора Громова, поверх него натянул шерстяное, найденное в мешке одного из охотников, и стоило только надеть кожаные штаны из овчины мехом внутрь, как почувствовал благодатное тепло разливающееся по моим ногам и всей нижней части тела. Поверх исподней рубашки, накинул на себя фланелевую косоворотку. Гимнастерка была уже не нужна. Я вообще собирался избавиться практически от всего, что так или иначе связывало меня с лагерем. Хотя подумав, кое-что все же решил оставить, правда немного переделав вид. Майорская шинель явно была лишней в моем обиходе, но с помощью кинжала, мне удалось, достаточно аккуратно избавить шинель от рукавов, воротника, и укоротить ее чуть ниже пояса, превратив из шинели в суконную безрукавку, разумеется избавив ее от майорских погон и отложного воротника с краповыми петлицами. Получилось очень даже неплохо. К тому же у снятого с одного из преследователей тулупа, не было внутренних карманов, и сооруженная жилетка, как раз решала эту проблему.

Шапку я оставил свою, точнее ту, что взял из кабинета начальства, и она меня в общем-то вполне устраивала. Поверх полушубка накинул офицерскую портупею и плечевыми ремнями, правда кобуру все-таки снял, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. А сам револьвер сунул в запазуху как раз внутренний карман жилетки и он оказался для револьвера лучшей кобурой. Шомполок с выколоткой и пенальчик для чистки нагана перебрался в карман рюкзака. На пояс же лег охотничий кинжал в кобуре, походный топорик и алюминиевая солдатская фляжка. Таких фляжек оказалось две штуки. Вначале хотел взять только одну затем вспомнив о бутылке с водкой передумал. И сейчас, слив содержимое одной из фляжек в кружку решив заварить себя чай, перелил водку из бутылки в нее. Все-таки держать ее во фляжке было куда как надежнее. У охотников, нашелся и вполне приличный металлический, литровый котелок с крышечкой, а в мешках даже кое-какой запасец продуктов, который поднял мне настроение.

Из обоих мешков охотников, мне досталось три вида круп, риса, пшена и гречихи, граммов по семьсот каждого, мешочек с солью, смешанной с какими-то специями, мешочек духовитого черного чая граммов на двести, и жестяная коробочка из-под примерно такого-же как у меня «Монпансье» в котором находился колотый сахар вперемежку с конфетами. Похоже один из них был сладкоежкой. В вощеную бумагу был аккуратно завернут шмат свиного копченого сала весом около килограмма. Не удержавшись, я отрезал себе кусочек и с огромным удовольствием съел его вприкуску с довольно свежим хлебом похоже домашней выпечки. Хлеб не шел ни в какое сравнение с тем, что подавался в лагерной столовой, и был до того вкусным, что я еле удержал себя от того, чтобы схомячить его за один присест.

Кроме хлеба обнаружились еще чуть больше килограмма сухарей, нарезанных маленькими кубиками, густо пересыпанными солью, которые явно предназначались для походной жизни, и две банки свиной тушенки советского производства, с остатками какого-то жира, поверх самих банок. Во внешнем кармане рюкзака нашлись две газеты «Известия» сложенных так, чтобы при необходимости, можно было оторвать от них клочок бумаги, на подтирку. Охотники после этого показались мне настоящими гурманами.

Все найденные вещи, в основном продукты, патроны от карабинов, были тщательно просмотрены, и сложены в походный рюкзак одного из погибших. Он оказался гораздо вместительнее обычного вещмешка, и как мне показалось более практичным. Поверх него я увязал собственное байковое одеяло, которое решил оставить, и один из спальных мешков охотников. Выбрал тот, что показался мне более свежим, хотя с виду они были практически одинаковыми. Обычный тонкий брезент, простеганный с ватой в той части, что должна была покоиться на земле, и каким-то пером или пухом в верхней части. Верхние полы мешка запахивались друг на друга, и застегивались на кожаные петли с металлическими пуговицами. Под голову скорее всего предназначался сам рюкзак, но в общем было достаточно удобно и вполне тепло.

Из двух карабинов, выбрал тот, что казался более новым, и судя по нарезам ствола, вполне годным к употреблению. Единственное что сделал, так это со второго карабина снял шомпол, а из приклада достал пенал ершиком и приспособлениями для чистки оружия. И сложил все это в рюкзак. Очень обрадовало наличие компаса в вещмешке одного из мужиков, теперь не нужно было полагаться на случай, а можно было идти, ориентируясь по компасу. Ничего напоминающего карту, не обнаружилось, хотя даже найдись она, вряд ли я смог бы соотнести свое сегодняшнее положение с местом обозначенном на ней. Все это время, я старался двигаться на восток, в сторону Лены, но порой, когда проглядывал солнышко, вдруг оказывалось, что я бреду совсем в другую сторону. Хорошо хоть не кружил на месте, во всяком случае, как сказал один из мужиков семьдесят километров я все-таки прошел.

После того, как переложил все вещи в рюкзак, получилось чуть больше двадцати килограммов, и даже осталось немного свободного места. Подумав, что мои сапоги еще достаточно прочные, сложил их в солдатский мешок, и добавил к остальным вещам. И наконец разобравшись со всем своим барахлом поднялся со своего места, и отправился дальше.

Оставив у догорающего костра все, что я не взял с собою в дорогу, двинулся дальше, не оглядываясь. Тайга приняла меня в свои объятия, словно признав право на существование. С каждым часом лес становился гуще, а снег, глубже. Я шел, ориентируясь по компасу и звездам, которые проступили на потемневшем небе, как холодные, равнодушные светлячки. Я знал, что впереди, сотни километров безлюдной пустоты, усталость станет тяжелее кандалов, но хотя бы за моими плечами имелся некоторый запас продуктов, который не даст остаться голодным. А на плече висел полностью заряженный карабин, способный защитить меня в трудную минуту. Не хватало разве, что лыж, на которых я так и не научился кататься в своей прошлой жизни, и, наверное, поэтому судьба не подкинула их мне и в этой. Но в этой борьбе с природой я обрел нечто большее, чем просто шанс на спасение. Я обрел тишину внутри себя.

Теперь, когда за спиной не было ни лагерных вышек, ни окриков надзирателей, я начал замечать красоту этого сурового края. Величественные кедры, укрытые тяжелыми снежными шапками, казались древними божествами, хранящими тайны, недоступные людям. Я больше не чувствовал себя беглецом, скорее частью этого мира, дикого, безжалостного и бесконечно свободного.