16

Воздух в салоне Боинга, был пропитан запахом дорогого табака, парфюма и предвкушением трансатлантического перехода. Я, устроившись в кресле, листал газету, и предвкушал, как достаточно скоро, подзову стюарда, который развернет мое кресло в горизонтальное положение, и я прикрывшись ширмой, улягусь по удобнее и спокойно засну, на все восемь часов перелета, и проснусь перед самой посадкой в Орли, когда справа от меня через центральный проход устроилось двое.

Женщина постарше была одета по последней парижской моде и как будто сошла с обложки модного журнала. Она сидела с безупречной осанкой, слегка откинувшись на спинку кресла, только чтобы показать, что подобные перелеты для нее далеко не редкость, и она чувствует себя в салоне лайнера, также легко и свободно как в первом ряду на показе мод от Диора. Она была воплощением парижского шика: на ней был костюм из плотного темно-синего шерстяного крепа с приталенным жакетом, подчеркивающим линию плеч, и юбкой-карандаш, которая даже в сидячем положении не теряла своей идеальной формы. На шее поблескивала нитка жемчуга, а на руках были надеты короткие лайковые перчатки цвета слоновой кости. Ее шляпка-таблетка, украшенная крошечной вуалеткой, казалась произведением искусства. Было очевидно, что каждый элемент ее образа, от безупречной укладки волос «холодная волна» до золотых клипс, поблескивающих сапфирами, был тщательно продуман и стоил целого состояния. Она непринужденно оглядывала салон самолета, оценивая находящихся здесь пассажиров, и заранее решая, стоит ли с кем-то из них вообще, заводить какой-либо разговор, или же достаточно будет отделаться парой вежливых слов, и тут же забыть об этом. Она была королевой случайно оказавшийся среди плебеев и прекрасно знала об этом, подчеркивая свою индивидуальность и величие всеми жестами.

Рядом с ней, в таком же кресле, сидела ее дочь. Она выглядела как полная противоположность матери, хотя в их чертах лица угадывалось явное сходство. На девушке было платье из качественного джерси глубокого винного оттенка. Крой был простым, почти строгим: закрытый вырез, длинные рукава и свободная юбка, которая не мялась и позволяла чувствовать себя комфортно в долгом пути. Никаких лишних деталей, никаких броских украшений — лишь тонкий кожаный ремешок на талии и аккуратные лодочки на низком каблуке. Девушка не пыталась выглядеть бедной, ткань ее платья была дорогой, а пошив безукоризненным, но она демонстративно избегала «глянцевого» лоска. В ее образе читалась осознанная позиция: она не хотела быть манекеном, затянутым в корсеты и обремененным аксессуарами. Она придерживалась той самой «золотой середины», где элегантность встречается с функциональностью. В то время как мать олицетворяла собой застывшую моду журнальных страниц, дочь выглядела как современная молодая женщина, которая ценит стиль, но ставит собственную свободу и здравый смысл чуть выше, чем одобрение светской хроники. Впрочем, это нисколько не мешало ей заниматься тем же, что и ее мать, искоса оглядывая пассажиров и вынося свою безапелляционную оценку их вкусам и крою одежды которая находилась на них.

Мать изредка поправляла вуалетку, а дочь, отложив в сторону книгу, задумчиво смотрела на облака, чувствуя себя в своем простом платье гораздо более «настоящей», чем когда-либо в жизни. Они говорили вполголоса, не подозревая, что я понимаю каждое слово. Мой французский, первые слова которого были получены мною в домашнем общении прошлой жизни, усугублены в Морском Кадетском Корпусе и окончательно закреплены в Сорбонне, перешли вместе с моим сознанием и в эту реальность. Правда, если не считать мимолетной беседы, с каким-то французским туристом в Нью-Йоркском аэропорту, последний раз, я говорил по-французски лет тридцать назад. Но эта мимолетная беседа около часа назад, подтвердила, что язык я до сих пор знаю достаточно хорошо, а мой недавний собеседник, услышав мою речь, тут же назвал меня парижанином. Я не стал расстраивать его, сказав, что достаточно долго жил во Франции и учился в Парижском Университете, не уточняя, впрочем, что все это было в прошлой жизни.

— Посмотри на него, — произнесла девушка, едва заметно кивнув в мою сторону. — Этот пиджак… он выглядит так, будто его сшили на Сэвил-Роу, но крой какой-то, прямо сказать, нездешний. Слишком строгий для американца, не находишь?

Мать ответила что-то снисходительное, о том, что вкус, вещь редкая, и что, возможно, этот господин просто не знает, как одеваться для полета в Париж. Я едва сдержал улыбку, спрятавшись за газетой. Мой костюм был сшит в Нью-Йорке, и я считал его верхом элегантности. Не выдержав, я сложил газету и, повернувшись к ним, произнес на чистейшем парижском диалекте:

— Мадемуазель, уверяю вас, этот пиджак сейчас пересекает Атлантику, только потому, что еще не успел добраться до Лондона. И он чувствует себя весьма неловко под вашим критическим взглядом.

Девушка вспыхнула, ее глаза, цвета грозового неба, расширились от изумления. Мать на секунду замерла, а потом рассмеялась.

— По вашему выговору, такого не скажешь. — Добавила она.

— Увы, в Париже я был, будучи ребенком, а язык, как и все остальное, досталось мне от родителей. Отец, в свое время изучал философию в Сорбонне, и всегда считал французский, одним из самых поэтичных языков мира, именно на котором и следует признаваться в любви.

— Да, вы, поэт, молодой человек!

— Увы, нет. Стихосложение не мой конек…

Так началось наше знакомство, которое растянулось на все восемь часов полета. Мы говорили обо всем, причем, так вышло, что разговор в основном происходил с девушкой: о джазе в Нью-Йорке, о разочаровании в послевоенной моде и о том, как сильно она скучала по запаху свежего багета на рассвете. Когда шасси самолета, коснулись бетона в Орли, я уже знал, что не хочу, чтобы этот разговор заканчивался. Мы обменялись адресами, и следующие недели в Париже превратились в калейдоскоп из прогулок вдоль Сены, кофе в «Ле Дё Маго» и случайных прикосновений, от которых перехватывало дыхание. Это было то самое чувство, легкое, как весенний ветер, и глубокое, как сама Сена.

За эти дни мы многое узнали друг о друге, неожиданно выяснилось, что мы с нею полные тезки, она так же, как и я носит имя Александра, а ее отца звали Николаем. Правда в отличии от моей прежней семьи, она была не из дворян, а из купеческого сословия, хотя, если учитывать жизнь на Аляске, то моя семья тоже занималась и рыболовством, и промышленностью, а титул всего лишь позволял иметь собственные земли в Александровском архипелаге. Поэтому я не стал заострять на это внимания, а просто сказал, что мои ныне умершие родители были в свое время связаны с Русско-Американской Компанией, и продолжили свою деятельность в другом качестве, после того, как Аляска оказалась проданной США. Я же, хоть и родился уже в Америке, но сумел сохранить русские корни. И русский для меня так же близок и доступен, как французский или английский языки. Подобный ответ ее вполне устроил, и похоже не только ее, потому что меня достаточно добродушно принимали в доме ее матери. Все говорило о том, что наши встречи, рано или поздно закончатся у алтаря православной церкви, и честно говоря меня эта мысль посещала довольно часто.

Но жизнь вносила свои коррективы. У меня были обязательства, которые нельзя было отложить. Мой бизнес требовал личного присутствия, и через две недели мне пришлось сказать ей:

— Мне нужно уехать. В Германию.

Она смотрела на меня с легкой грустью, пытаясь понять, что может быть важнее наших встреч.

— Моя семья, всегда была связана с морем. Именно поэтому, я желая продолжить семейные традиции, хочу купить рыболовный траулер, — попытался объяснить я причину своего отъезда, чувствуя, как нелепо это звучит в романтическом Париже.

— Траулер? — она улыбнулась, и в ее глазах промелькнула искра. — Ты будешь ловить рыбу в Северном море, пока я буду ждать тебя здесь?

— Я вернусь, — ответил я, целуя ее руку. — И этот траулер станет нашим билетом в любое место, куда мы захотим отправиться. А иметь траулер и ловить рыбу, это несколько разные понятия. А вообще, я бы предпочел скорее теплые моря, если конечно ты не будешь против этого.

— Ты делаешь мне предложение? — Александра чуть склонила голову набок и подняла на меня свой взгляд.

— Только об этом и мечтаю. Но, прежде чем, произнести эти слова, хотелось бы заложить прочную основу, будущих отношений, думаю купленное судно, и налаженное дело, станет неплохой основой, для нашей семьи, если конечно ты дашь мне свое согласие.

— Я, подумаю…

Я уезжал в серый, деловой Гамбург, но все мои мысли оставались в Париже, где в квартире на Севастопольском бульваре меня ждала девушка, которая когда-то так неосторожно раскритиковала мой пиджак. Но жизнь диктовала свои условия. Мои дела требовали присутствия в Гамбурге. Поезд тронулся, увозя меня в сторону Германии, но мои мысли остались там, в Париже, с девушкой, которая с первого взгляда научила меня, что даже самый крепкий траулер, ничто по сравнению с тем, что зарождается в сердце. Ночью, уснув под стук колес в международном вагоне поезда увидел сон, который заставил ненадолго окунуться меня, в первую жизнь. В нем я вновь пережил встречу с первой супругой, произошедшую еще в армии. Вспомнились письма, которые я отправлял ей почти каждый день, и мимолетные встречи в увольнениях, прогулки по городу, или время, проведенное в квартире ее родителей. Последовавшее за всем этим предложение руки и сердца, переезд в Ташкент. А под самое утро, измена жены, и то, как она была поймана на месте «преступления».

К утру я приехал в Гамбург, заселился в отель, долго не мог найти себе места, вспоминая яркие ночные видения. Обычные сны забываются, стоит только открыть глаза, этот же сон, сопровождал меня, в течении всего дня, незримо присутствуя в моем сознании, чем бы я не занимался. Поэтому пришлось на время отложить все намеченные дела, и попытаться, как-то успокоиться. Следующая ночь в отеле привнесла что-то похожее. Передо мною вдруг промелькнули некоторые разговоры, касающиеся моей супруги, ее беседа со мной, перед самой демобилизацией. И некоторые оговорки, на которые тогда я просто не обратил внимания, а сейчас эти слова, неожиданно обрели ярко выраженный смысл, говорящий явно не в пользу Татьяны. Утром я проснулся разбитый донельзя, и хотя старался отринуть подобные мысли, погрузившись в работу, они приходили снова и снова. Вторая ночь в Гамбурге, и все тот же сон, заставили меня вскочить с ложа, выпить стакан местного шнапса, и долго стоять у приоткрытого окна, несущего в номер холод и сырость протекающей через город реки Эльбы. Успокоившись, я наконец уснул, и тут же увидел свою тетушку Ольгу Борисовну, ее сватовство моей будущей супруги, и тот доклад, от которого я тогда всеми силами отмахивался, но был вынужден выслушать от начала и до конца. В нем, моя любимая тетушка, заменившая мне когда-то мать, подробно рассказала о семье будущей супруги, которую на выбрала мне в жены, обо всем, что эта семья имеет в наличии и приданом, которое вольется в средства моей семьи после бракосочетания. Все эти сны явно намекали на то, чем я должен озаботиться в самое ближайшее время, чтобы после не кусать локти, когда обратной дороги уже не окажется.

Как и в прошлой жизни, вначале я попытался отринуть все эти мысли в сторону. Та, первая встреча в самолете, казалось решает все вопросы, и удаляет сомнения. Безукоризненные манеры, дорогая одежда от куютюрье, какие еще требуются доказательства состоятельности. Вспомнил, встречи, прогулки при луне, прогулки по Монмартру, разговоры со своей возлюбленной, все говорило о чистой незамутненной любви, и мне хотелось отбросить прочь все сомнения и окунуться головой в это чувство. И наверное так бы все и было, но оставив на время в стороне эти встречи, и погрузившись всеми мыслями в создание собственного корабля, я поневоле, начал осмысливать все эти встречи и разговоры с некоторой долей здоровой критики. И в некоторых словах моей подруги, вдруг обнаружил какую-то недосказанность. Что-то неуловимое, но казалось очень важное, полунамеки, взгляды, легкое прикосновение к некоторым темам, которые казалось, должны были быть совсем не интересны, молодой девушке, но тем не менее были затронуты.

Уже на следующий день, я отложил в сторону все дела, добрался до одного из Детективных агентств, которые занимались щекотливыми делами подобного рода, и сделал заказ, на проведение расследования, в отношении Анны Ивановны Ильм — матери Александры, и ее дочери Александры Николаевны Тарасовой, проживающих в Париже. И честно говоря, то напряжение, которое давило мне на нервы все это время, почти сразу же отпустило меня, и я смог спокойно продолжить заниматься проектом моего будущего траулера, уже более осознанно вчитываясь в предоставленные мне бумаги, и обсуждая оборудование, которое будет установлено на корабль.

Дни в Гамбурге пролетали в вихре работы и переговоров, и хотя по моей просьбе и было задействовано детективное агентство, но даже это не могло полностью заглушить голос, что звучал в моей душе — голос Александры, Саши, Сашеньки, как я мысленно называл ее имя, в своем сознании. В шуме верфей и запахе смолы я искал ее образ, ловил в памяти каждую улыбку, каждый взгляд, словно они были якорями, удерживающими меня от полного погружения в рутину. Корабль медленно обретал форму, его стальной корпус становился все более реальным, но сердце мое оставалось в Париже, на берегах Сены, где мы впервые встретились.

Письма, которыми мы обменивались, были как мосты через расстояния и время. Ее слова, легкие, как весенний ветерок, приносили мне утешение и надежду. Она писала о своих прогулках по бульвару, о новых книгах, которые читала, и о том, как каждый день училась видеть мир иначе, благодаря нашему знакомству. Я же рассказывал о прогрессе на верфи, о том, как каждая деталь траулера, от рулевого управления до кают, создавалась с мыслью о том, что однажды мы вместе отправимся в плавание.

Время шло, и вот настал день, когда корабль был практически готов. Оставалось совсем немного, и мое присутствие на верфи уже не было столь необходимым. Его блестящий корпус отражал серое небо Гамбурга, словно обещая новую жизнь и новые горизонты. Я стоял на палубе, ощущая под ногами вибрацию мощных двигателей, и в душе, трепет ожидания. Этот траулер был не просто судном, он был символом моего стремления к свободе, к тому, что лежало за пределами привычного мира. Письмо от Саши пришло в тот же день. Ее почерк казался особенно нежным, словно она пыталась вложить в каждую строчку частичку своего тепла. Она писала, что ждет меня в Париже, что мечтает о том дне, когда мы вместе отправимся в плавание, оставив позади суету и шум больших городов.

И вдруг пятого мая 1957 года, в номере моего отеля раздался телефонный звонок, и на другом конце провода, раздался мужской голос, который сказал, что может посвятить меня во все нюансы порученного ему дела. Я тут же сорвался со своего места, перенеся на другой день, все запланированные ранее дела, и отправился в контору агентства. И услышанное здесь, повергло меня в шок. Я уже готов был обвинить детективов в предвзятости, фальсификации данных, или чем-то еще, но каждое слово человека, беседующего со мной было подтверждено или оригиналами, или заверенными нотариусом копиями документов, вырезками из газет, с указанием конкретной даты заметки, стенографиями бесед с конкретными людьми и некоторыми фотографиями. И все это говорило далеко не в пользу моей невесты и ее матери.

Неожиданно выяснилось, что Ильм, не девичья фамилия матери, а фамилия мужа, отца Александры. И что фамилия Тарасова, которую носила Саша, на самом деле ее фамилия от первого брака, о котором не было произнесено ни слова, за все время нашего знакомства. Правда он был официально признан не состоявшимся, из-за гибели супруга в автомобильной аварии, но почему в таком случае моя невеста носила его имя, было не понятно. Впрочем, разъяснение было получено. Оказалось, что последнее судебное решение, касающееся возможного наследства со стороны несостоявшегося супруга, было вынесено совсем недавно, и далеко не в пользу Александры Николаевны, и девушка просто не успела вернуть свою прежнюю фамилию.

Когда-то семья Ильм, занимала довольно высокое место в купеческой иерархии. Фридрих Петрович Ильм отец Николая Фридриховича, родителя моей невесты слыл довольно состоятельным купцом-миллионщиком из Петербурга. Предчувствуя будущие потрясения России, еще в 1905 году, сразу после Первой Русской революции, вывел свои капиталы за границу, и смог сохранить свое состояние, позже переданное сыну. Сам Николай Фридрихович, встав на место отца, занимался торговлей пушниной, имел доли в промышленных производствах США, Италии и Французской республики. В его распоряжении имелось несколько пароходов, занимающихся перевозкой товаров через Атлантику. Имел недвижимость не только в Париже, но и на Лазурном берегу Франции, в Афинах и Нью-Йорке. Одним словом, живи и радуйся.

Вторую мировую войну, семья пережила, находясь в эмиграции в США. Но почти сразу после ее окончания, вернулась во Францию. И хотя из-за боевых действий понесла некоторые убытки, довольно скоро начала возвращать свое прежнее положение, уверенно двигаясь вверх, если бы не нелепая смерть Николая Фридриховича Ильма, случившаяся из-за взрыва парового котла, во время инспекции одного из принадлежащих ему производств. С этого дня, все пошло наперекосяк. Его супруга и дочь, никогда не вникали в то, что касалось работы их мужа и отца, и привыкли жить на широкую ногу, обращая внимание скорее на моду, приемы, балы и рауты. И разумеется все, что наживалось в течении нескольких поколений, было спущено за какие-то десять лет.

Сейчас состояние семьи Ильм, имело уже отрицательный баланс. От былого величия семейной Империи осталось совсем немного. В их распоряжении имелось две квартиры, одну из которых на Севастопольском бульваре занимала моя невеста, другую неподалеку от оперного театра Гарнье, на бульваре Капуцинов — ее мать. Кроме того, в распоряжении матери имелась сорокапроцентная доля, в довольно популярном ресторане русской кухни «Ше Микей», и два пакета акций автозавода «Рено» по двенадцать процентов каждый. При этом сами акции были оформлены так, что продажа их другому лицу была невозможна. Это был своего рода «майорат», оставленный главой семейства. Хотя и здесь был найден выход из положения. Акции хоть и продолжали числиться за Александрой Николаевной и ее матерью, но их доход был заложен на пять лет вперед. И до 1962 года, вряд ли могли быть возвращены, из-за отсутствия средств, на их счетах.

Выяснилось, что я познакомился с этой семьей в тот момент, когда они возвращались из Нью-Йорка, где продали принадлежащую им недвижимость, причем большая часть полученных средств, тут же ушла, на покрытие текущих долгов.

— Сейчас за семьей Ильм числится задолженность в размере девяноста восьми миллионов семисот сорока тысяч франков, что с учетом инфляции и нынешнего курса составляет примерно двести тысяч долларов США. И согласно последнему решению Кассационного суда четвертой республики, если до конца года, этот долг не будет погашен, семью ждут не самые лучшие перспективы. Недвижимость, принадлежащая семье в Париже, и доля в вышеуказанном ресторане, покрывают едва ли пятую часть общего долга. Одним словом, они банкроты, без каких-либо надежд на будущее.

Меня добило заключение от известного госпиталя «Сальпетриер» — одной из старейших и крупнейших больниц Парижа, в котором говорилось о том, что моя будущая супруга физически неспособна иметь детей, в следствии травмы, полученной из-за падения с балкона второго этажа в шестнадцатилетнем возрасте.

Оплатив работу детектива, и забрав все приготовленные для меня документы, я покинул контору, и после долгого времени сидел в номере отеля, думая о своем будущем. И честно говоря, не находил в нем места для Александры. Все предоставленные мне бумаги, говорили скорее о том, что семья ищет все возможные пути, только чтобы выбраться из долговой ямы. Это подтверждалось еще и бумагой, где говорилось о недавно, буквально около полугода назад, расторгнутой помолвкой, между Александрой Тарасовой и Франсуа Эстеном Грифф, племянником Теодора Антуана Эмиля Грифф — французского модельера и дизайнера модной одежды, а также костюмов для театра и кино, которая должна была состояться буквально через две недели после гибели супруга моей невесты. О какой любви можно было вести речь, если девушка, готова на все, чтобы сохранить свое текушее положение и расплатиться с долгами, не обращая внимание на то, как на это посмотрят в обществе. Сомнения, в искренности ее чувств по отношению ко мне, все более превращались в уверенность тонкого рассчета.

Решив быть до конца честным перед девушкой, которую любил и хотел, чтобы она стала моей женой, я набрал ее номер и услышав в телефонной трубке ее голос, задал один единственный вопрос:

— Почему ты не сказала мне о долге, который висит над твоей семьей?

Честно говоря, я ожидал всего, что угодно, но только не того, что услышал. Во ответ на меня посыпалась площадная брань, и обвинения в корыстности моих побуждений в ее отношении. Ее слова, звучавшие в трубке телефона, спустили меня с небес на землю. По всему выходило, что Александре, совершенно не нужен был я, нужны были только средства, которыми я располагаю, и которые пойдут на уплату ее долгов. А после… у меня перед глазами вдруг «во всей красе» появилась картина автомобильной аварии, что произошла с ее супругом, которая вполне могла случиться и со мной, в недалеком будущем. Когда вдруг станет ясно, что большего от меня взять невозможно.

Я молча положил трубку и следующие несколько дней не находил себе места, пытаясь понять, как можно существовать с такими мыслями о будущем, как моя несостоявшаяся супруга.

Через неделю, со мной связались представители верфи, и доложили об окончании постройки судна. К этому времени, через Морское кадровое агентство, уже была нанята команда, предназначавшаяся для работы рыболовного-морозильного траулера, и после подписания всех необходимых документов, судно вышло в море.