В комнате я запер дверь, сдвинул стол и поднял половицу. Мое тайное место, конечно, было так себе, но лучше я пока просто не нашел.
Шифровать одноразовым блокнотом — работа тупая и злая. Буква в число по таблице, число плюс цифра гаммы, десятки долой, записал, следующая. Ошибёшься в одном знаке — дальше поедет всё, и на том конце получат кашу. Я разложил перед собой черновик в интерфейсе, тетрадь блокнота, лист бумаги для колонок цифр, и начал фигачить.
Час. Второй. Пальцы деревенели, в глазах поплыло, гамма кончалась на одной странице, и я переворачивал на другую, помечая ногтем, где остановился. Больше всего я боялся сбиться со счёта страниц: повтори гамму дважды — и вся невскрываемость летит к чёрту, любой приличный дешифровальщик разложит тебя по полочкам. К половине первого лист был исписан пятёрками цифр от края до края, с обеих сторон.
Черновик я убил — в интерфейсе, одним касанием, и очень порадовался, что не на бумаге. Бумагу пришлось бы жечь, а печки у меня нет.
Половицу на место. Блокнот туда же, к ТТ. Наган на ремень, шинель, фуражка, отцентровать.
Дневальный на тумбочке вскинулся из полудрёмы:
— Товарищ командир…
— Не ори, разбудишь взвод. — я забрал у него фонарик, ключи от казармы — Иду посты проверять
И это была чистая правда. Я действительно пошёл проверять посты — по всем трём, не халтуря, потому что если утром кто-нибудь спросит, где был взводный ночью, ответ должен быть один, простой и подтверждаемый десятком свидетелей.
На КПП возле ворот прохаживался Кожемяка из третьего отделения, я спросил все ли тихо, на что меня заверили, что все спокойно. Потом был военный склад в конце городка и закончил я у штаба.
Тут я задержался дольше. Обошёл здание кругом, вроде как проверяя, светят ли где окна, и убедился, что не светят нигде. Постовой стоял с фасада, у крыльца, и с фасада ему было видно ровно то, что видно с фасада, — то есть плац и дорогу. Зады здания, проулок между стеной и дровяным сараем, — не его епархия.
— Замёрз? — поинтересовался я у Цыганкова, который дежурил тут ночью
— Никак нет, товарищ командир. Отличная погодка! Дальше вообще жара будет, летом тут тяжко…
— Какой год служишь?
— Второй. Думаю, на сверхсрочную остаться.
— Правильно думаешь! Мне во взводе сверхсрочники нужны. Призывники что? Отслужил и ушел на дембель. Учил ты его, не учил…
— Это так.
— Сколько до смены?
— Час еще.
— Ладно, бди!
Я ушёл в темноту в сторону казарм, прошёл шагов сорок, свернул и вернулся другой дорогой — за сараем, в проулок, куда не доставал ни один фонарь.
Окно поддалось сразу. Створка пошла беззвучно — вечером я недаром её качал.
Внутри было темно, свет я понятное дело, не зажигал, работал на ощупь и по памяти: четыре шага через коридор, стеллаж, отогнутый ремешок — станция снялась одним движением, как и было задумано. Дальше по коридору была еще одна кладовка, без окон. Туда я протянул провода, закрыл дверь. И только тогда смог включить фонарик. Клеммы, провода узловой антенны, питание… Наушники.
Эфир ожил и зашуршал в уши далёким прибоем.
Настройка по волномеру. Стрелка легла в правильное положение. Я посмотрел на часы — без четырех минут час, начал отсчитывать секунды. Потом чертыхнулся, обозвал себя идиотом. Внутри интерфейса же есть часы!
Час ноль-ноль.
Я взялся за ключ.
Позывной. Пауза. Позывной. И — пошли пятёрки. Точка-тире, тире-точка, рука сама, я только читал с листа, водя по строчкам пальцами. Передавал медленно, разборчиво, как учили: лучше медленно и один раз, чем быстро и трижды. Через каждые двадцать групп — короткая пауза, чтобы тот, кто принимает, успевал.
Ключ щёлкал сухо и, как мне казалось, оглушительно на весь узел.
Двадцать минут. Сорок. Пальцы отваливались, шея ныла, лист кончался.
Я дожал до конца. Отбил конец передачи и снял наушники. Фууух.
Тишина в комнате стояла такая, что было слышно, как за стеной в аппаратной тикают настенные часы. И только теперь, когда руки уже сами сворачивали провода, в углу зрения проступило — тихо, буднично:
Задание «Голос из тени». Этап пройден: связь установлена, передача принята адресатом. Начислено: 40 трудодней.
Первый самостоятельный сеанс радиосвязи. Получен навык «Шифровальщик» — 1. Навык «Радиодело» — 1→ 2.
Открыто: ручное шифрование одноразовым блокнотом — скорость и точность повышены. Открыто: развёртывание и настройка полевой радиостанции по нормативу.
Кошелёк: 55 трудодней.
Я сидел на холодном полу, в темноте, с наушниками на шее, и беззвучно ржал.
Сорок! Вечером я отдал Тиму сорок девять и ходил нищим, как студент. А вернулось — сорок, и сверху два навыка, из которых один я честно заработал горбом за три часа над таблицами, а второй мне, считай, подарили за то, что умею крутить ручки по наставлению. Вот и весь бухгалтерский баланс сегодняшней ночи: игра не платит за знание. Игра платит за то, что ты с этим знанием сделал.
Ладно, разрабы. Признаю, это цепляет! Хочу еще трудодней…
Отключил, свернул, вернул станцию на стеллаж, накинул ремешок, как было. Лист с шифровкой сунул за пазуху — сжечь утром. Присел у окна, взялся за раму.
И тут снаружи услышал голос
— … ну и как, стоишь?
Мягкий, тёплый, чуть певучий. Шалва Ираклиевич обходил свои владения — в час ночи, в предпраздничную ночь, когда весь полк спит.
Я замер с рукой на раме.
— Так точно, товарищ начальник особого отдела! Стою.
— Молодец, дарагой, стой. — Шаги. Совсем близко, вдоль фасада. — Скажи, а начальство ночью проверяло посты?
— Так точно. Командир взвода Ковалёв проверял.
— Ковалёв… — Пауза. Долгая. Я стоял, не дыша, и слушал, как в этой паузе особист что-то для себя решает. — А давно?
— С полчаса как. Может, поболе.
— И куда пошёл?
— К казармам, товарищ начальник. Вон туда.
Ещё пауза.
— Ладно, служи, боец. С праздником тебя наступающим.
— Служу трудовому народу!
Шаги прочь.
Я досчитал до трёхсот. Потом вылез, притворил плотно створку и пошёл к казармам той самой дорогой, которую назвал часовой. Перед этим посмотрел индикатор риска. Нет, он не поднялся. Так и висел троечкой.
С Шалвой я не встретился.
Небо на востоке уже отходило от черноты к грязно-серому, когда я, не раздеваясь, лёг поверх одеяла. Сон свалился мгновенно, как выключили.
А разбудил меня марш.
Полковой репродуктор на плацу с шести утра гремел песнями на весь городок — бравурно, торжественно. Двадцать третье февраля. Зарядки сегодня не было — праздник, послабление. И завтрак был не завтрак, а событие: белый хлеб, масло сливочное куском, каша манная, чай сладкий до неприличия, аж с двумя кусками сахара и по всей столовой стоял довольный гул, какой бывает у людей, которых накормили лучше обычного.
Я подсел к своим артистам.
— Ну как, выспались? Готовы работать?
Цыган изобразил лицом такую сосредоточенность, что стало ясно: помнит всё и уже репетирует в голове.
— Сверху, снизу, тычком, — забубнил Ткач, загибая пальцы-сардельки. — Потом винтовка. Укол длинный, я по линии иду, вы уходите, я лечу…
— Летишь как?
— Головой к трибуне, ногами от трибуны, — отчеканил он. Гордо так. Человек постиг режиссуру.
— Правильно. Чтобы начальство все видело. Цыганков?
— Ни шагу от плана, товарищ командир! — Цыган прижал руку к сердцу. — Отсебятины ноль!
— Смотри мне.
— Да что вы всё на меня, — обиделся он вполне искренне. — Я ж понимаю.
За окнами столовой протяжно взвыл клаксон. Потом второй. Я вытянул шею: по дороге от ворот, поднимая пыль, шли три легковые машины и полуторка следом, и на переднем крыле головной трепыхался красный флажок.
«Дивизия» приехала.
Машины встали у штаба. Полк уже строился на плацу — роты выравнивались, старшины бегали вдоль шеренг, поправляя, одёргивая. Мой взвод был еще на суточном дежурстве, поэтому я двинулся в сторону начальства. Вопреки армейской пословице, которая предписывала быть поближе к кухне и вообще не отсвечивать.
Из головной машины вылез комдив.
Григоренко Афанасий Ильич. Уровень 28. Роль: командование стрелковой дивизией. Отношение: не определено.
Невысокий, плотный, с седым ёжиком под фуражкой — он двигался неторопливо, а свита текла за ним, как хвост за кометой: начальник политотдела дивизии, какие-то еще военные. И Гуляев!
Его я узнал сразу, козырнул издалека, привлекая внимание. Он покивал, приложил палец к губам, кивнул на комдива. Тому докладывался Олейник. Тоже с небольшой свитой. Особист, начштаба, командир 1-й роты.
Тем временем, из полуторки выгружался оркестр. Настоящий, дивизионный, при трубах и большом барабане, — музыканты строились у трибуны, дули в мундштуки, разогревая медь.
Олейников повел комдива показывать полк, Гуляев ловко отделился от свиты и оказался возле меня.
— Ковалёв.
— Здравия желаю, товарищ начальник разведотдела.
— Как ты тут? — Гуляев осмотрел меня с ног до головы — Выглядишь плохо, круги под глазами. Олейников заездил?
— Никак нет, тренировались перед вашим приездом много. Взвод принял.
— Это я и без тебя знаю, мне комполка уже доложил. — Уголок рта у него дёрнулся. — Я про другое спрашиваю. Как ты тут?
Я понял, про что он. Про особиста, про полк, про то, как встретили пришлого краскома с бумагой из Разведупра и без единого дня командирского стажа.
— Прощупывают, — сказал я так же, глядя прямо. — Особый отдел проявил внимание. По-доброму, за столом.
— Шалва? — Гуляев чуть заметно кивнул. — Он всех прощупывает, работа такая. Ты ему не перечь и не заискивай, он и то и другое чует. — Пауза. — Станцию освоил?
— Так точно, провел занятия.
— Шифры пришли?
— Пакет у начальника узла, опечатан.
— Добро. — Гуляев еще раз скользнул по мне взглядом, коротким, оценивающим. — Худой ты какой-то стал, Ковалёв. Не спишь?
Внутри у меня что-то ёкнуло. Вот же прицепился, как клещ. Хуже Шалвы.
— Хозяйство принимал, товарищ Гуляев, потом суточное дежурство взвода.
Надо его переключить на что-нибудь.
— Матвей Кузьмич… Я когда дела принимал, обнаружил в сейфе секретную переписку с… бывшим начальником разведотдела.
Гуляев явно напрягся.
— И?
— Хотел бы сдать в дивизию по описи. А там уже решайте сами.
— Ладно, зайду к тебе во взвод, тогда и передашь.
— Спасибо!
И отплыл к свите так же незаметно, как появился.
Дальше пошло все по накатанной. Комдив поднялся на трибуну — свежие сосновые доски скрипнули, — за ним политотделец, Олейников, Плахов, комиссар Шведко, весь предпраздничный иконостас. Гогоберидзе на трибуну не полез, встал внизу, сбоку, откуда одинаково хорошо видно и строй, и тех, кто на трибуне.
Речи были такие, какими им положено быть. Семнадцать лет Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Молодая Советская республика. Империалистическое окружение, обострение классовой борьбы, происки троцкистско-зиновьевских выродков. Бдительность, неустанная учеба, дело Ленина/Сталина. Политотделец говорил долго и с подъёмом, комдив — коротко, без бумажки, отмахивая фразы рукой и его слушали внимательнее: чувствовалось, что человек говорит своими словами.
Потом дирижёр взмахнул рукой, и оркестр грянул «Интернационал».
Вот тут меня и накрыло — второй раз в жизни.
Строй запел. Тысяча глоток полка, вразнобой начали и на втором такте сошлись, и над плацем поднялось то самое, тяжёлое, гудящее, от чего мурашки идут по хребту, хочешь ты этого или нет.
Объект высокой идеологической значимости: воинский ритуал. Получен эффект «Общее дыхание» (24 часа). Отношение личного состава повышено. Убедительность в разговорах с представителями власти повышена. Внимание: эффект вторичен и слабее полученного ранее у объектов высшей значимости; постоянных прибавок не даёт.
Слабее Мавзолея. Ну да, кто бы спорил. Там был мёртвый бог под стеклом, здесь — живые люди в строю.
…Весь мир насилья мы разрушим
До основанья, а затем
Мы наш, мы новый мир построим —
Кто был ничем, тот станет всем!